Жутко хотелось спать. Я пересела назад, поджала ноги и заснула. Потряхивало, сквозь сон просачивался Дидюля, а потом звуки стихли, и я наконец погрузилась в темноту и покой… Пока не зазвучали голоса. Хлопнула дверца, еще одна, я с трудом разлепила веки, приподнялась на локтях и прищурилась от слепящего света прожекторов. Мы стояли на КПП, вокруг машины кружил мордатый таможенник, как гиена вокруг раненого буйвола.

— Капот открываем, багажник открываем.

Он зашуршал пакетом.

— Тут у нас что?

— Еда, — ответил отец, раскрыл пакет.

Мордатый цапнул пару бабушкиных инжирин, одну заглотил, как пеликан, разом, вторую пока оставил.

Меня всегда пугали милиция, а позже — полиция, налоговая, высокопоставленные охранники и вахтеры, в общем, все те упыри, которые в нашей стране работают не для того, чтобы помочь, а чтобы обобрать до нитки и не просто состричь шерсть с баранов, а снять ее вместе с кожей. Этот был как раз из таких, он смотрел на папу, как на копилку, искал, к чему докопаться, даже аптечку проверил.

Пришло время проверять документы. Таможенник внимательно их изучал, сверял номера на машине, заглядывал мне в лицо, спасибо, фонариком не светил. И тут до меня дошло, что нужно разрешение матери на вывоз меня за границу! Нотариально заверенное. И поняла, что нас могут и не выпустит. Или в нулевых не нужно ничего? Или они потрошат только граждан России: «Ну дай хоть что-нибудь».

Однако я ошиблась. Таможенник все-таки докопался, что вдруг я не папина дочь, что надо все это хорошенько проверить, и он не может меня выпустить.

— Идемте в кабинет, — сказал он.

Ну все, там его начнут прессовать, и придется откупаться, а если нет, развернут, и накрылась наша поездка.

За нами стояли еще четыре машины. Папа обреченно проговорил:

— Лёся, побудь пока здесь…

Не знаю, что на меня нашло. Я выскочила из машины и заголосила:

— Дяденька, пожалуйста, отпустите нас! У нас совершенно нет денег для взятки! Отпустите, я бабушку пять лет не видела! — Я брякнулась перед ним на колени. — Хотите, бусики отдам вот эти? Ну пожалуйста, не трогайте нас, мы бедные, пощадите! Нам очень надо ехать! — Для пущей убедительности добавила: — Христом Богом молю! Хотите, вещи мои заберите, но отпустите папочку.

Таможенник кашлянул, беспомощно посмотрел на напарницу, дебелую тетку с лицом, будто бы состоящим только из щек, она стояла в тени фонаря и лузгала семечки.

— Тетенька, скажите ему! — причитала я. — Мы бедные. Он жестокий, а вы — человечная. Отпустите нас к бабушке в Пензу!

Таможенник отступил от меня, сунул папе документы и буркнул:

— Езжайте.

— Спасибо, — сказала я спокойно и поднялась с колен. Оттерла их от грязи.

Папа смотрел… с испугом, что ли. Я вернулась на заднее сиденье, разлеглась там. Папа завел мотор. Нам предстоял еще один пункт досмотра, и заранее было страшно.

— Ты что устроила? — наконец проговорил папа. — Мне было за тебя стыдно.

— Если бы не это представление, ехали бы мы сейчас назад, а я хочу увидеть бабушку. Тебя бы сейчас запугивали, выбивали деньги, и ты отдал бы последнее, а так сэкономили.

Помолчав немного, папа начал жаловаться, что в стране не будет порядка и хорошей жизни не потому, что у власти воры и сволочи, а потому, что все начинается с мелочей: с такого вот таможенника-вымогателя, вороватого мента, хама в очереди, кондукторши, издевающейся над школьником, забывшим проездной. Если этим людям повезет, и они поднимутся, то станут достойной заменой тем, кто сосет нашу кровь сейчас.

Возмущение изливалось из него аж до российского таможенного пункта. Я мысленно перекрестилась и приготовилась давать представление, но тут все прошло на удивительно спокойно. Таможенник наметанным глазом определил, что много из нас не вытрясти, поинтересовался, куда и зачем мы едем, пожелал хорошего пути, и я не удержалась, угостила его инжиром.

Под папины возмущенные речи о таможеннике, который придрался вообще ни к чему, я уснула на заднем сиденье, думая, что скоро мы остановимся в придорожной гостинице и передохнем, но папа решил не останавливаться, и проснулась я перед рассветом, когда туман стелился по полям, будто ватное одеяло, впереди розовело небо, а позади, на западе, было темно-серым.

— Почти приехали, соня, — сказал папа. — Еще минут сорок, и мы будем пить чай с бабушкой на кухне.

— Так рано же, — проговорила я, жадно озираясь по сторонам.

— Забыла, как рано начинается день в деревне? — откликнулся папа.

Маленькая девочка, живущая во мне, радовалась и хлопала в ладоши: настоящее путешествие! В той жизни его не было, а в этой есть! Какое тут все другое: холмы-просторы-поля-поля-поля!

Дорога то взбираясь на пологие возвышенности, то ныряла в неглубокие ложбинки. Пыльная серая лента терялась вдали, растворяясь в золотистом мареве над полями. В высокой траве на обочинах то и дело вспыхивали пятна полевых цветов. Лёгкий ветер перебирал колосья, и казалось, что по полю бегут золотистые волны. Вот он, знакомый поворот, маленький магазинчик у дороги, детский садик и полузаброшенное здание элеватора. До боли родные места! Именно сюда я планировала вернуться в прошлой жизни, а возвращаюсь сейчас, чтоб все исправить.

От основной трассы к дому тянулась узкая грунтовая дорога. Дом стоял на первой линии, маленький, из потемневших от времени брёвен. Казалось, он вжался в землю, чтобы ветер не сорвал крышу. Резные зелёные наличники на окнах выглядели по-деревенски нарядно. Они помогали отвести взгляд от старых досок под шифером и жестяного козырька, который выполнял функцию навеса.

Ближе к дороге расположился железный гараж с облупившейся краской и хозяйственные постройки. Чуть дальше, ближе к элеватору, темным чудищем горбился старый курятник. Помню, в детстве мне казалось, что там живет нечистая сила, и я делала все, чтобы не ходить туда за яйцами. За сараем раскинулся огород. Какая же здесь земля! Настоящий чернозем.

Помню, когда мы ехали сюда с мамой, она посмотрела на поле и удивленно сказала: «Ничего себе, сколько земли выгорело!» И очень оскорбилась, когда папа ее поправил, объяснив, что это такая почва.

Бабушка всегда говорила, что здесь и палку посади — пустит корни. Так и было. В огороде буйствовало все от стелющихся по земле огурцов и патиссонов, похожих на шляпки поваров, до картошки и помидоров. Картошка с одного куста приносила ведерко клубней. Морковь размером с меч, редис, как редька, укроп, растущий сам по себе, как сорная трава. Просто рай для огородника.

А цветы! Под окнами бабушка всегда высаживала хризантемы и розы, а вдоль забора — разноцветные ирисы. Между ними пряталась календула. Ее в народе почему-то называли ноготками. Никогда не понимала такого сравнения, ведь эти цветы скорее похожи на маленькие солнышки.

Немного поодаль, чуть с боку от дома, росла старая яблоня. Её ветви склонялись низко, обнимая дом, как будто она хотела защитить его от непогоды. Когда яблоки поспевали, то осыпались на землю. Я их собирала в корзинку. Такие мелкие и кисленькие, но мне они казались они безумно вкусными. Бабушка варила из них компот или жарила пирожки. Какие это были пирожки! Прощай, талия! Обязательно попрошу ее пожарить их сейчас.

Под яблоней даже в самый жаркий день всегда было чуть прохладнее. Именно здесь было бабушкино любимое место отдыха— сколоченная папой на скорую руку скамейка, выкрашенная в один цвет с наличниками, год от года он менялся, я помню синий, зеленый и салатовый.

Метрах в ста от дома пролегала железная дорога. Когда по ней шел поезд, дом немного качало, я думала, что он пугается. Не понимала почему, поезда нестрашные, я любила их встречать, выходила в огород и махала рукой машинистам. И какое было счастье услышать приветственный гудок!

Через дорогу простиралось поле с миллионом ромашек, которые цвели вплоть до самых заморозков. Трава там росла высокая, местами почти по пояс, и в ней прятались перепёлки. Чуть дальше виднелся мост через реку с ржавыми перилами. За ним начиналась основная часть посёлка, где шумела жизнь. Там находилась основная часть магазинов, аптеки, больница, школы и даже ЗАГС. А здесь, на окраине, было совсем спокойно. Жизнь текла медленнее, пахла яблоками и пашней, дышала ветром с полей и разговаривала гудками поездов. И время шло медленнее, ограждая дом от лишней суеты. Наш маленький милый домик! Моя детская крепость.

Вот и бабуля.

Она стояла на пороге и смотрела, как машина медленно спускается к дому, будто заранее знала, что мы приедем, и вышла встречать. На ней был старый цветастый платок, чтобы ветер не растрепал седые пряди, и видавший жизнь непонятного цвета фартук, надетый на ситцевый халат. Отчего-то мне вспомнилась цыганка, которая нам гадала. Так, нужно не забыть спросить про альбом.

Бабулечка моя! Добрая моя фея. Я успела, я здесь!

Машина остановилась. Всхлипнув, я бросилась к ней, она заковыляла навстречу, сгребла меня в объятия.

— Аленушка моя, — шептала она. — Выросла-то как, а волосы-то, Господи, какие волосы!

Сколько в ее руках силы и тепла! Она не отпускала меня долго, вдыхала запах моих волос, прижимала к себе сильно-сильно, словно хотела удостовериться в том, что это не сон, что я настоящая. Потом чуть отстранилась и посмотрела своими лучистыми глазами, казалось, в самую душу. Почему-то мне показалось, что она прочитала то, что случилось в городе, и то, что я видела на дороге.

— Ну, здравствуй, моя маленькая девочка со взрослым взглядом, — тихо сказала бабушка— А я-то всё думала: когда же ты приедешь? Уже и не мечтала, так и думала, умру и не увижу.

У меня защемило в груди. Я хотела рассказать ей все и сразу. И про аварию, и про видение, про то, как мне было страшно, но в горле свернулся ком и не давал словам звучать, потому я молча прижалась к бабушкиному плечу, вдохнув запах молока, хлеба и чего-то бесконечно родного, и прошептала:

— Я так боялась, что не успею… Прости, что мы так долго не приезжали.

Бабушка усмехнулась:

— Мама не отпускала? Я понимаю.

Она погладила меня по волосам, оглядела с головы до ног, и вынесла вердикт:

— Похудела. Ну ничего, откормим.

— Бабуль, а пирожки с яблоками будут? Твои фирменные?

— Конечно, будут. И пирог с малиной, и молоко парное! — Она чмокнула меня в макушку.

Подошел папа, обнял бабушку и устало улыбнулся:

— Здравствуй, ма. Прости, что так долго не приезжал.

Последние слова давались папе тяжело, ему было больно, он чувствовал себя виноватым.

— Умаялся? — с пониманием произнесла бабушка.

Он кивнул.

— Сложная дорога, дождь, страшная авария, еще таможенники пускать не хотели. Но ничего, прорвались.

Бабушка кивнула, улыбнулась, и его сгребла в объятия. Хоть и взрослый уже, и целый декан, а все равно он навсегда останется ее мальчишкой.

— Пойдёмте в дом, — сказала бабушка, чуть подталкивая нас вперёд. — Там уже чайник закипел, варенья наварила из черной смородины. Сева, я его специально для тебя приготовила. Твое любимое.

Она так сказала, будто готовилась к нашему приезду. Или она все время готовится, каждый день выходит на порог и ждет, ждет, ждет… От этой мысли стало особенно больно. В той реальности она ушла, не дождавшись.

Дверь открывалась тяжело, с протяжным скрипом, словно дом хотел убедиться, свои ли заходят, можно ли впустить. Переступив порог, я сразу попала на кухню. Здесь пахло дымом, тёплым хлебом и сушёными травами, развешенными пучками под потолком. Массивная дровяная печь занимала весь угол комнаты. Даже сейчас, летом, ее стенки были тёплыми, словно она всю зиму впитывала тепло. А недалеко от нее, как младшая дочка, стояла газовая плита. Такое интересное смешение разных эпох! Тихо посвистывал чайник, выпуская струйку пара, урчал старенький холодильник.

За следующей дверью — просторное помещение, разделенное шкафами на маленькие комнатки-спаленки без окон. В каждой стояла железная кровать с панцирной сеткой, а на ней — подушки в белоснежных, накрахмаленных до хруста наволочках.

В восточном углу комнаты высился иконостас. С резной полки на меня смотрели потемневшие от времени лики святых. Перед ним были выставлены лампады, их огоньки дрожали, отражаясь в остекленных рамках икон. Воздух пах ладаном, воском и чем-то тайным.

Перед иконостасом стоял массивный стол, покрытый льняной скатертью, похоже, самотканной. На ней — резная шкатулка из бересты, небольшое зеркало в потемневшей раме, а вокруг него церковные свечи: тонкие и толстые, новые и наполовину сгоревшие.

Мне захотелось рассмотреть каждую икону. Раньше религия меня не интересовала, в церковь я ходила пару раз на Пасху и один — на Рождество. Сейчас мне стало интересно все, чем жила моя бабушка.

Взгляд остановился на старом молитвослове с потертой обложкой и загнутыми уголками пожелтевших страниц. Я потянулась к нему…

— Всему своё время, — проговорила бабушка за моей спиной.

Я вздрогнула и обернулась. Она стояла в дверях, держа полотенце, и смотрела так, словно пыталась от чего-то меня уберечь.

— Отдохни с дороги, — добавила она мягче, — Нельзя нести суету к иконам. Тут нужен душевный покой, а у тебя на душе гуляют пылевые смерчи. Пусть улягутся.

Я отдернула руку и кивнула, прислушалась к себе: уходить мне не хотелось.

— Мне тут хорошо, — призналась я. — Кажется, они все знают.

Бабушка чуть улыбнулась, и улыбка спряталась в лучиках-морщинках у нее глаз.

— Знают, — согласилась она спокойно. — Да только не торопятся рассказывать. Им спешить некуда. А тебе надо сперва перекусить, размяться, правильно настроиться. Может, и откроется что. А может и не надо это пока тебе.

Она подошла, взяла меня под локоть и повела в кухню:

— Пойдём, — сказала она, усаживая меня за стол. — Сейчас борща налью, да со сметаной домашней. А потом можешь изучать да рассматривать, что хочешь: хоть иконы, хоть собственную душу.

Папа вошёл следом, тихо прикрыл за собой дверь и сел напротив меня. Бабушка поставила перед каждым по тарелке, положила по пирожку, села сама, подперев голову руками. Бабушки есть такие бабушки. Накормить — для них святое.

— Ну, — сказала она тихо, любуясь, как папа с удовольствием уплетает обед, — вот и дома. Пусть теперь всё плохое останется за порогом.

И в этот момент я так и почувствовала: что здесь, в стареньком доме, пахнущем ладаном, с бревенчатыми стенами, с железной кроватью в тёмной спаленке, с иконостасом в углу можно наконец выдохнуть. Все проблемы остались где-то там, далеко. И даже переживания об Эде перестали мучить.

Папа словно почувствовал, что пора оставить нас наедине:

— Мама, огромное спасибо! Сто лет борща не ел. Вкуснотища! Я видел, у тебя двери на сараях покосились совсем. Пойду подправлю. Не могу на это спокойно смотреть.

— Сева, тебе поспать бы! — повысила голос она. — Запрещаю. Иди спи, у тебя глаза красные.

Бабушка пододвинула ко мне чашку с ароматным травяным чаем и поставила рядом блюдце с куском пирога, облокотилась о стол и посмотрела так, что сразу стало ясно: она видит всё, что происходит у меня в голове.

— У тебя внутри целый рой мыслей, — в доказательство к моим догадкам проговорила она. — И все роятся, толкаются, друг на друга кричат, суетятся. Я это даже без слов слышу.

Я хотела возразить, но не стала. Потому что врать ей было бесполезно: она видела насквозь.

— Оставь их в покое, пусть угомонятся. Вот рассядутся по местам, тогда и отделишь зерна от плевел.

— Знала бы я как… Как их угомонить.

— Как-как, вот представь бедлам в доме. Все в кучу свалено на столе: тарелки, ложки, ведра, полотенца, хочется все расставить правильно, упорядочить, да побыстрее, побыстрее. Но от суеты руки дрожат, чашки бьются, кастрюли падают. А если сесть, успокоиться, то вдруг становится ясно, что куда.

— Они не успокаиваются и не успокоятся.

Бабушка тяжело вздохнула. Я всматривалась в ее лицо, вспоминая слова цыганки, что я их кровей. Тонкое лицо в сетке морщин, кожа смуглая, волосы темные, но ведь ничего цыганского! Хотя кто знает, когда они в роду погуляли.

— Ты понимаешь, что больше всего тебя волнует?

Я дунула в чашку чая. Задумалась, кивнула.

— Да.

Бабушка немного помолчала, наконец нашла нужные слова:

— Ты готова в этом разбираться?

— Готова.

Бабушка погладила по голове.

— Бедная девочка, как ты изменилась! Кажется, я поняла, в чем дело. — Дальше она не зашептала даже — зашелестела: — Я все знаю про Марину. С самого первого дня знала, как только увидела ребенка. Не наша кровь.

Раздача промокодов в моем блоге https://author.today/post/929030

Блог только для друзей и подписчиков, таковы правила сайта.