Конечно же, уснуть не получалось, я с усердием мазохиста погружалась в омуты рефлексии, металась от ненависти до отчаянья, проваливалась в полусон, и оттуда меня быстро выталкивали новые сомнения и страхи. Они толпились вокруг кровати, нависали, теребили, душили. Я распахивала глаза, вытирала пот, смотрела на мирно сопящую Марину. Сестра была счастлива и не догадывалась, какая грязь прячется за ее рождением.

Что будет, когда она узнает?

Как отреагирует папа?

Что, черт побери, мне делать с этим знанием?

Моя мать — убийца, она спит с мужчиной лучшей подруги, то есть ворует у своих. Как с этим жить?

Под утро я наконец провалилась в сон, а разбудил меня летний ливень. Он ворвался в утро всей своей летней мощью. Казалось, небо решило смыть с города грязь вчерашней тайны, отмыть каждую улицу, подоконник и крышу. Сначала раздался низкий, тяжёлый рокот, прокатился над крышами, как первый аккорд мощного невидимого оркестра. А следом с неба хлынула вода.

Капли барабанили по жестяному подоконнику, как сотни маленьких барабанов. Вода стекала по стёклам, размывая очертания деревьев и соседних домов. Всё превратилось в дрожащее, переливающееся полотно, нарисованное художницей-природой акварелью.

Ветер подхватывал капли дождя и швырял их в окна наискось, будто хотел пробиться сквозь стекло. Я встала, накинула легкий ситцевый халатик, подошла к окну и открыла форточку. Внутрь ворвался прохладный свежий воздух, в комнате запахло озоном и мокрой травой. Дождь шумел так громко, что заглушал даже мысли. Не нужно было вспоминать вчерашнее и решать жить дальше.

Я глубоко вдохнула влажный воздух и почувствовала, как мысли выстраиваются правильно. Вчерашнее никуда не делось, завязалось под кожей сложным узлом, когда-нибудь придётся его развязать.

В кухне засвистел чайник, значит, папа уже встал. Он всегда любил летние ливни, говорил, что во время дождя город очищается не только от грязи и пыли. Улыбнувшись, я закрыла форточку, чтобы вода не заливала подоконник, и пошла на кухню, где пахло свежим хлебом и чаем. Папа стоял у окна, держа в руках чашку, и смотрел, как ливень барабанит по крышам, поднимая водяную пыль

— Ну что, артистка, — тихо сказал он, не оборачиваясь, будто знал, что я уже здесь. — День начинается не с кофе. Сегодня он начинается с дождя.

Я подошла, встала рядом и положила голову ему на плечо. Он чуть крепче сжал чашку и тихо добавил:

— После такого ливня всегда выходит солнце. Нужно только немного подождать.

И я кивнула. Сейчас слова казались особенно важными и правильными. Солнце обязательно взойдет и нарисует радугу. Но увы, вместо этого вошла мама, уставшая и недовольная. «Опять вы здесь», — читалось на ее лице.

— Ну и чего вставать в такую рань? — проворчала она. — Разбудили меня чайником своим.

Мы с папой продолжили стоять рядышком, пропустив порцию ее гнева мимо ушей. Она демонстративно плюхнулась на табурет и спросила:

— Сева, а что сегодня на завтрак?

Меня покоробило от этого вопроса. Я опередила отца:

— Мама, а сегодня у папы выходной. Мы б очень хотели, чтоб ты нас порадовала завтраком, ведь у тебя отменный вкус. Все на банкете вчера это оценили.

Алла Аркадьевна скривилась от негодования, но сдержалась.

— Хорошо, — проговорила она сквозь зубы— Я себе сварю кофе. А вы возьмите в шкафу булочки и бутерброды сделайте.

«Моя мама варит кофе. Может быть, подождем мою маму?» — всплыло в памяти.

— Мама, а вчера ты во сколько вернулась? — не удержала колкость я. — Константин Леонидович помог стулья расставить?

Мама пригвоздила меня взглядом к стене.

— Конечно. Вы ж все убежали. Я должна была сама их таскать?

Папа сел напротив нее, зажав чашку обеими ладонями:

— Алла, надо было сказать. Я б все сделал. Ты говорила, что их сегодня расставят студенты.

Мама демонстративно закатила глаза и отмахнулась, ставя на плиту турку:

— Я решила сделать все сразу. Какая уже разница.

Мы завтракали молча. Напряжение клубилось над нами и погромыхивало. Папа попытался разрядить обстановку парой шуток, но мать их не оценила. Я выждала паузу и решилась на вопрос, с трудом сдерживая яд:

— Мама, я хорошо отыграла на концерте?

Она посмотрела на меня так, словно я попросила в долг миллион:

— Ну, скажем так, я удивилась.

Я усмехнулась. Конечно, на большее я и не рассчитывала. Папа удивленно поднял брови:

— Алла! Я не понимаю⁈ Тебе сложно сказать правду? Что Алена сыграла блестяще? Для нее это настоящий прорыв! Или ты считаешь, что я настолько никчемный педагог, что не понимаю, о чем говорю⁈

— Да! Сыграла хорошо, — хлопнула по столешнице мать, чуть повысив голос, и обратилась ко мне: — Но что мешало тебе раньше играть нормально? Ты издевалась надо мной? Но за что? Я столько нервов и сил потратила, чтобы добиться результата!

— Боялась тебя, — парировала я, и в голове переделалась колыбельная про волчка: «Как приснится мама вдруг, сразу на кровати круг».

Я впервые видела отца таким. Он спорил! С ней! Его глаза метали молнии, жилы не шее вздулись. Он впервые защитил меня, в открытую встал на мою сторону! Как будто вскрывшийся гнойник тайны дал ему шанс жить дальше. Или все-таки полумистический так называемый эффект сотой обезьяны имеет место быть, только тут достаточно знаний меня одной? Когда идея зарождается или происходит что-то важное, это разливается в ноосфере, ученые делают сходные открытия одновременно, пишутся похожие книги.

Однополярный мир треснул, и мама на мгновенье ослабила хватку:

— Ну, соглашусь, Алена сыграла хорошо. Только не факт, что это не просто стечение обстоятельств. Посмотрим, что будет дальше.

Папа припечатал чашку к столу, расплескав чай на скатерть. Я видела, что он хочет ответить, но сдержался, зная, что никаких аргументов не хватит и бой все равно будет проигран. Он нервно провел рукой по подбородку, встал и ушел на балкон. Снова курит, это плохо. Мама молча пила кофе, наблюдая, как струйки воды рисуют на стеклах замысловатые узоры.

Теперь она для меня — раскрытая книга, мерзкая и жестокая, как писево Де Сада. Стали понятными ее вечное недовольство и придирки.

Что я испытывала к ней? Ненависть? Злость? Брезгливость, как если смотреть на извергнувшийся фурункул. Там, где был гной, теперь пустота, и мне предстоит ее заполнить.

— Ну что ты так смотришь? — передернула плечами мать.

— Как? — поинтересовалась я, подперев голову рукой.

— Как маньяк.

— Мама, ты обещала, что отпустишь меня к бабушке, — спокойно констатировала я, наблюдая за ее реакцией.

— Да, разрешила, — кивнула она, чуть скривив рот. — Хочешь, езжай. Я дам тебе дней десять, но мне никогда не понять, что делать в том хлеву…

Папа, наверное, оттягивал разговор о поездке и еще не говорил с ней.

— Я найду, что делать, — перебила ее я, — Но я хочу поехать с папой.

Я увидела, как загорелись ее глаза — да она обрадовалась! Ведь можно будет не прятаться хотя бы от него!

— С папой? А он согласен? — спросила она строго.

— Ты сомневаешься, хочет ли он увидеть свою маму?

Мать кисло усмехнулась и пробормотала в сторону:

— Ну да… можно забрать человека из деревни, а вот деревню из человека — сложно. Поезжайте. Свиньям хвосты крутить.

— Отлично! Значит поедем сегодня же!

Я выпорхнула на балкон. Папа резко спрятал дымящуюся сигарету и закашлялся. Мне стало немного смешно. Как часто родители скрывают от нас свои вредные привычки, считая, что дети ничего не видят. Я подошла к нему сзади и обняла, прижавшись щекой к его спине:

— Па… Мы сегодня едем к бабушке.

Он напрягся.

— Дочь, ты же знаешь, мама… А Марина? Вдруг она хочет с нами.

Я вспомнила, как Марина с удовольствием лазала по деревьям, помогая бабушке собирать урожай, гоняла с мальчишками на велике и бегала не речку ловить карасей, и стало горько от мысли, что бабушке наша Марине не родная. Но спросить у сестры, конечно, нужно, хотя на все сто уверена, что она предпочтет остаться с Деном.

— Я уже обо всем договорилась. Она согласна. У нас есть десять дней. Нам сколько времени нужно на сборы?

— Да сколько? Часик и поедем. Даже машину мыть не буду! — Отец радовался, как ребенок.

— А ты ей сказал? — поинтересовалась я.

— Па, давай на поезде, как говорили? Жужа у тебя так нехотя заводится.

Папа задумался, кивнул своим мыслям.

— Значит, выезжаем через три часа. Там всего-то надо аккумулятор новый купить — плевое дело, все руки не доходили.

Насколько помню, машину он сам не чинил, не разбирался в поломках и потому профилактически отгонял ее к Михалычу в гараж по субботам, откуда часто приходил подшофе, потому меня пугала перспектива встать ночью посреди родных просторов.

Марина уже проснулась, потягивалась, бормоча:

— Что ж вы так расшумелись! Живого человека сна лишаете.

Я всмотрелась в ее лицо, силясь найти черты Константина. Губы, линия подбородка, волосы. Да, мастью она точно в него, у матери волосы прямые темно-русые, она красится в темный каштан, почти черный, у отца тоже прямые светлые. Насколько помню из биологии, а я обожала генетику, вьющиеся волосы — доминантный признак. Вероятность появления кудрявых у прямоволосых ничтожно мала.

— Поехали с нами к бабушке, — предложила я. — На машине.

Марина сразу проснулась, воспрянула, но быстро потухла.

— Не могу. У меня Дэн, и мать не отпустит.

— Отпустит с радостью, — уверила я.

— Чего вдруг? Она бабушку терпеть не может… Давай так, если выгорит, м ы с Дэном на мотике приедем.

Я начала спешно собирать вещи, словно опасаясь, что мама придёт и скажет: «Нет, поездка отменяется». Марина ушла в душ, пока воду не отключили на день.

Прыгнула в руки льняная юбка, из ящика выскользнула вязаная кофта и джинсы на случай, если будет прохладно. Все же центральная Россия — не черноморское побережье.

Я кидала в сумку всё подряд: носки, пару книг, зубную щётку, полотенце. Да, дневник тоже возьму, почитаю в тишине. Потом вытряхнула половину вещей, потому что сумка не закрывалась. Перебрала выбракованное, решила упаковать все еще раз компактнее. Я сгорала от нетерпения, то и дело поглядывала на часы: осталось два часа, остался час, полчаса.

Еще и отец пропал. Не хватало еще, чтобы Жужа поломалась, и поездка сдвинулась, потому что мысленно я была уже в Лунино.

В голове крутились обрывки воспоминаний. Как бабушка, стоя у плиты, тихо напевала «Вот кто-то с горочки спустился», и когда я спрашивала, почему она всегда поет на кухне, получала ответ, что так еда получается вкуснее. Как она вытирала руки о фартук и говорила: «Ну ка, иди сюда, дай я тебя обниму!» — прижимала меня к груди и целовала в макушку.

Неужели появилась возможность увидеть, обнять ту, что так и не дождалась? Всю жизнь меня преследовала вина перед ней, что не решилась пойти против воли матери и приехать, тогда бабушка точно не умерла бы так быстро.

Сумка почти собрана, теперь — вместить мыло, зубную щетку… Как хорошо, что юность не требует всех этих бесконечных тюбиков и баночек!

До чего же здорово снова стать той девочкой, которая верила, что в бабушкином доме любая беда исчезает, а радость становится парит неба.

Наконец я собралась, оглядела комнату. Разбросанные вещи, открытые ящики, скомканный плед на кровати, всё выглядело так, будто здесь только что пронёсся вихрь, и это было правдой, тут порезвился вихрь ожидания. Я принялась наводить порядок, Марина мне активно помогала, напевая: «Я словно в стаде бегемотов от зари до зари».

В дверях остановился папа.

— Готова? — тихо спросил он. — Марина, а ты?

Марина обнялась с ним, чмокнула его в лоб.

— Папуль, у меня же Денис! Попытаюсь его уговорить, чтобы приехать позже. Вместе.

— Конечно, родная…

Слова резанули серпом. Родная… Должен ли он знать правду? А Марина? Иногда правда убивает, для этого и существует ложь во благо. Эх, Алла Аркадьевна, что же ты наделала!

Следом пришли другие мрачные мысли, о «Курске». Таня обещала узнать то, что я просила, у подводника-пенсионера. Ну а вдруг?

— Пап, — позвала его я. — Давай к Тане заедем, я ей не говорила, когда точно уезжаю, телефона у нее нет.

— Конечно. И оттуда — к бабушке.

Мы вышли из квартиры, захлопнули дверь и попрощались на целых десять дней с мамиными холодными взглядами, с подслушанными тайнами и интригами. Впереди ждала дорога, ветер, мелькающие за окном поля и деревья, а в конце дом, где меня помнили и любили просто за то, что я есть, но прежде — к моей Танюшке!

Таня жутко опечалились из-за моего отъезда и расстроила меня известием, что ее подводник признался, что некомпетентен в вопросе, как осуществляется связь с «Курском». Мы обнялись, Таня всплакнула, сказала, что обязательно отомстит и тоже укатит посреди лета, но обещала хранить верность нашей дружбе. Не удержалась и похвасталась, что на скалках познакомилась с офигенным парнем. Как и она, он колбасился в волнах. Но подробности будут, только когда я вернусь.

В машине я села у окна, прижалась щекой к стеклу, чувствуя, как оно ещё хранит прохладу дождя, и смотрела на город, утопающий в субтропической растительности. Как же хотелось, чтобы бабушка погуляла по нашей набережной, искупалась в море, поела инжир и орехи…

— Па! — воскликнула я. — Инжир! Мы забыли инжир для бабушки, она его так любит! Давай остановимся и купим.

— Надо было на рынке… У придорожных торговцев дорого, потому что рассчитано на отдыхающих. Остановимся в соседнем городе и обязательно купим.

Так мы и сделали. Я выбрала самый красивый и большой, желтый и фиолетовый. Вот теперь порядок

Папа включил Дидюлю, его музыка отлично подчеркивала настроение. В моих мыслях было одно: как бабушка выйдет на крыльцо, как прищурится, вглядываясь в машину, как всплеснёт руками, воскликнув: «Господи, да неужели это вы⁈» А потом обнимет так крепко, что все тревоги растают утренним туманом.

С каждым километром буря, бушевавшая в душе, успокаивалась. Словно я долгое время бежала от опасности, и наконец она отступила. Горы сменились холмами, над которыми возвышалась спина Чатыр-Дага, будто огромный буйвол склонил голову. Исчезли пальмы, смолкли цикады, зато появилось несметное множество кузнечиков, бьющихся в лобовое стекло. Вскоре холмы исчезли вовсе, и раскинулась степь, вдоль дороги караулом почета выстроились тополя и акации. Папа периодически останавливался, чтоб заправиться, размяться и покурить. Теперь и он осознал, что сбросил домашнее напряжение.

Жужа была умницей, не капризничала, и гаишники были к нам благосклонны, ни разу не остановили даже на стационарных постах, что я сочла добрым знаком и не уставала улыбаться степи, солнцу, озерам, заросшим трескучим тростником, домам, которые были не такими, как у нас.

Сумерки начали сгущаться, когда до границы осталось километров сто пятьдесят. Показалось, что кто-то потихоньку подкручивал кнопку яркости, убавляя день до тусклого полусвета. Андрюша, да поймают его кредиторы, называл сумерки куриной слепотой. Для водителя это не просто смена времени суток, а маленькая война с реальностью, где противник — сам свет. Дорога становится обманчивой, асфальт темнеет, будто впитывает остатки солнца, и все привычные ориентиры растворяются в серой дымке. То, что днём было чётким и понятным, теперь прячется в полутени, словно играет в прятки. Каждый отблеск света, будь то фонарь у обочины или светящееся окно в доме, бьёт по глазам, как вспышка. А потом снова наступает полумрак и нужно заново учиться видеть.

Плюс дороги тут все в колдобинах, не разгонишься. Проворонишь яму — рискуешь оставить колесо, это не те ровненькие дороги с разметкой, которые у нас появятся через двадцать лет.

А ещё в сумерках оживают тени. Они вытягиваются, сгущаются, принимают странные формы. Куст у обочины может показаться фигурой человека, а силуэт за ограждением — ребёнком, который вот-вот выбежит на проезжую часть. Пешеходы, наоборот, в этот час становятся невидимками. Если ещё пару минут назад светлая футболка была заметна, то теперь сливается с фоном, а пешеходы в темном вообще размазываются по реальности.

Больше не отвлекаясь, папа побеждал километр за километром, иногда на секунду устало закрывая глаза. Плюс ко всему, начали сгущаться тучи, на виски давило, хотелось спать.

Я вглядывалась в мелькающие за окном деревья, столбы, кусты. Внезапно накатило чувство надвигающейся опасности, липким туманом поползло снизу вверх по моей спине, растеклось мурашками по голове, волосы зашевелились. Страх сжимал грудь, заставлял дышать мелко и часто. Сердце бешено забилось, отдавая в ушах, в артерии на шее в области солнечного сплетения Я хотела вцепилась пальцами в сиденье, но поняла, что не могу пошевелиться. В глазах то темнело, то расплывались яркие круги. Потом нахлынула паника, меня затрясло. Хотелось крикнуть: «Папа, останови машину! Пожалуйста, останови!» — но слова застряли в горле.

А потом мир погас, будто прямо перед глазами кто-то опустил плотный занавес. Салон машины, папа, дорога — всё растворилось в темноте. И в этом абсолютном мраке вспыхнула картинка, мне будто показывали кино в замедленной съемке. Каждая секунда специально растягивалась, замедлялась так, чтоб я успевала рассмотреть детали.

Вот дорога, но теперь мокрая, блестящая. На повороте, там, где старый дуб бросал длинную тень, «Опель-кадет» летел прямохонько в белую «Ниву». Медленно-медленно иномарку развернуло поперёк дороги. Удар был такой силы, что капот вздыбился, фары погасли, лобовое стекло взялось паутиной трещин. Трансляция замедлилась настолько, что я увидела, как голова пассажира впечатывается в стекло, рассыпая осколки, как на белых волосах девочки-подростка, летящей из салона лицом вниз, выступает кровь, череп деформируется, и ее безвольной куклой выбрасывает на дорогу.

Трансляция ускоряется, «Опель» врезается в отбойник, «Ниве» просто гнет передок. Включив аварийки, из «Нивы» выбегает пожилой водитель, хватается за сердце и начинает носиться туда-сюда. Мир мигнул, и мне показали следующую картинку.

Вокруг «Опеля» метались люди. Кто-то кричал, но звук до моих ушей не долетал, как в немом кино. Водитель «Нивы» пытался открыть искорёженную дверь «Опеля», женщина, пассажирка «Нивы», стояла на коленях, прижав ладони к окровавленному лицу. Все происходящее подсвечивалось сверху стерильно-белым светом, выделяющим каждую деталь. Вот осколок стекла, застрявший в решётке радиатора, капля крови на асфальте, прядь волос, прилипшую к щеке женщины, девочка, лежащая сломанной куклой в луже крови. Резкое приближение — и мне показали лежащий на дороге глаз, выбитый из глазницы при ударе.

Зажмурившись, я заверещала.

Мир снова мигнул, и вот я в машине хватаю воздух разинутым ртом, пальцы впиваются в обивку сиденья, а перед глазами всё ещё мелькают кадры той замедленной съёмки. Голос отца донесся будто бы издали:

— Алена! Алена! Что с тобой? Ты в порядке? — Он остановился на обочине и аккуратно тряс меня за плечи.

Бледное лицо папы напротив, капли дождя, попадающие в салон из-за открытой двери, слепящий свет встречного потока.

«Этого не было, — прошептала я себе мысленно. — Это просто усталость. Просто приснился кошмар». Но сердце не слушало. Оно отзывалось необъяснимой тревогой.

— Папа, я, по-моему, уснула, и мне приснился кошмар…

Отец сел рядом.

— Алена. Ты не спала. Глаза были открыты. Ты кричала очень страшно, ни на что не реагировала. Ты точно чувствуешь себя нормально?

Я молча кивнула, провожая взглядом два мчащихся с сиреной и мигалками экипажа скорой помощи. Мне стало жутко. Нет, не может быть. Совпадение, не более.

Папа бережно коснулся моего лба губами, проверяя температуру, и вернулся на водительское сиденье.

— Ну, хорошо. Напугала ты меня знатно. Ты поспи, правда. Мы скоро остановимся где-то, отдохнем.

Я откинулась на спинку сиденья, на секунду закрыла глаза, а потом снова посмотрела в окно.

Дорога тянулась серо-золотой влажной лентой. Но теперь каждый поворот, каждый изгиб трассы пугал, стоило сомкнуть веки, и мне показывали… Плечи дернулись непроизвольно. Выбитый глаз той несчастной девочки. Я смотрела вперед так, будто пыталась отодвинуть беду силой взгляда.

И вот поворот. Тот самый, где старый дуб бросал длинную тень. Сердце будто бы снова рванулось вверх, к горлу, и забилось в ушах, меня бросило в жар.

Мы замедлились. Мигалки разрывали темноту красно-синими вспышками, резкие голоса стегали кнутами, хлопали дверцы, доносился плач.

Я оцепенела, провожая взглядом покореженный «Опель», который вскрыли МЧСники и вытаскивали трупы, осколки стекла, сверкающие на асфальте, как ледяные крошки. Рядом две скорые.

На траве у обочины лежали носилки. Рядом на дороге распласталось тело, покрытое простыней. И где-то рядом лежал глаз этой девочки. Его, наверное, уже затоптали.

— Папа, — прошептала я срывающимся голосом. — Папа, посмотри…

Он уже смотрел, его пальцы на руле побелели, лицо окаменело.

— Дочь, отвернись, — велел он. — Сейчас мы попробуем объехать. Ты только не смотри.

Как он воспримет, если я скажу ему, что это видела это минут пятнадцать назад? Отворачиваться я не стала, и картинка из видения, что явилась мне недавно, легла на реальность. Каждая деталь совпала: поворот, дуб, смятая серая машина, осколки, носилки, ребенок… Только теперь к видению добавились звуки. Меня начало тошнить.

«Это не совпадение», — пронеслось в голове, и я заледенела от страха. Я видела… Я видела будущее. Или его тень. Или то самое, что можно было предотвратить. Или нельзя? Вопросы путались с мыслями.

Авария осталась позади, и дорога потянулась вперёд, отдаляя от нас ледяного дыхания смерти. Уверена, я почувствовала именно его.

Друзья! Не скупитесь на лайки! Это такое сердечко на странице книги. Они помогают подняться книге в рейтинге, а значит, найти своих читателей