Потянулись дни, похожие друг на друга: завтрак, репетиция с Мариной, поход на море с Таней, снова репетиция. Я поставила цель отыграть блестяще.

Все было хорошо: сухое в меру жаркое лето, прохладное море практически без медуз, успокоившаяся мать, которая нашла какие-то важные дела и оставила меня в покое.

А может, она просто почувствовала перемены во мне и опасалась связываться, уж больно ловко я отбила ее выпады, а проигравшей ей быть непривычно, потому что она не умеет проигрывать.

Все было прекрасно, если бы не одно «но»: «Курск». Мать Тани понятия не имела, как связаться с подлодкой. Подозреваю, что и куриная жена Эдика не знала — женщинам это неведомо. Мне срочно нужно искать способ, для начала найти хотя бы подводника, пусть и пенсионера, который расскажет, как там у них все устроено и возможно ли связаться, и если да, то как.

Еще Таня замучила любопытством, зачем мне это. Пришлось выкручиваться: вдруг война, а они там ничего не знают. Но в праздное любопытство Таня не верила, слишком чувствовался мой интерес. Но нес казать же ей, что я из будущего и знаю, что «Курск» погибнет. Пусть проживет счастливый месяц, а гильотина послезнания повисит надо мной одной.

И вот судьбоносная пятница. Как и в прошлый раз, нас с Мариной привез папа на Жуже, мать уже была в институте. Посмотрим, получится ли у меня переписать будущее по-своему. Вдруг, как в «Пункте назначения», меня начнут преследовать несчастья, которые не дадут ничего изменить.

Я зашла в гримерку. Здесь пахло лаком, старыми нотами и резким парфюмом, которым себя окропили в надежде заглушить волнение. Пальцы сами забегали по крышке стола, будто вспоминали то, что скоро придётся делать на сцене. Я провела ладонями по коленям, снимая напряжение, но оно не ушло, а просто спряталось, чтобы потом, в самый нужный момент, выйти на сцену вместе со мной. Да, я не переживаю, как в детстве. Мое волнение не мешает мне думать и концентрироваться. Все артисты переживают перед концертом, это неотъемлемый элемент выступления. Каким бы мастером своего дела ты ни был, трепет перед сценой — это тоже признак профессионализма. Как настройка инструмента перед концертом.

Марина куда-то подевалась и, чтобы победить волнение, я пошла бродить.

В фойе собирались оркестранты. Нарядно одетые, молодые и пожилые. Этих людей объединяло одно— любовь к музыке. Кто-то громко смеялся, кто-то молча сидел, уставившись в одну точку, будто заново просматривал в голове партитуру. Но несмотря ни на что, все они напоминали один слажено работающий организм.

Скрипачка нервно теребила волосы, контрабасист отпускал шутки с нарочитой бодростью, барабанщик заигрывал с арфисткой. Но все знали, что очень скоро станут единым целым, где один неверный вздох может все разрушить. А пока они просто люди со своими страхами и переживаниями, жаждущие подарить зрителям свою музыку.

Зал готовили к приёму гостей. Работники сцены настраивали освещение, расставляли кресла, проверяли механизмы сцены. Это напоминало суету хозяев перед приемом в доме долгожданных гостей. Нужно, чтоб зритель зашел и сразу проникся атмосферой концерта, подготовился, растворился в ожидании музыкального чуда. А потом затих и приоткрыл дверь в свою душу.

В хоровом классе активно шла подготовка к банкету. Составленные вместе парты имитировали стол. Для солидности их накрыли белоснежной скатертью. На тарелках маленькие… как бы их назвать… еще не тарталетки, но уже не бутерброды, фрукты, нарезанные так тонко, что кусочки казались почти прозрачными. Все было сделано в меру возможностей, но со вкусом. Очень аккуратно и красиво. Моя мать не может иначе. Все должно выглядеть превосходно независимо от бюджета.

Пройдя мимо оркестрантов, я поздоровалась легким кивком. Вышла на сцену, осмотрелась, представила зал полным. Подошла к роялю, бережно провела ладонью по крышке, словно погладила. Сейчас мое время с ним договариваться. Ведь любой музыкант знает: у инструмента есть душа. И наша задача сделать так, чтоб он отозвался на прикосновение, перенял наше настроение, радость, боль, страх, отчаяние. И раскрылся. И тогда душа инструмента сольется с душой музыканта и зазвучит в унисон, удваивая чувства.

— Не переживай. — прозвучал мужской голос за моей спиной.

Обернувшись, я увидела его — укротителя оркестра. Он подошел абсолютно бесшумно, так умеют только те, кто повелевает тишиной.

— Волноваться — это нормально, — продолжил он, — Волнение — тоже энергия. Главное, чтобы оно не переросло в панику. Лучше пусть станет огнём.

Я лишь кивнула, потому что — ни прибавить, ни убавить. Совсем чуть-чуть, и все, что мы репетировали месяцами, вся пережитая и прочувствованная музыка выплеснется наружу и станет общей.

Где-то в учебном классе разыгрывалась Марина. Она любила самые отдаленные кабинеты, и обязательно закрывалась изнутри, чтоб не заглядывали студенты, снующие по коридору.

Все в ней было безупречно: от исполнения до наряда. Но только я знала, что она будет играть не для директора филармонии, а для смуглого черноволосого байкера с ямочкой на подбородке, который принесет ей еще одну алую розу, одну, но самую красивую.

Я вернулась в гримёрку, села перед зеркалом и стала рассматривать своё отражение. Милая, молоденькая, но слишком бледная, и на этом фоне глаза кажутся слишком яркими. Волосы зачесаны и собраны в хвост, но одна непослушная прядь всё время падает на глаза, напоминая о том, что я — не фарфоровая кукла, а живой человек. «Еще немного, — шепчу я себе. — И нас всех объединит музыка».

Слышу, как в коридоре что-то падает. Наверное, папка с нотами. Представляю, как бумаги рассыпаются по полу… кто-то ругается, потом смеётся, показывая, что все имеют право быть неидеальными. Главное — не растерять музыку в душе.

Наконец пришла Марина и, положа руку мне на плечо, утвердительно произнесла:

— Мы сто пудов справимся. Пойдем? Пора, скоро начало.

Я кивнула и проговорила мысленно: «Моя любимая сестренка, конечно, справимся. Потому что музыка сильнее любого волнения и страха. Главное поймать ее, как серфер — волну, и лететь на гребне.»

Разойдясь по разным сторонам сцены, мы остановились у боковых кулис. Марина перетаптывалась и постоянно выглядывала в пустой зал, который постепенно заполняли зрители. Я не смотрела туда, но слышала доносившийся шум: голоса, смех, хлопки откидных стульев. Зал оживал, разговаривал, дышал. Закрыв глаза, я медленно выдохнула и мысленно себя успокоила: «Выход — вдох. Раз, два, три… Сейчас. Ещё немного и — вперёд!».

Сразу после выступления оркестра Маринин номер. Сначала она играет одна.

Я чувствую ее волнение, она ждет, постоянно поправляя и без того идеально сидящее платье.

Шум становился громче. Наверно, мест уже нет. Не удержавшись, и я выглянула: зал был скорее полон, чем пуст, очень много студентов. Интересно, их сюда согнали, или они пришли добровольно посмотреть на сокурсницу? В пятницу? Вечером? Добровольно? Ой, вряд ли. Но как можно согнать студентов, когда у них каникулы? Вопрос…

И вдруг кулисы скользнули вверх, растворяясь в полумраке. Зажглись софиты, осветили сцену, распахнувшую свои объятья для артистов.

Оркестранты выходили не все вместе, а группами. Сначала появились скрипачи. Они шли парами, поглядывая друг на друга, будто мысленно доигрывали свою партию. За ними выстраивались альтисты и виолончелисты. По тому, как они шли, было понятно, что инструменты тяжелые, но любимые и важные. Контрабасисты ступали тяжелее и увереннее, как и подобает укротителям самых солидных и крупных инструментов.

Следом шла духовая группа: флейтисты, гобоисты, кларнетисты. И, наконец, медная и группа ударных инструментов. Валторны, трубы и тромбоны поблёскивали в свете софитов, словно доспехи перед битвой. Ударники двигались спокойно, готовые в любой миг из-под своих рук обрушить на зал раскат грома.

Самым последним появился дирижер. Вышел в центр сцены, остановился, поклонился, блеснув лысиной, прислушался к залу, к тому, как замирают сотни сердец. Потом повернулся к зрителям спиной, слегка поднял руки и замер.

Музыканты рассаживались по своим местам. Идеально тихо не выходило. Одни переговаривались, другие проверяли строй, кто-то просто сидел с закрытыми глазами, мысленно возвращаясь к партитуре. Скрипачи разминали пальцы, флейтисты делали лёгкие вдохи, ударники ногой беззвучно отстукивали ритм. Так оркестр собирался в единый организм.

Зал ответил легким всплеском аплодисментов, боясь спугнуть легкокрылую музу. Однако она и не думала улетать. Волшебство только начиналось.

И когда на сцене стих последний шелест, оркестранты почти одновременно подняли глаза на дирижера. Он терпеливо ждал.

Зрители застыли в предвкушении начала концерта.

Вот дирижёр сделал едва заметный взмах руками и на секунду задержался в таком положении. И весь оркестр замер в ожидании первого такта, вдохнул и задержал дыхание. До первого звука, первой ноты, с которой начнётся магия концерта. Воздух дрогнул и время на секунду остановилось, чтобы дать музыке родиться.

Дирижер опустил руки и грянула музыка. Зал наполнился бархатным тембром виолончелей, а следом зазвучали скрипки. Они запели звонкими звенящими голосами, словно сотканными из ветра и солнца.

Казалось, что дирижёр чертил в воздухе невидимые руны, словно повелитель стихий. И под этими чарами оркестр послушно исполнял все его прихоти: то сгущал тьму, то бросал на зрителей золотые лучи мелодии.

Марина готовилась к выходу. Прохлада сцены медленно пробиралась сквозь тонкую ткань платья, она поежилась, но тут же гордо выпрямила спину. Там, на сцене ее ждал величественный черный рояль — король инструментов. Он напомнил мне спящего зверя, которого могут пробудить только её прикосновения. Она выйдет и укротит его, не просто сыграет, а расскажет историю. Свою. Для него.

На авансцену вышел ведущий в строгом элегантном фраке. Зал мгновенно замер, боясь прослушать его речь. Мужчина ослепительно улыбнулся, раскрыл папку и расправив плечи, произнес:

— А сейчас для вас сыграет юная пианистка, о таланте которой знают далеко за пределами родного города. Победительница международных конкурсов, Марина Литвинова! Встречайте!

Его речь прозвучала как хорошо сыгранная нота, устремляясь в глубь зала. И в тот же миг из боковой кулисы появилась моя сестричка.

Юная хрупкая девушка в простом строгом чёрном платье без лишних деталей, подчёркивающем ее силуэт. Казалось, что даже летящая ткань ее наряда стала частью музыки. Марина несла себя грациозно, без единого лишнего жеста и взгляда по сторонам. Она четко знала, куда идти. Ее заждался спящий рояль.

В зале тихо захлопали, но тут же затихли.

Марина подошла к инструменту, слегка поклонилась и опустилась на бархатную банкетку. Пару секунд настраивалась, чтоб принять зал, осознать в полной мере ответственность своего выступления. Затем подняла руки, и задержав их над клавишами, на секунду подняла глаза, чтобы встретиться взглядом с залом. Это важный ритуал, который нужен для создания особой связи «выступающий — зритель», без нее эмоции не передать.

Я смотрела, как сестра переживает, как вытирает слегла дрожащие руки и искренне, по-сестрински гордилась ею, но уже не как младшая, а как старшая сестра. Я волновалась за нее, как педагог перед выступлением своего лучшего студента, когда любая его ошибка воспринимается болезненней, чем собственная.

Я знала, где-то в первых рядах должна сидеть мать с букетом, приготовленным для любимой дочери. «Сейчас она сыграет, и мать расплачется от восторга, — подумала я, проводя рукой по бархату кулисы. — А после концерта, скажет: „Ты была невероятна“. А про меня в лучшем промолчит. Ну, по крайней мере, так было раньше».

Мои неприятные мысли прервала музыка. Она зазвучала, как капель долгожданной весной. Несмотря на то, что первые ноты были тихими, в них таилась такая сила, которая сумела мгновенно привлечь внимание всего зала.

Мелодия нарастала с каждым тактом, устремлялась в зал, кружилась над головами и разливалась стремительной горной речкой, звеня и искрясь в свете софитов.

Ее игру сложно было назвать виртуозной, но в ней чувствовалась особая глубина и умение говорить без слов. Она чувствовала музыку, наполняя смыслом каждый пассаж и фразу.

Рояль под ее руками то пел, то рыдал, то отзывался грубым рычанием, то заливисто хохотал. Да, она обуздала его! Иначе не могло быть.

Ее пальцы порхали по клавишам с точностью и легкостью. И никто в зале даже не догадывался, сколько труда нужно вложить, чтоб добиться такого результата. Но у Марины, кроме хорошей техники было то, чем обладает далеко не каждый музыкант. Она умела оживлять произведения и делать так, чтоб слушатели его поняли.

Дэн сидел в пятом ряду, прямо напротив рояля.

Здесь, среди бархата кресел и света софитов, парень, привыкший к грубой фактуре мира, чувствовал себя чужим, но только до тех пор, пока Марина не начала играть. Теперь ничто не могло отвлечь его внимания от сцены: ни скрип стула рядом, ни бесконечные разговоры двух первокурсниц прямо у него под ухом. Он смотрел только на неё и излучал искреннее, почти благоговейное восхищение плюс гордость, смешанная с удивлением. Марина каждый раз умудрялась его удивлять, поворачиваться новыми гранями, и он не мог поверить, что его девочка на сцене становилась волшебницей, погружающей в оцепенение целый мир.

А она всё играла. Мелодия то взмывала, то опускалась, то замирала, чтобы снова рвануться вперёд. И с каждым тактом зал все больше впадал в транс. Я и сама покачивалась и думала, что слушать музыку в записи и вживую — совершенно разные ощущения. А еще есть люди, которые этого не понимают, зевают на концертах. Бедные, сколько они теряют!

В зале было темно, и только узкий луч софита обнимал сцену, выхватывая из полумрака чёрный силуэт рояля и хрупкую фигуру Марины.

* * *

Алла выбрала место в третьем ряду, зная, что именно тут звук звучит ровно, здесь слышно каждую паузу, каждый едва уловимый вздох и акцент. В этом зале она сама часто выступала и знала его как свои пять пальцев. Здесь Алла могла без труда сконцентрироваться и проанализировать игру дочери, уловить все ошибки и неточности.

Она внимательно слушала и вдруг поймала себя на мысли, что не дышит, словно боится пропустить что-то важное, хоть и знала эту пьесу наизусть. Столько раз разбирала её с дочерью, столько раз показывала, где нужно чуть замедлиться, где дать звуку растаять, а где вновь сыграть с такой силой, чтобы зритель вздрогнул. Сейчас она слышала в игре Марины свой голос. А как иначе? Школу Аллы Аркадьевны нельзя было не заметить. «Вот здесь ты чуть спешишь, — пронеслось в голове, но тут же растворилось в следующем такте. — А здесь… здесь ты сделала именно так, как я учила. Но лучше. Потому что ты чувствуешь так. Это — голос твоей души».

В какой-то момент Алла поняла, что Марина переросла их занятия. И больше не нуждается в ее наставлениях и контроле. Авторитетом задавить уже не получится. На глаза навернулись слезы и нахлынуло непонятное чувство: то ли гордость за талант дочери, то ли сожаление, что время беспощадно уходит.

В зале кто-то тихо вздохнул, кто-то замер, боясь нарушить волшебство. А Алла смотрела и видела перед собой не сцену, и рояль, и не софиты, а ушедшие годы. Бесконечные репетиции, слёзы из-за неудач и целеустремленное «Я смогу». Сегодня она своими глазами убедилась в неподдельном таланте дочери, рожденным непосильным трудом.

И теперь, когда Марина подбиралась к кульминации, женщина поняла, что от этого концерта зависит не только решение комиссии из филармонии. От него зависело то, поверит ли дочь в себя так же, как верит в неё она. И если сейчас зал услышит не просто механическое исполнение, а голос и, проникнется звучащим произведением, значит, все эти годы были не зря.

Она была удовлетворена. Ведь все эти бессонные ночи перед концертами, слезы, скандалы, когда она разбирала с дочерью каждую ноту, стоили такого результата.

Но теперь эта музыка больше не принадлежала ей, это была музыка Марины. Вот где самая большая победа!

Я закрыла глаза и увидела нашу комнату. Два стула и пианино, ноты на столе, смятые носовые платочки. Мы ведь начали путь вместе, но потом дороги разошлись. Потому что Марину вела за руки мама, а я тщетно бежала позади, падала, сбивала коленки, хотела догнать, но не успевала. А следом пришло понимание, что я больше не та, что догоняет. Я давно перегнала их всех. И пришло время это доказать.

В моем сердце заскребла надежда, по-детски наивная, как вера в Деда Мороза, что мама наконец увидит во мне талант и все поймет, но я отогнала ее. Не увидит, не поймет, надо это принять и отпустить. Главное, что я сама осознала свою значимость.

Я чуть заметно улыбнулась и прошептала в пустоту: 'Играй. Пусть они все видят, какая ты. Пусть восхищаются. А я… я просто порадуюсь за тебя, как делала всегда. А потом мы удивим их всех!