Двадцать лет назад

Зал взорвался громкими овациями, загрохотал, словно волна, накатывающая на берег и откатывающаяся, чтобы ударить с новой силой. Свет софитов слепил, но Алла не щурилась: привыкла к этому сиянию. Пальцы, ещё недавно порхавшие по клавишам, теперь слегка подрагивали не от усталости, а от напряжения. Она вышла на поклон плавно, с грацией, которую годами шлифовали педагоги, но в каждом движении сквозила надежда, отчаянная и хрупкая, как тонкий лёд в начале марта.

Она скользила взглядом по рядам, по улыбающимся лицам, по поднятым рукам, по букетам, которые уже тянули к сцене. Искала тот единственный силуэт, тот знакомый наклон головы, ту едва заметно приподнятую бровь, когда Костя чем-то впечатлён. Но его не было. Ни там, где он обычно садился, ни в ложе, ни у прохода. Пустое место зияло, как незажившая рана. Именно сегодня, когда это жизненно необходимо!

Аплодисменты лились рекой, они должны были согревать, но Алле казалось, что она стоит под ледяным дождём. На мгновение мир сузился до этого пустующего места в зале.

«Он не пришёл, — пронеслось в голове, и следом горькое неизбежное заключение: — Конечно не пришёл. У него другая жизнь. Чего ты ждешь, дура? Твоя новость не подтолкнет его к тебе, а наоборот».

Алла снова поклонилась, будто хотела спрятать слёзы. Улыбнулась так, чтобы ни у кого не возникло и тени сомнения: она счастлива, она на своём месте, она живёт той жизнью, о которой мечтала.

Он женат на её лучшей подруге. У них малыш с его носом и Надькиными глазами. Но ведь теперь под сердцем Алла тоже носит его продолжение! Её тайна. Её боль. Её надежда и проклятие.

Никто не знает. Пока. И она скрывает эту тайну за аплодисментами, за поклонами, за сияющей улыбкой. Но сейчас, стоя под светом софитов, лови оваций и принимая цветы, она чувствует себя бесконечно одинокой. Она — такая яркая, красивая, талантливая!

Кто-то крикнул: «Браво!» — и звук эхом прокатился по залу, возвращаясь к ней голосом в голове: «Ты в порядке? Переживешь? Справишься?»

Она кивнула, будто отвечая этому голосу, снова поклонилась и ушла со сцены, оставляя за спиной ликующий зал.

Алла скользнула за тяжёлую бархатную портьеру, будто нырнула с освещённой сцены в спасительную тишину. Коридор пах пылью, старыми кулисами и нафталином. Здесь ее никто не видел. Можно было не улыбаться.

Едва закрыв дверь гримёрки, Алла прислонилась к ней спиной и разрыдалась. Слезы катились по щекам, горячие и злые, смывая маску безупречного счастья. Ей было больно. Нестерпимо больно от того, что он сейчас не с ней, что он живёт другой жизнью, в которой для неё отведено место где-то в углу, в тени. И она, такая неприступная и гордая, бросала все и бежала к нему по первому зову, растворялась в нем, исполняя все его прихоти.

И всё же глубоко внутри, среди слёз и отчаяния, теплился упрямый огонёк. Она была сильной. Она знала: впереди действительно будет успех, будет признание, будет жизнь, полная музыки и света. И он никогда не забудет ее. Разве это возможно? Как сравнивать ее с Надей? Серой молью, вечно квохчущей на кухне?

Алла промокнула глаза, глубоко вдохнула, выдохнула. Потом перед зеркалом начала стирать с лица остатки макияжа. Да, лицо заплаканное, но в глазах уже не было отчаяния, лишь решимость и надежда.

Дверь тихо скрипнула, рассекая звенящую тишину. Алла вздрогнула и торопливо провела ладонью по щекам. На пороге стояла мама. Как всегда строгая, подтянутая, в тёмно-синем костюме, подчёркивающем её худобу и безупречную осанку. Острые черты лица, прямой нос, тонкие губы, сжатые в тонкую линию. В её взгляде читалась ледяная собранность, с которой она привыкла укрощать любые бури.

— Перестань плакать, — сказала она негромко, но так, что спорить не хотелось. — Ты испортишь лицо. Завтра снова концерт. Тебе нельзя выглядеть измученной.

Мама подошла ближе, остановилась напротив, чуть склонив голову, словно изучала дочь, как сложную партитуру.

— Хватит, — повторила она твёрдо. — Ты артистка и обязана держать марку. Что, черт возьми, случилось? Кто-то умер?

Сказать ей? Как она отреагирует? Отправит в больницу? Может, посоветует что-то дельное, мать же все-таки.

— Я беременна, — прошептала Алла, глядя на мать. — От Кости. А я… я не знаю, что делать.

Тишина в гримёрке стала густой, почти осязаемой. Мама не изменилась в лице, не последовало ни крика, ни слёз, ни упрёков. Только в глазах промелькнуло понимание, та самая усталая мудрость человека, который слишком много видел. Она медленно опустилась на стул напротив, положила руки на колени, выпрямив спину.

— Какой срок?

Алла нервно перебирала пальцами, словно считая.

— Совсем небольшой, я думаю.

— Для нас аборт — не вариант. Проклятый резус-фактор. Может пронести, но могут потом быть серьезные сложности.

— Не хочу… аборт, — последнее слово Алла прошелестела.

— Значит, так, — произнесла мать ровно. — Жизнь редко даёт нам то, чего мы хотим. Чаще она даёт то, что нам нужно.

Девушка подняла на неё заплаканные глаза, ожидая упрёка, но увидела лишь холодную, почти безжалостную практичность.

— У тебя есть Сева, — продолжила мама, не отводя взгляда. — Спокойный, добрый, надёжный. Он тебя любит. По-настоящему, без драм и трагедий. Он не будет заставлять тебя выбирать между ним и сценой. Он просто будет рядом и никогда не станет тебя задвигать на задний план.

Аллу разрывало от негодования. Она хотела возразить, сказать, что любовь не выбирают, как удобный костюм. Что она его не любит и не представляет его рядом как мужчину. Но мама резко подняла руку. Этот властный жест с детства приучил ее вовремя закрывать рот.

— О беременности ему знать не нужно, — сказала она спокойно, почти буднично. — Сначала вы поженитесь. Потом… потом будет видно. Ты сможешь растить ребёнка, сможешь выступать, сможешь жить. И Сева поможет. А эта история с Костей только сломает тебя.

Девушка слушала, и каждое слово падало в душу, как камень, брошенный в спокойную воду. В них не было тепла, только железная логика, от которой становилось ещё горше.

— А если он не захочет потом принять ребёнка? — прошептала она, едва разжимая губы.

Мама чуть нахмурилась, будто вопрос был неуместным, как фальшивая нота в безупречной мелодии.

— Ты дура или прикидываешься? Ты на самом деле не понимаешь? Он об этом и знать не будет! Ты только сделай все правильно.

Алла опустила голову. В груди ещё щемило, но слёзы уже не лились, иссякли, выжженные холодной правотой матери.

— Правильно, это как?

Мама встала, поправила лацкан пиджака, привычным жестом стёрла невидимую пылинку и вдруг, на секунду, её лицо смягчилось. Она наклонилась, легко коснулась ладонью дочериного плеча:

— План простой. Ты строишь свою жизнь. Не ту, о которой мечтаешь сейчас, в девятнадцать, а ту, которая удержит тебя на ногах в тридцать пять. Сева — надёжная опора. Он не будет требовать невозможного. Не будет ставить тебя перед выбором. И он… он сможет дать твоему ребёнку имя, дом, защиту.

Слова звучали ровно, без надрыва, как ноты в строгой, выверенной партитуре

— А если я не хочу «по плану»? — прошептала Алла, сжимая пальцы так, что ногти впивались в ладони. — Если я хочу, чтобы всё было не так? Чтоб любить, жить, дышать?

Впервые за вечер мама вздохнула по-человечески: без стальной выдержки, просто как уставшая женщина:

— Эх, Аллочка, дуреха ты моя! Я тоже когда-то хотела не так, — тихо призналась она. — Но иногда правильный путь не тот, по которому хочется бежать, а тот, по которому можно дойти. Дойти и не упасть.

Она подошла ближе, взяла со столика расчёску, медленно, бережно провела по волосам дочери, как в детстве, когда укладывала её спать.

— Пригласи его в гости. Посидите, попьёте чай. Или не чай. Пусть будет рядом. А остальное… остальное придёт само. И да, поплачь ещё немного, если нужно, — тихо сказала мама. — Но недолго. Завтра ты снова должна быть сильной. И красивой. И счастливой. А сейчас ты спустишься в фойе и пригласишь Севу к нам домой. Нас с папой не будет.

Дверь за ней тихо закрылась. Аллочка осталась одна, в полумраке гримёрки, среди разбросанных нот и букетов. Закрыла глаза. И в голове снова мелькнуло пустое место в зале, то, где должен был сидеть Костя. А следом вдруг проступила другая картина: кухня, тёплый свет лампы, Сева, который молча ставит перед ней чашку, садится напротив, гладит ее руку, не требует слов, просто ждёт, когда она будет готова их произнести.

Аллу отчего-то передернуло. Она глубоко вдохнула, словно набираясь смелости для подвига и направилась к выходу.

Мама права. Если Косте на нее плевать, она наплюет на него. Выйдет замуж, станет счастливой, а он будет локти кусать.

Она шла по коридору, и каждый шаг отдавался в груди глухим, неровным ритмом. Возле входа в зрительный зал стоял Сева. Белые розы в его руках казались слишком крупными, слишком пышными и даже пахли слишком приторно. Сева улыбался так искренне и просто, что от этой искренности становилось больно и тошно одновременно.

— Ты была невероятна, — пробормотал он, протягивая розы и чуть запинаясь от волнения, посмотрел на неё так, будто она была единственным чудом, случившимся в этом городе за последние сто лет. — Я, вот, сидел и думал: как же мне повезло, что я знаю эту девушку лично!

Она кивала, улыбалась, принимала его слова, как принимают теплый чай, когда душа требует чего-то покрепче. И в каждом его слове, в каждом восхищённом взгляде ей виделась простота, которая давила, как тесная одежда.

«Он простоватый, — думала Алла, пока они шли к выходу, мимо уборщиц, мимо суетящихся рабочих сцены, мимо афиш, расклеенных по стенам. — Добрый, хороший… но не тот. Совсем не тот. С ним мне стыдно. Очень стыдно. Константин другой. Он мало говорит, но каждое его слово отточенно, как лезвие. В его молчании сила, он видит меня насквозь: страхи, мечты, слабости. Он статный, красивый, уверенный. С ним рядом хочется быть лучше, выше, смелее и даже молчать в удовольствие… А Сева симпатичный, но колхозноватый».

Сева просто хотел её беречь. Хотел, чтобы она не мёрзла, не уставала, не грустила. Хотел дарить ей белые розы и рассказывать, как прошёл его день. Как же она хотела, чтобы на его месте был Костя!

Стыдно даже мысленно их сравнивать! Стыдно, что в груди всё ещё живёт эта глухая, упрямая тоска по тому, кто никогда не будет её.

Ну а вдруг получится обрести то самое тихое счастье, о котором мечтают многие девушки? Она покосилась на Севу. Далеко не худший вариант, но… Но даже если на его месте был Ален Делон, он казался бы не таким, как всегда, когда любишь.

Они вышли на улицу. Вечер уже накрыл город бархатной темнотой шалью, фонари зажглись, как маленькие софиты, воздух пах морем, и нагретый за день асфальт щедро делился теплом.

— Может, прогуляемся? — предложил Сева, неловко поправляя воротник. — Тут недалеко набережная… Или хочешь, я просто провожу тебя домой? Или… или ты устала, наверное. Прости, я болтаю невпопад.

Алла поморщилась. Ну как можно сравнивать щенка, который слово боится сказать, и уверенного в себе породистого… кобеля? Жеребца?

Кобелина поганый! Да не нужен он ей! Будет рогами за потолки цепляться, как Надька. Он никогда никого не любил, кроме себя, и не полюбит!

И тогда она вспомнила слова мамы: «Иногда правильный путь — не тот, по которому хочется бежать, а тот, по которому можно дойти».

— Знаешь, я правда устала, — сказала она мягко, и в этом «устала» было больше правды, чем во всех её улыбках за вечер. — Давай не на набережную. Давай ко мне. Попьём чаю.

Лицо Севы озарила улыбка, словно ему подарили долгожданный подарок.

— Да, конечно. Чай — это чудесно. Я и не мечтал дома у тебя побывать. У тебя там, наверное, уютно.

Она кивнула, чувствуя, как сердце сжимается от безысходности.

Пока они шли по тихим улицам, она снова и снова возвращалась мыслями к Константину. К его холодному взгляду, к его безупречным костюмам, к тому, как он умел одним словом заставить её сердце биться быстрее. И понимала: эта любовь — как концерт, который гремит, ослепляет, заставляет плакать от восторга… и оставляет после себя звенящую, выжженную пустоту.

И когда они подошли к её подъезду, она не стала тянуть и придумывать отговорки. Просто посмотрела на Севу так, что у него подкосились ноги. Затем провела ладонью по его щеке и прошептала:

— Пойдем? Родителей сегодня не будет.

Прочитав в его глазах немой вопрос, Алла за руку втянула его в подъезд, не оставляя шансов сбежать.