За приоткрытой дверью горела единственная желтая лампа, ее света не хватало на огромный зал, но было достаточно, чтобы разглядеть два тени на полу. Когда я немного сдвинулась в тень между освещенными участками коридора, мне открылась часть зала, где разворачивалось действие. Не знаю, зачем я затаилась и подглядывала — люди просто убирали зал, что такого? Что я собралась увидеть?

Мама стояла у рояля, чуть ссутулившись и наклонив голову, она смотрела на сидящего напротив собеседника так, как никогда не смотрела на отца. А он… это был Константин Леонидович. Муж ректора нашего института, Надежды Иосифовны, лучшей маминой подруги.

Он встал, возвысившись на целую голову, подошел к ней вплотную и коснулся губами ее макушки. Меня передернуло. Этот жест не случаен, он привычен матери!

Ох ничего себе девки пляшут, у мамы любовник! Почему-то в детстве казалась недопустимой мысль, что родители занимаются таким непотребством.

— Ты уверена, что никто не догадывается? — вкрадчиво прошептал он. — Это пахнет большими неприятностями. Надька… не столько Надька, сколько ее старик нас по стенке размажет!

Кровь запульсировала в висках, заглушая их шепот, казалось, уши повернулись к источнику звука, как локаторы.

Мама чуть усмехнулась:

— Догадываться — не значит знать, а знать некому. Надюша слишком занята институтом, чтобы замечать что-то ещё. Да и зачем ей? У неё всё под контролем и все схвачено. Любимый муж, дом, дети.

Он провёл рукой по волосам, сбрасывая с себя невидимую тяжесть.

— Если все вскроется… Ты понимаешь, что это будет конец? Для тебя. Для меня. Для всех наших планов.

Мама выпрямилась, как боец, готовый принять удар:

— Ничего не вскроется. Я умею держать лицо, ты же знаешь.

Он посмотрел на неё долго, пристально словно вчитываясь в незнакомый текст:

— А Марина… — он запнулся, с трудом проговорив имя. — Ты уверена, что она… ты ж сказала, что… что сходила в больницу?

Мама не отвела взгляда.

— Уверена. А ты посчитай дни от зачатия до… и поймешь, что твоя. Ты видел её глаза, стать, руки, волосы? Это твоя кровь. От Севы не могла родится такая девушка. От осинки не родятся апельсинки.

У меня внутри всё оборвалось. Я вцепилась в дверной косяк, чувствуя, как дерево врезается в кожу, как холод ползёт от кончиков пальцев вверх, к горлу, сжимает его, не давая дышать. Боже мой! Правда накрыла меня и размазала по реальности тонким слоем.

Мерзость! Всю жизнь жить во лжи! А папа? Он же и правда ни о чем не догадывался! Все мгновенно встало на свои места. Теперь понятно, отчего такое разделение. Все мамины взгляды, все эти «ты должна быть лучше», бесконечные репетиции, где Марина всегда была в центре, а я… я была просто фоном. Нелюбимой.

Ненужной.

Чужой.

Потому что я — дочь постылого мужа. Как я старалась завоевать мамино признание, так папа — ее любовь, не понимая, что это невозможно.

Марина… Марина была дочерью великолепного Константина Леонидовича. И именно поэтому мама вкладывала в неё силы, время, амбиции. Она — плод ее любви. А я — подачка отцу за то, что терпел ложь. Стало невероятно обидно не за себя, а за отца. Все-таки при рождении ребенка нужно делать тест ДНК сразу в роддоме. Мужчины имеют право знать, чьих детей воспитывают.

Константин Леонидович медленно опустился на край банкетки, будто ноги перестали его держать:

— Я столько лет смотрел на неё и не позволял себе думать об этом. А теперь… теперь это звучит как приговор.

Не позволял он себе думать, ага. Невыгодно было представлять! Раз заговорили про больницу, он в курсе, что была беременность, но от предполагаемой даты зачатия отсчитать время до рождения ребенка — это ж кошмар как сложно! Просто невозможно!

Козел. Падаль! Судя по всему, Надежда Иосифовна взяла молодого мужа-красавца в семью, а семья у нее авторитетная и состоятельная. Отсюда и должность, и бриллианты, и ездят они на «Сабурбане». А молодой красавец осеменяет все, до чего дотягивается. Бедная тетка. Бедный папа!

— Это не приговор, — припечатала мама. — Марина — наш шанс. Её талант, её имя помогут мне занять место декана. И Марина будет тем самым аргументом, который никто не сможет оспорить: лучшая ученица, лучшая школа. А кто преподаватель? Правильно! Надя поддержит мою кандидатуру, ты ж знаешь. Сева давно не тянет, небольшой скандал, и его выпрут отсюда под зад коленом.

Я тысячу раз слышала, что в дно стучат, и вот наступил тот самый момент. Она собирается подсидеть собственного мужа⁈ Вот что случилось в той реальности — она его подставила и загнала в петлю. Тварь, какая же тварь!

Константин задумчиво проговорил:

— Ты всё просчитала. Опасная женщина.

— Я просчитала всё, что можно просчитать, — без доли оправдания ответила мать. — А чувства… чувства я держу отдельно. Они делу не мешают.

Он горько усмехнулся:

— Иногда мне кажется, у тебя их нет вообще… Хотя нет. Музыку ты чувствуешь великолепно.

— Возможно. Но зато у меня есть цель. И я её добьюсь.

Они замолчали. Тишина в комнате обволакивала, давила, не давала дышать.

Я стояла, прижавшись лбом к стене, и чувствовала, как мной овладевает чувство, незнакомое из прошлой жизни: злость. Даже не так — всепоглощающая ярость. Мне хотелось орать, рвать их, и бить всем, что попадется под руку. Но я молчала и оставалась на месте. Не найдя выхода, злость выпустила чернильное облако и сдавила горло.

Пришло еще одно осознание: Марина, хоть и была любима, но все равно мать самоутверждалась за счет ее таланта. Это факт пока в моей голове никак не укладывался. Как можно любить — и использовать. Дружить — и предавать? Наверное, Марина быстро все поняла и бежала на край света, роняя тапки.

Стараясь не скрипнуть половицей, я тихо отступила назад в темноту коридора. В какой-то момент мне показалось, что пол уходит из-под ног, что коридор качается, как палуба корабля в шторм, и я притормозила, чтобы удержать равновесие. Тысячи предательств шумели в голове громче любых аплодисментов.

Я знала, если сейчас открою рот, правда вырвется наружу, а так нельзя, эти двое меня и закопать могут. Поэтому я стиснула зубы и слушала, как рушится привычный мир. Вспомнились слова цыганки. А ведь правду сказала! «Ты из наших», то есть я. А Марина, выходит, нет. И это они увидели, и намекнули жирно-жирно, а я ничего не поняла.

Голоса стихли, воцарилась звенящая тишина. Я чуть сместилась и рассмотрела их лучше: два красивых зрелых человека стояли, касаясь плечами. Огонь между ними давно потух. Это были скорее партнеры, чем любовники.

Уйти или войти? Уйти — струсить, войти — наломать дров. О, как хотелось ворваться и уличить их во лжи, ткнуть носом в дерьмо… Но нет. Подними я сейчас скандал, это ведь и по отцу ударит, и по Марине. Есть и третий вариант, он позволит мне хорошенько все обдумать. Когда началась возня, я отошла от двери на цыпочках аж к лестнице и, нарочито громко топая, направилась к хоровому залу. Пусть думают, что меня тут не было, и успеют подготовиться.

Когда я шагнула внутрь, Константин двигал стулья, а мама переставляла вазы с цветами. Но все равно, увидев меня, оба невольно шарахнулись в разные стороны, но быстро взяли себя в руки.

Я сделала вид, что мне очень неловко и скорчила самую жалобную гримасу, на какую была способна.

— Что ты тут забыла? — бросила мать.

Так, шаг назад, втянуть голову в плечи и проблеять:

— Прошу прощения. Я хотела букеты забрать. Жаль, если завянут.

— И давно ты пришла? — спросила мать с вызовом.

— Только что, — соврала я. — Меня отец ждет, я заберу цветы и сразу убегу.

Константин Леонидович вперился в пол, а мать смотрела на меня так, будто пыталась просканировать мои мысли. Жаба и гадюка со сменой ролей, адский БДСМ длиною в двадцать лет. Кто кого больше нагнул — большой вопрос.

— Бери и иди, — сказала она обвинительным тоном. — Мне еще класс в порядок приводить.

Я забрала цветы и поспешила к выходу, ощущая, как мать сверлит меня взглядом — наверное, уже спина дымится.

У выхода ждал ничего не подозревающий папа в Жуже, видимо, его со стоянки прогнали таксисты. Жалко его стало до кома в горле. Он всегда был честен, старался, чтобы всем было хорошо, за что его так? За что так — Марину? Ладно, надо взять себя в руки и не выдать смятение, потому что папа счастлив, вот и пусть праздник остается праздником. Как говорила Скарлетт, подумаю об этом завтра.

Мы не спешили домой, поехали по объездной, наслаждаясь видами ночного города. Папа всю дорогу рассказывал мне что-то из своего детства, истории из института, спрашивал о друзьях, о том, есть ли у меня парень. Я слушала и односложно отвечала. Как же сложно было держаться! Как хотелось обнять папу и разреветься. В той жизни она убила его, тварь! Они с любовником! И у нее хватило наглости говорить о нем гадости после всего!

Никогда не прощу этого. И не позволю этому случиться, ведь у меня есть козырь в рукаве. И я могу воспользоваться им в любой момент, останавливала только Марина, она ведь любит папу, а он любит ее.

Во двор мы приехали ночью. Черные окна нашей квартиры сказали, что никого нет дома, Марина летает с Дэном, мать кувыркается с поганым альфонсом. Фу!

Нужно попытаться уснуть, но, чувствую, ночка мне предстоит веселая. А завтра я напомню маме про мой ультиматум.

Друзья! Ко нечно же, у нас выбрана линия поведения героини. Но интересно ваше мнение: как бы отреагировали вы, окажись (не дай Бог!) на месте Алены?