Мы свернули за угол дома, оставив позади кучу вопросов без ответов. У подъезда на невысокой бетонной лавочке сидел Дэн. Рядом оперся на боковую подставку его видавший жизнь «Урал». Парень повязал чёрную бандану и напоминал пирата, он принес одну-единственную темно-красную розу, но такую, словно отвоевал ее у дракона, охранявшего цветник.

Марина вскрикнула и рванула к нему. Дэн поднялся ей навстречу. В его черных глазах вспыхнуло такое безоблачное счастье, что у меня закружилась голова. Марина повисла у него на шее, а он наклонился и поцеловал её в нос.

Наблюдая на ними, я будто купалась в теплом море. Они такие трогательные и милые! Кольнуло сожаление, что у меня никогда не было взаимной любви… Фу, Алена, как не стыдно завидовать собственной сестре? Ничего не мешает тебе получить все, что хочется. Однако в голову упорно лез образ Эда. Так, отставить влажные мечты, женщина! Незакрытые гештальты, конечно, страшны. Но ты его на десять лет старше! Это будет совсем не тот человек, которого ты себе придумала и влюбилась в мечту. О деле думать нужно!

— Ну что, — прошептал он с надеждой. — Поедешь?

— А ты сомневался? — усмехнулась она, отстраняясь.

— Но тебя сторожит Цербер…

— Я совершеннолетняя, между прочим. — Марина приложила палец к губам. — Не хочу про нее. Сегодня есть только мы. Лето, море и твой байк. И вечер.

— Тогда давай просто покатаемся по городу? Прикинь, меня чуть не сбил голубь! Еще и вытаращился так, будто это я виноват. Еще и на байк нагадил! Не знаю, мстил или испугался…

Марина прыснула в ладошку и прижалась к нему. Дэн широко улыбнулся и посмотрел на меня, неприкаянно стоящую в сторонке. Только сейчас я спохватилась, что неприлично подглядывать.

— Малая, хочешь прокатиться?

— Да! — выпалила я и зашагала к мотоциклу.

Было интересно сравнить детские ощущения с нынешними.

Марина и Дэн удивленно переглянулись.

— Буду временной на… — с языка чуть не сорвалось «нажопницей», как у байкеров называют второй номер, но я смолкла, чтобы не обидеть сестру. — Наездницей.

— Чет-ты, малая, обурела, — с восторгом произнес Дэн, заводя мотор. — Че, прям тут в седло полезешь? А Цербер?

— Не убоюсь я зла, — усевшись сзади, крикнула я ему в ухо. — Гони, Валентина, гони!

Все рассмеялись, Дэн тронулся с места, выехал на дорогу. Он не гнал, вез меня бережно. Наверное, и в прошлый раз было так же, но я такая фантазерка! Вообразила бешеную скорость и ветер по щекам. Вот мошки по губам — это да. И по глазам.

Хотелось скорости, но я понимала, что лучше не надо, тут куча переходов и выездов.

Через пять минут Дэн меня вернул.

— Ну как? — спросила Марина, занимая мое место.

— Крутяк! — сказала я, хотя ничего особенного не почувствовала.

Вот и с Эдом будет так же. Того Эда, которого я любила, в реальности не существует. Скорее всего, это окажется симпатичный душнила, в меру ограниченный, в меру начитанный, и с затяжкой в голове.

Провожая Дэна и Марину взглядом, я вспоминала момент, когда они расстались. Он просто написал записку: «Прощай. Не ищи меня». Забрал документы из института и как испарился. Марина билась в истерике, проклинала мать, уверенная, что это она приложила руку к его исчезновению. Мать возмущенно разводила руками и выглядела убедительной.

Ден любит Марину, это читается. Но что заставило его ее бросить и исчезнуть? Если он забрал документы, значит, ничего страшного и экстренного не случилось. Может, Марина его чем-то сильно обидела? Еще одна загадка, в которой нужно разобраться.

Сестру до ночи можно не ждать.

Я поднялась в квартиру и первым делом села за письменный стол, взяла блокнот. Надо придумать план, как действовать дальше. Итак, точка отчета — спасение девочки на пляже. Это уже изменило реальность. Возможно, именно та малышка станет известным ученым, изобретет долгожданную вакцину, или врачом, который спасет сотни жизней? А вдруг наоборот? Она должна была умереть, чтоб не случилось что-то ужасное?

Меня всегда мучал вопрос, почему умирают дети. В наказание родителям? Может, нечто по какой-то причине не дает им повзрослеть. Добро или зло? Или все происходит просто так. Но раз я здесь, проживаю жизнь заново, это кому-то нужно? Почему я перенеслась именно в миллениум? Не годом раньше или позже? Что я должна изменить?

Я нарисовала знак вопроса и рядом еще один: почему я смогла спасти девочку, когда не должна была? Кто или что вмешалось и всколыхнуло реальность? Из неизвестности дохнуло холодом, и волосы зашевелились. Почему-то они представились антеннами, принимающими сигнал.

Два вопроса без ответа.

Итак, что я могу изменить? Ближайшее событие — наш концерт. В прошлой жизни я его запорола, Марину в филармонию не взяли. Она долго дулась на меня, но не потому, что мечтала там работать, а из-за мозга, съеденного матерью.

Что было потом? Помню, этим же летом, кажется, в конце июля, умерла одноклассница, Милка наглоталась клофелина из-за ссоры с парнем. Просто решила его напугать, и глупость забрала ее жизнь.

Ну и конечно 12 августа. Гибель Курска. Я помню эту боль. Свою — от потери первой любви, Танину — из-за гибели любимого брата. И боль всей России. Столько времени прошло, вспоминаю — и захлебываюсь от отчаянья, как и все, кто слушал сводки новостей, не отрываясь от телевизора, кто смотрел на карту Баренцева моря и пытался понять: почему? И почему их не спасают?

Мне, как и миллионам россиян, были доступны только версии, озвученные СМИ.

Официальная версия легла на страницы отчётов сухими строками: взрыв учебной торпеды, цепная реакция, огонь, вода, обречённый отсек за отсеком. Но любые недомолвки обрастают домыслами, так и с «Курском». Не все согласны с официальной версией.

Одни говорят о столкновении с иностранной подлодкой. И тут же всплывает вопрос, как два стальных исполина могли не заметить друг друга? Эта версия держится на деталях: на странных отметках на корпусе, на поспешности, с которой закрывали доступ к материалам расследования.

Другие шепчут о технической ошибке, о человеческом факторе, о том, что даже самая надёжная машина — всё равно просто машина, и техника может подвести в самый неподходящий момент.

Есть и те, кто ищет в этой трагедии политическую подоплеку и даже эзотерический след.

А что, если все же я смогу предотвратить гибель Эдуарда? И не только его, но и всего экипажа. Только нужно подумать как. Я ж не могу прийти и сказать ему в лоб: «Ваше учение станет последним. Не ходи». Сперва надо сделать так, чтобы Таня мне поверила, а потом…

Потом мы что-нибудь придумаем. Если нормального выхода не найдется, можно будет сказать, что на борту диверсант-смертник установил взрывное устройство. Мне ничего не будет, я несовершеннолетняя. Пошалил ребенок.

Итак. Сегодня шестое июля, впереди чуть больше месяца. В пятницу я отыграю концерт и напомню маме про обещание отправить меня к бабушке. Вернусь назад к двадцатому июля. Заодно Милку напугаю страшной смертью от клофелина.

До двенадцатого августа останется еще три недели. Думаю, мы успеем. Так. Концерт. Бабушка. Спасение Эда. Вроде все правильно.

Таня! Совсем забыла, что мы договорились сходить на море. Заодно расспрошу, когда приезжает Эд, но прежде надо что-то съесть.

Я вышла в гостиную. Услышав гневный голос матери, доносящийся из кухни, остановилась. Дверь была распахнута, и я встала так, чтобы видеть родителей, но оставаться невидимой для них. Мама нервно мыла посуду, каждым движением демонстрируя свое недовольство. Папа размешивал чай в чашке, сидя ко мне спиной.

— Ты думаешь, я слепая идиотка? — голос матери ударил резко, как аккорд в диссонансе. — Все в институте шепчутся! Достали! Оленька эта вечно крутится рядом, заглядывает тебе в глаза, как собачонка! Ты понимаешь, чем это грозит? Старый кобелина!

— Алла, послушай… — ответил папа устало. — Ничего нет. Я даже не смотрю на неё. Она мне в дочки годится! Ты в своем уме? Я вообще ни на кого не смотрю. У меня есть семья. У меня есть ты… и девочки.

— Семья? — Она усмехнулась, — А что ты сделал для семьи? Чего добился? Ты — неудачник. Если б не мои родители, ни кола ни двора б у нас не было! Шатались бы по общагам.

Это было запрещённое оружие, и она знала это.

— Алла, не начинай… — прошептал он.

— Что «не начинай»? Правда глаза колет? Ты ведь сам всё понимаешь. И молчишь. И делаешь вид, что всё хорошо. А я не могу так жить! Я хочу ясности. Я хочу, чтобы ты наконец признался…

Слова сыпались беспорядочно, резко, больно. Папа пытался возразить, но поток обвинений не давал ему шанса. В его голосе звенело недоумение, он действительно не понимал, откуда это всё взялось, почему она так уверена в своей правоте, будто у неё есть доказательства.

Я не помнила, почему они ссорились в прошлом — просто не вникала. Мама шумит — это нормально. Но чем дальше, тем чаще отец вспоминался допивающим очередную бутылку коньяка. А позже его не стало. Но хуже всего, что мне сказали, что отец умер, уже когда бабушка увезла тело, я даже не попрощалась с ним.

Самое поганое, что бедненькой осталась мама. Все утешали ее, шептали: «Какой ужас, как он мог! Эгоист! Слабак! Старый кобель». А я не верю в его измену, потому что знаю его. И я найду ответы на все вопросы.

Жажда жизни — самый мощный инстинкт, она присуща всему живому: траве, пробивающей бетон, соснам, цепляющимся за осыпающийся склон из последних сил, лягушкам, взбивающим масло из молока, инфузориям и амебам. Оно заставляет держаться за стену, когда пол уходит из-под ног, цепляться за перила, когда лестница кажется бесконечной. Это не тихая покорность судьбе, а борьба.

Отец жил в аду с момента, когда они с матерью сказали друг другу «да». Зачем все это терпеть, когда можно просто уйти и жить?

Мне ли спрашивать зачем он терпит! Сама столько лет позволяла себя есть.

Папа очень любил мать. Она была осью его мира, поначалу он думал приручить ее, потом появились мы. Может, поначалу мать сдерживала буйный нрав, проявляла свои истинное отношение постепенно. Когда стало все ясно, он остался из-за нас, понимая, что при разводе мы… теперь уже я останусь с матерью. И она меня загнобит окончательно.

Это самое разумное объяснение, но обычно все не так или гораздо глубже.

А может, мать — паучиха, замотавшая нас в коконы? Отложенные в голову личинки ее манипуляций вылупились, прижились и лишали нас воли.

Вот и сейчас я наблюдала, как мама убивает его каждым словом, взглядом, движением, пьет жизненную силу. Мне безумно захотелось заткнуть ей рот той самой тряпкой, которой она мыла посуду.

Вдохнув, выдохнув, я шагнула в кухню. Мать сразу же замолчала, попыталась изгнать меня взглядом. Опершись на стол, я уставилась на нее не мигая.

— Алена, не видишь: мы разговариваем, — раздраженно протарахтела она. — Выйди.

Я мотнула головой.

— Не выйду. Я есть хочу.

Игнорируя ее, зазвенела тарелками, стараясь шуметь как можно громче.

— Сева, идем! — скомандовала мать.

— Папа, ты мне нужен, — отчеканила я. — Поговорить о поездке в Лунино.

Мать уперла руки в боки.

— Ты посмотри на нее, она уже едет. Ты сначала отыграй достойно!

— Отыграю, не переживай. Так отыграю, что стоя аплодировать будут. — Я обратилась к отцу: — Па, ты же едешь к бабушке, да? Вы ж поэтому ругаетесь? — Я в упор посмотрела на мать. — Он едет. Точка.

Папа улыбнулся восхищенно.

— Солнышко, я с радостью. А мама? — он бросил удивленный взгляд на жену — Правда отпустила?

Алла хотела что-то возразить, но осеклась и кивнув, выпалила, удаляясь в свою комнату:

— Если она хорошо отыграет концерт, пусть едет хоть к черту на кулички!

Мы остались вдвоём на кухне. Папа допивал чай, заедая печеньем, я поставила разогревать борщ и села напротив, подперев щёку рукой, рассматривая каждую его морщинку. Мать не любила готовить, обычно это делал отец или Марина.

— Пап, ты ведь правда ни в чём не виноват? — спросила я тихо.

Он помедлил, подбирая слова.

— Правда, дочка. Я никого не предавал. Я люблю только вашу маму и никого больше. Я просто хочу, чтобы мы все были счастливы, чтобы в нашем доме было спокойно и уютно. Но иногда… иногда кажется, что это невозможно. Просто часто люди видят то, чего нет. Наверно потому, что им так хочется.

Я кивнула, принимая объяснение, хотя понимала, что дело не только в этом.

— А ты… ты ж несчастлив, да? Зачем ты все это терпишь, это ведь не жизнь.

Никто никогда не спрашивал его об этом. Ни жена, ни мама, ни коллеги. А я вдруг оголила то, что он так старательно прятал.

— Бывает, что устаю. Но когда вы рядом, становится легче.

Я потянулась и обняла его за руку, крепко, по-детски искренне. И в этот момент между нами возникло что-то новое. Это была не просто связь отца и дочери, а союз двух людей, которые понимают друг друга без слов.

— У бабушки точно будет спокойнее, — сказала я после паузы. — Сколько ты ее не видел?

— Почти пять лет, — ответил он. — Уехать это, конечно, выход, дочка. Но проблема ведь не в месте, а в людях, в их отношениях. Мы можем уехать, но наши чувства и мысли останутся с нами. Смена места не решит проблему, хоть иногда нам кажется, что так мы сможем от них убежать. И если мы не научимся разговаривать друг с другом, слушать и слышать друг друга, то ничего не изменится, где бы мы ни были.

— Это маму ты пытаешь научить слушать и слышать? — возмутилась я. — Бесполезно, она только себя слышит.

— Ты выросла, да? — вдруг спросил он с гордостью. — Раньше ты просто залезала ко мне на колени и говорила: «Папуль, ты — волшебник, наколдуй, чтобы мама успокоилась». А теперь сама стараешься меня уберечь.

Я улыбнулась:

— Ну, я всё ещё верю, что ты волшебник.

— Знаешь, солнышко, — сказал он, глядя в окно. — Самое трудное — не нести ношу, а признаться себе, что на по Сеньке шапка. Все-то уже привыкли видеть шапку на тебе, ты и сам привык. Отступить — не оправдать надежд. Перестать быть тем, на кого все рассчитывали.

О, как знакомо! Сама такой была. Спустить жизнь в унитаз и гордиться этим, что терпишь — значит сильная, значит, молодец. Откуда в голове эта дурь? Скорее всего, это одна из личинок, отложенных матерью мне в мозг. Терпишь — значит, терпила. Точка. Это почти всегда не оправдано.

Говорить этого я не стала. Он сам должен понять.

— А если я скажу, что ты не подвёл? — прошептала я. — Просто ты живой, и тебе бывает тяжело. И я не стану тебя меньше уважать из-за этого. Наоборот. Папа, я очень люблю тебя. И всегда буду: слабого, сильного, уставшего, бодрого. А тебе просто надо снять чертову шапку и сказать: «Идите все к черту! У меня от нее скоро голова отвалится!»

Он накрыл мою руку своей, большой и тёплой.

— Спасибо, малышка, — тихо произнёс он. — За то, что слышишь.

Я кивнула, чувствуя, как к горлу подступает ком. Сейчас я могу сидеть возле живого отца. Да, его суждения бесят, я как в зеркало смотрю и вижу тычущегося в стену слепого телка, которому волки уже ноги обглодали. Я прозрела, он не успел прозреть. Ничего, в этой жизни попытаюсь помочь.

Возможно, прямо сейчас я меняю будущее.

Я встала, подошла к папе и обняла, уткнувшись лбом в его плечо. Пахло домом, легким ароматом его любимых духов и чуть-чуть — табаком. Значит, он снова курит. Он обнял меня в ответ.

Я подытожила:

— Значит, едем к бабушке на следующий день после выступления. Надо купить билеты заранее, лето ведь, сезон.

— На месте договоримся с проводником, — оживился папа. — Не пропадем!

Зашипел полившийся через край вскипевший борщ. Я бросилась его выключать. Папа допил чай и засел на диване с газетой. Я налила борща, сощурилась, наслаждаясь запахом.

Забормотал телевизор. Донесся возмущенный возглас матери. Отец прикрикнул на нее, купировав поток обвинений. Хорошо! Просто прекрасно.

Борщ я перегрела, потому пришлось подождать, пока он остынет. Зато с каким наслаждением я с ним расправилась! В этот самый момент зазвонил телефон, ответил папа и крикнул:

— Алена! Тебе звонит Танечка.

Я метнулась к телефону, поднесла трубку к уху и сымитировала лютый кавказский акцент:

— Привет, слюший, красивый деушк Танюш, да?

Таня ответила смехом.

— Так мы на море идем? — спросила она.

— Конечно! Ни один летний день не должен пропасть!

— Такой настрой мне нравится! — воспрянула Таня. — Будем отрываться и чудить.

— Да! Тань, как твоя мама? Пить, говоришь, меньше стала? Готовится к приезду Эдика?

— Нет, просто сама решила. А Эдик этим летом не приедет.

— Как⁈ — воскликнула я, холодея.

— Он в море просто.

— Вообще не приедет? — Голос перестал слушаться и норовил пустить «петуха». — И связи с ним нет?

— Типа нет. А чего ты так? В море ну и в море. И раньше они надолго ходили.

Мои ноги подкосились, и я села на тумбочку, прижимая трубку к уху. Захотелось зло и отчаянно рассмеяться. Бомбу террористы заложили, ха-ха-ха! «Курск» спасать решила наивная дурочка. А все. А никак. Или все-таки есть выход?

— Танюш, встречаемся возле Макдака, ок? — Не удержавшись, я спросила: — Неужели вообще никак не связаться с «Курском»? Может, все-таки это возможно?

Должен быть способ как-то повлиять на события, иначе зачем я здесь?

— Я узнаю, — отмахнулась она. — У мамы или Эдовой жены. Давай через десять минут?

— Уже бегу.