Как в рекламе, гости стекались в хоровой класс на запах кофе. Не нарядные даже — расфуфыренные. Прошлой мне все здесь казалось нарядным и праздничным, а значит, волшебным, нынешняя я видела все как есть: блеск и нищету провинциальной богемы.

Это в крупных городах — полные залы, гастроли, признание, а здесь такие мероприятия, как устроенный матерью концерт — СОБЫТИЕ, возможность покрасоваться и порисоваться. И они шли. Женщины — одни не просто нарядные, а расфуфыренные, в большинстве своем безвкусно накрашенные, нацепившие все свое золото, как продавщицы; другие — небрежно одетые, серые, с потухшими взглядами. Мужчины — уставшие, красноносые, согнутые безденежьем и бытовыми заботами, отвергаемыми творческой душой, которая жаждет полета, а получает стакан горькой. Мой папа на их фоне смотрелся красавчиком бодрым и свежим.

Надо отдать должное матери, она смотрелась, как гладиолус в цветущем разнотравье: элегантная, немного высокомерная. Выделялась и ее подруга-ректор, Надежда Иосифовна: высокая, тонкая, подтянутая, с чуть крупноватым носом и газельими глазами. На ней экстравагантный и слегка инопланетянский серебристый костюм-двойка, тонкая цепочка с кулоном и единственное кольцо, надо полагать, с изумрудом. Она очень следит за собой, но выдает морщинистая шея, ей около пятидесяти, а может, и больше, она старше матери.

Муж у ректора тоже выдающийся, я только сейчас это оценила, мне-прошлой он казался стариком. Под два метра ростом, косая сажень в плечах, подтянутый, холеный, каштановые волосы волной, волевой подбородок и превосходство в каждом жесте. Три аристократа на Плющихе.

А нет, есть еще пара-тройка изысканных гостей, из которых я знала только пожилую вокалистку.

В хоровом классе все изначально было праздничным: высокие потолки с лепниной, ряды стульев, расположенные амфитеатром. В углу притихли пюпитры, словно они тоже отдыхали после концерта. На сдвинутых столах, накрытых одинаковыми белыми скатертями, стояли тарелки с ветчиной и сыром, корзинки с хрустящими булочками, блестящие блюда с пирожными и фруктами. В воздухе пахло пудрой, духами и, куда же без него, шампанским.

Марина блистала, раздавала улыбки направо и налево. Преподаватели пророчили ей великое будущее. Музыканты из оркестра скромно поздравляли и растворялись в толпе. Даже два одногруппника затесались, вручили по гвоздике, но их попытку стащить бутерброды пресек Константин Леонидович. Моя сестра тайком набрала бутеров и вынесла им.

Звездой номер два была мама. Коллеги изливали на нее свой восторг визгливыми от алкоголя голосами. Хвалили Марину и материн талант педагога.

А я держалась чуть в стороне — не хотелось мешать Марине и тянуть одеяло на себя, это ее звездный вечер.

Взяв чашечку кофе, я вдохнула горьковатый аромат и подошла к окну. Отсюда город казался не суетливым, а торжественным, ярким в свете заходящего солнца.

— Ты стоишь тут, будто прячешься, — услышала я голос папы и обернулась.

Он подошёл незаметно, принес тарелку с двумя пирожными.

— Я не прячусь, еще чего. — улыбнулась я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Просто хочу немножко тишины. После сцены тишина кажется самым вкусным блюдом на свете.

Папа протянул мне тарелку:

— Тогда пусть эта тишина будет с ванилью.

Я взяла пирожное, откусила кусочек. И правда, сладость сняла оставшееся напряжение.

— Ты сегодня была настоящей артисткой, — сказал папа, взглянув мне в глаза — Я сидел в зале и думал: вот она, моя девочка! Играет так, что у меня сердце замирает. Не потому, что ты моя дочь, а потому, что ты правда смогла коснуться души.

Опустив глаза, я прошептала:

— Спасибо. Раньше меня вообще никто не слышал, кроме тебя, а теперь вон! — Я кивнула на свои цветы.

Мы стояли у окна, пили кофе, ели пирожные и смотрели, как город зажигает огни. В зале хлопали бутылки шампанского, звенели бокалы, смех и голоса становились все громче. Донесся надтреснутый голос с просьбой нормально налить.

В центре класса я заметила ректора института. Что их связывает с матерью? Выдержанная, спокойная Надежда и яркая, броская мама. Рядом суетился ее супруг, бросал восторженные взгляды то на Марину, то на маму. Вот кобель! Как на сестру заглядывается! Будто ощутив мое внимание, он перевел оценивающий взгляд на меня и сразу же его отвел. Фу, наверное, он всех симпатичных студенток перетоптал.

Ничего, не испортишь ты мне аппетит, старый ловелас! Я потянулась за следующим. Уже третьим пирожным. Хорошо, когда весишь пятьдесят килограммов, и обмен веществ бешеный!

— Минуточку внимания! — призвал к тишине директор филармонии, постучал ложкой по бокалу, и разговоры постепенно стихли.

— Друзья, коллеги, дорогие гости, — начал он, и его низкий, богатый обертонами голос быстро завоевал внимание собравшихся. — Сегодняшний концерт был не просто отчётным выступлением, он открыл нам новые имена! И я хочу сказать несколько слов не только о Марине, чьё будущее на сцене уже определено, но и о её сестре.

Я вздрогнула и чуть не выронила чашку. Все гости повернулись ко мне: кто резко, кто украдкой, кто, просто скосив глаза.

— Её дуэт с сестрой был тем самым редким случаем, когда техника и чувство сливаются воедино. Она не пыталась переиграть. Но ее голос в музыкальном диалоге был ярким. На мой взгляд, в этом и есть настоящее искусство: не перекричать, а дополнить другого, не изменяя себе. А ведь она совсем юная! Я восхищен!

Кто-то тихо захлопал, и робкие аплодисменты подхватили, через мгновение весь хоровой класс гремел овациями. Я не верила своим ушам, глазам, и вообще…

Директор улыбнулся:

— Пусть сегодняшний вечер станет первой ступенькой на пути к большой сцене!

И поднял бокал. Зазвенело стекло, гости снова разгуделись, они обсуждали не нас с Мариной, не белую мышь в актовом рале, а щедро делились сплетнями, перемывали косточки общим знакомым и хвастались.

Мать принимала поздравления и самодовольно улыбалась.

Отца утащила незнакомая седовласая бабуля, и ко мне подошла пожилая преподавательница по вокалу, Екатерина Владимировна. Безумно красивая женщина, с темными слегка вьющимися волосами и яркими выразительными глазами цвета неба.

— У тебя сегодня был тот самый случай, — сказала она тихо, наклонившись ко мне так, что я почувствовала запах её духов. — Ты перестала бояться. А когда музыкант перестаёт бояться, он начинает звучать по-настоящему. Запомни это состояние и возвращайся к нему каждый раз, когда пальцы снова начнут дрожать.

Я кивнула, чувствуя, как внутри разливается тихая радость. Мечты имеют свойство сбываться! Пользуясь случаем, я спросила:

— Екатерина Владимировна, мне нравится петь, не могли бы вы меня прослушать? Как профессионал своего дела и великолепная исполнительница, вдруг вы заметите во мне талант?

Она улыбнулась и погладила меня по спине, бросая взгляд на маму. Я знала, что они друг друга недолюбливают.

— Конечно, Алена. С радостью. Я сейчас ухожу в отпуск, как вернусь, заходи в любое время. Где мой кабинет, спроси у Марины.

Она ласково сжала мою руку, попрощалась со всеми и вышла.

Сквозь высокие окна хорового класса лился густой вечерний свет, заполняя помещение золотисто-медовыми тонами. День долго не хотел сдавать свои права, и даже когда солнце опустилось за горы, небо всё ещё горело розовато-золотым. Я смотрела на папу, сравнивала его с другими мужчинами на фуршете. Он видный, умеет держаться, может поддержать беседу и блеснуть интеллектом. Чем он заслужил такое отношение?

Следом пришла мысль, обидно ли Марине, что он больше любит меня? Или она понимает, что он пытается дать мне больше тепла только потому, что мне его недостает, а у Марины с избытком?

Папа снова подошёл ко мне и протянул стакан сока:

— Ну что, готова к следующему раунду? Или ещё пять минут покоя у окна?

Я улыбнулась:

— Ещё пять минут. А потом… потом я пойду и скажу Марине, что горжусь ею.

Он кивнул, будто и не сомневался в этом ни на секунду:

— Вот и правильно. Семья — это когда победы не делят, а умножают. Ты молодец, что это понимаешь. Я пойду собираться потихоньку и машину подгоню.

Надежда Иосифовна взяла слово. Сказала, что было все замечательно, но пора и честь знать, и все начали расходиться. Папа поспешил к выходу первым. Народ завозмущался, но спорить с ректором никто не стал, однако и расходиться никто не спешил.

Я увидела в окно, как папа вышел на темнеющую улицу, и его фигура на мгновение застыла в свете недавно загоревшегося фонаря, а потом растворилась в полумраке двора.

Постепенно тарелки опустели, шампанское закончилось, разговоры становились тише. Гости расходились, прощаясь с мамой и Мариной. Я не хотела покидать пригретое место с красивым видом и прощалась со всеми кивком. Сложно было не заметить, что сестра постоянно поглядывала то на дверь, то на часы, висящие на стене.

— Ну что, домой? — спросила Марина, сбежавшая от гостей.

— Да. Хочется тишины. И спать, — согласилась я.

— Уф, утомительно, как на свадьбе.

Мне вспомнилась песенка, которая звучала в это время из каждого утюга, и я решила ее перепеть:

— Знаешь, что мне это напоминает? — Я пропела, переделав известную песню Децла: — Вечеринка у Аллочки дома, гуляет универ, гуляют музыканты.

— Что это за бред? — скривилась Марина.

— Ну, «Вечеринка, у Децла дома»… — Видя непонимание сестры, которое росло с каждым моим словом, я объяснила: — Ну, песня Децла, она везде играет.

— Не зна-аю. А что за направление?

— Вроде рэп.

— Рэп — это кал, — припечатала Марина. — Я такое говно не слушаю и тебе не советую.

— И то правда, — согласилась я, слегка приобняв сестру.

Неужели Марина настолько оторвана от музыкальной реальности? Как можно не знать Децла, когда хочешь ты или нет, тебя заставят его услышать. Выяснять это я не стала. Может, Децла еще не раскрутили, чертова память! Похоже, я опять опередила время. Да нет же! Отчетливо помню, что кукушкин собрал гопоту и пел, было это в июне.

Мы с Мариной направились к выходу.

Мама осталась. Она стояла у стола, помогая собирать оставшиеся бокалы, и даже это она делала с той же безупречностью, с какой вела занятия. Ровно, точно, ни одного лишнего движения. Иногда она поднимала глаза, бросая взгляды на уходящих гостей, иногда слишком приторно улыбалась и кивала на прощание. Женщина-робот. Машина для искусства.

Надежда Иосифовна подошла к ней, что-то шепнула на ухо, приобняла и удалилась за нами следом. Константин Леонидович остался помогать расставлять стулья, как и красноносый мужик, не знаю, кто это.

У входа в институт уже ждал Дэн. Он стоял, слегка опираясь на мотоцикл, и в свете уличного фонаря казался частью какой-то другой свободной ночной жизни, пахнущей ветром и дорогой. Увидев свою звезду, он широко улыбнулся и раскинул руки для объятий, куда радостно устремилась Марина.

— А ю рэди? — спросил он, протягивая ей шлем.

Марина кивнула, надела его, поправила локон, выбившийся из-под ремешка, обернулась. О чем она попросит, было яснее ясного.

— Лёсь, слушай…

— Давай, езжай, матери ничего не скажу!

— Но она же спросит. Пусть думает, что я с вами. Нет, я приеду позже. Я свалила к Юльке, во! Она же Дэна на дух не переносит.

— Нэ для мэнэ квитоньку растили, — с жутким акцентом процитировал он украинский анекдот

— Спасибо, — прошептала она мне на ухо. — Ты лучшая. И… знаешь, без тебя сегодняшний вечер не был бы таким ярким… Спасибо!

— Без тебя он бы вообще не получился, — ответила я, улыбнувшись.

Дэн помог ей сесть, завёл мотор, и за несколько секунд они скрылись за поворотом.

Петляя между вальяжными отдыхающими, я побежала к гостиничной стоянке, обычно папа останавливался там. Да, он действительно был ждал, перекрыв выезд трем таксистам, играющим в козла на капоте «Волги».

— Готова? — спросил папа, открывая мне дверцу. — Марина с Дэном укатила?

Я кивнула и села на переднее сиденье:

— Мы ничего не знаем, Марину не видели. Ее съели волки, а потом растерзали поклонники.

Папа улыбнулся, и на щеках прорезалась сеточка морщин.

— Ну что, звезда, какой дорогой поедем? По длинной, чтобы полюбоваться ночным городом, или по короткой, чтобы скорее попасть домой?

Я улыбнулась:

— Давай по длинной. С тобой — хоть на край света.

Папа уже собрался повернуть ключи зажигания, как я вспомнила:

— Цветы! Пап, я букеты забыла. Жарко, завянут ведь. Я сбегаю, заберу?

Папа закатил глаза и выдохнул:

— Ну, Маша-растеряша. Беги конечно. Только мигом. Здесь стоять нельзя, меня таксисты побьют, я им мешаю.

Я рванула в институтский двор, потянула на себя тяжелую деревянную дверь, которая помнила если не царя, то немцев — точно, вспорхнула по лестнице на второй этаж. Как же здорово быть молодой!

Здесь коридор освещался хуже, чем на первом этаже. Лампы горели через одну, и свет падал на пол жёлтыми пятнами, разделенными тенями. Я остановилась перед приоткрытой дверью хорового класса, собралась войти, но меня остановила возня в зале.

За дверью молчали, лишь изредка поскрипывали стулья, звенела ложка в чашке, доносились легкие шаги. А потом тихонько, как заговорщики, заговорили мужчина и женщина. Я узнала мамин голос и замерла, как партизан в засаде. Мама будто нарочно искажала голос, делала его низким. Кто с ней говорил, я не могла понять, одно ясно: где-то я точно слышала этого человека раньше.

Я прилипла к стене у двери. Ждать. Не входить, хоть и распирает любопытство