Приведя себя в порядок и даже не позавтракав, я выбежала во двор, где нас ждал папа на своей ласточке, оранжевой «двойке», чтобы отвезти в концертный зал института. Марина плюхнулась на переднее сидение, демонстрируя свою взрослость.

Отец называл ее Жужей — бабушкин подарок на свадьбу — и обожал, постоянно мыл, натирал и не скупился на дорогие автомойки. Подумать только, эта машина старше меня и Марины! Она для меня — символ мнимого благополучия и времени, когда я не знала, что такое смерть.

Чертик из трубочек, повесившийся на зеркале, рычаг переключения передач — роза, похожая на кремовую, в прозрачной пластмасске, как муха в янтаре.

После нескольких неудачных попыток машина наконец завелась. Опаздывать нельзя, мать сожрет, я больше переживала за отца, а не за себя.

К институту мы прибыли за пять минут до начала. Отец поехал искать парковочное место, а мы ломанулись в концертный зал.

Насколько я помню, концерт задуман как творческий вечер Марины с участием оркестра. Ну, и со мной, соответственно. Концерт рассчитан примерно на час, плюс банкет по окончанию, на котором соберется вся местная музыкальная элита. Посмотрим, кто пожалует, и будем удивлять. Не понимаю, зачем мама на это меня подписала, будучи заранее уверенной в моем провале?

Зал встретил нас темнотой и прохладой. Возле сцены уже ждала мама, две незнакомые женщины и директор филармонии — пожилой худощавый мужчина. Он часто покашливал и быстрым движением указательного пальца поправлял очки, постоянно сползающие на нос. Этот жест уже стал легендарным среди работников филармонии. Музыканты шутили, что по тому, как директор поправляет очки, можно узнать, в каком он настроении. Сейчас он нервничал и хотел, чтоб все скорее закончилось.

Акустика каждый звук делала объёмным, почти живым. Даже наш с Мариной шепот звучал гулко. Мы поднялись на сцену, заняли свои места за роялем, раскрыли ноты, и зазвучала музыка.

Вот! Это же совсем другое дело! Но разгоняться мне нельзя. Первые такты пошли гладко, но потом я начала ошибаться. Пальцы будто ослушивались меня, ноты сливались в неуклюжие сочетания. Как же сложно делать ошибки специально! Самой противно, а надо. Но я продолжала, нарочно чуть замедляя темп, чуть смазывая переходы так, чтобы сестра выглядела профессиональнее меня.

Мама стояла у края сцены, скрестив руки на груди. Её лицо становилось всё мрачнее с каждой ошибкой. Женщины то улыбались, то что-то друг другу шептали. Директор филармонии на очередном сложном пассаже поднял очи с носа и так и застыл, поддерживая их пальцем у переносицы. С последним аккордом он пару раз сухо зааплодировал, поблагодарил нас и попросил пройти за кулисы. Им надо было обсудить нашу игру и вынести вердикт, быть иль не быть концерту.

Мы с Мариной вышли в холл и сели на стулья, выставленные вдоль стены. Вскоре дверь зала отворилась и показалась мама, она подошла к нам, и в её голосе зазвенел металл.

— Что это было? — спросила она, нависая надо мной, как коршун над добычей. — Ты будто нарочно спотыкалась на простых местах! У тебя же получается лучше! Специально испортить все хочешь?

Я опустила глаза, чувствуя, как жар заливает щёки, но на этот раз не от стыда, а от попытки не засмеяться ей в лицо:

— Просто перенервничала… — максимально несчастно пролепетала я.

Сестра посмотрела на меня с удивлением, будто только сейчас заметила, что что-то не так.

— Правда? — тихо спросила она. — А мне казалось, ты теперь так уверенно играешь…

Мама покачала головой, в её взгляде мелькнуло что-то, похожее на усталость, а не на гнев.

— Ладно, — сказала она уже спокойнее. — Главное, что в целом прошло неплохо. Концерт назначен на следующую пятницу. Нужно будет ещё поработать над финалом.

Мы одновременно выдохнули, спрятали папки с нотами и поспешили на волю. Марина шла рядом, и я чувствовала, что она в смятении. Наконец сестра спросила:

— Зачем ты это сделала?

— Что? — уточнила я, отлично понимая, о чем она.

— Сделала из музыки размазню. Это из-за сцены, да? Ты ее боишься?

Я не стала врать:

— Специально, чтобы мать не расслаблялась.

— То есть все будет хорошо? Точно?

Я остановилась и кивнула на институт.

— Не веришь? Пойдем повторим, когда она уйдет.

— Ладно, верю.

— Знаешь, — проговорила она, покосившись на меня, — если ты правда играешь лучше, может, ты могла бы мне подсказать? Где я ошибаюсь, как сделать чище, где добавить эмоций? Я не обижусь, честно.

Я посмотрела на неё и почувствовала, как тяжесть, сдавливающая грудь, чуть ослабла.

— Конечно, — улыбнулась я. — С радостью.

Теперь я точно уверена, что репетиция прошла успешно. Не потому, что дату концерта назначили, а потому, что между нами установились доверительные отношения, как раньше, и исчезла неприятная недосказанность. Мы решили не дожидаться маму и поспешили домой через набережную.

Обогнув «Укртелеком», где недавно открыли компьютерный клуб с интернетом, пройдя празднично-белую гостиницу с изысканными балконами и колоннадой, мы вышли к морю. Кто придумал расположить учебное заведение в ста метрах от набережной, где столько искушений? Где в воздухе пахнет свободой, наслаждением и похотью? Конечно, в пятнадцать лет меня такие мысли не посещали, а вот сейчас я смотрела на родные места и понимала, что захлебываюсь от восторга.

Июль в этом году такой, будто город надел свой самый яркий наряд и теперь не хотел его снимать. Не сильно жаркий, но и не холодный, солнце щедро рассыпало золото по крышам, по скамейкам, по ряби моря, идаже тени казались тёплыми, янтарными, а не темными.

Навстречу нам сплошным потоком текла плотная. пёстрая, шумная толпа: отдыхающие в панамах и сарафанах, мальчишки с мороженым, старики с газетами, продавцы ракушек и открыток. Откуда ни возьмись налетели фотографы с бедным измученным зверьем:

— Красавицы! Не хотите подержать птичку? А погладить обезьянку?

Вспомнился смешной номер, кажется из кэвээна, про таких зазывал, и я выдала:

— Не хочу! Я каждый год фотографируюсь с вашей обезьяной! Если расположить фотографии в хронологическом порядке, то видно, как она стареет.

Улыбка сползла с лица зазывалы. Марина захохотала и отрезала:

— Спасибо, мы — местные. — Усмехнулась и сказала мне: — Ну ты дала! Буду использовать.

Она повторила себе под нос мои слова.

Мы влились в поток, он закрутил и увлек за собой.

В воздухе переплелись запахи морской соли, жареных пирожков, кофе, нагретого асфальта и цветов.

Дома вдоль набережной стояли, как нарядные свидетели разных эпох: то вычурно-ажурные, с лепниной и балконами, будто сошедшие со страниц дореволюционных открыток, то строгие, сталинского времени, с массивными колоннами и гордой осанкой, то лёгкие, южные, с галереями и арками, где в полутени прятались веранды кафе. Краска на фасадах местами облупилась, но это не портило их, а придавало живой фактурности, каждый дом честно прожил свои сто лет и не стыдился морщин.

Несмотря на небольшое волнение, море оставалось ласковым: волны накатывали на берег, ворочало голыши, взбивало пену, которая тут же рассыпалась на тысячи крошечных жемчужин. Оно то отступало, оставляя на гальке влажные блестящие камни, то снова ощупывало берег, будто проверяя, не унесли ли люди что-нибудь из его сокровищ.

Мы шли по набережной, чуть отстраняясь от основного потока людей, чтобы не толкаться. Марина вдруг сказала, глядя на старый фонарь с плафоном, оплетенным железным узором защитной решетки:

— Знаешь, я всё время вспоминаю, как мы тут бегали лет десять назад. Помнишь, как ты хотела дотронуться до каждого фонаря по дороге? Считала, что если коснешься всех, то желание сбудется.

Я грустно улыбнулась:

— Помню. Я тогда загадала, чтобы лето никогда не кончалось. А оказывается, даже жизнь имеет свойство оканчиваться.

Я непроизвольно вздохнула и посмотрела на море. На пятачке городского пляжа умудрились разместиться сотни отдыхающих, котрые гомонили, визжали, галдели, и это напоминало птичий базар. Никогда не понимала, какая радость вот так толкаться, где просто войти в море, пробившись сквозь брызгающую толпу, — уже маленькая победа?

— Скажи, учеба в курортном городе — это какое-то издевательство, — призналась Марина, понизив голос, будто боялась, что кто-то услышит и осудит. — Все вокруг отдыхают, загорают, едят мороженое, смеются. А ты сидишь в библиотеке, как сыч, зубришь, пишешь рефераты, до ночи репетируешь. И смотришь, как проходит лето. А каждое лето — особенное, и второго такого не будет.

Я остановилась на секунду, внимательно посмотрев на сестру:

— А ведь ты права. Это будет самое особенное лето! — Помолчав, я добавила: — Мы живем один раз. И важно прожить так, чтоб не хотелось вернуться назад, чтоб вырвать неудачные страницы. А еще наш город — это не только пляж и мороженое. Тут живут, работают, учатся. Мы тоже часть этого города, потому нужно с этим мириться. Либо кардинально менять жизнь. Грустно, но факт.

Марина снова покосилась с недоверием.

— Точно тебя подменили после утопления.

— Нет, — мотнула головой я и выдала: — Нашего отца зовут Литвинов Всеволод Иванович, он родился в селе Лунино, его мать Варвара Ивановна, день рождения у нее первого января. Живет она на улице Заводской недалеко от зернохранилища, и там во-о-отакие крысы. Помнишь, как мы гоняли одну? А потом их потравили, и ты пугала Аську крысиным трупом?

Марина рассмеялась.

— Помню!

Вспомнился наш прикол, связанный с фамилией мэра:

— А еще только крымчане знают, почему в Ялте чмырят.

Марина округлила глаза.

— Э-э-э…

— Ну, Чмыренко.

Марина молчала так выразительно, что мне стало неловко.

— Ничего не поняла, — мотнула головой сестра. — Что за Чмыренко?

Захотелось объяснить, что у нашего мэра фамилия Марченко, мы про себя называли его Чмыренко, и это мне казалось очень остроумным. Понимая, что Марченко может быть анахронизмом, я не стала объяснять. Вдруг он еще не занял эту должность? Спрашивать, как зовут нынешнего мэра, я не стала, чтобы не усугублять

Я махнула рукой и резко сменила тему:

— Забей. У меня в голове будто дверь открылась, и я вошла в волшебную комнату, а там на подушке лежит каравай, и написано «смелость». Я его съела, и стала смелой.

— Как лев?

— Угу. Это если образно. Если попытаться описать, как есть, то словно злую часть меня держали на привязи, а после утопления она сорвалась.

— Ховайтесь все, — усмехнулась Марина.

— И полетели ножи и, — пропела я, закончили мы хором:

— Стаи упреков!

Марина закончила свою мысль:

— Я никак не привыкну к твоим новым рассуждениям. Но они мне нравятся.

Мы снова пошли вперёд, отбивая стопами ритм набережной. Кто-то торговал кукурузой, кто-то играл на гитаре, вдалеке кричали чайки, и море всё так же ровно и мощно дышало, накатывая на берег.

— А помнишь, как мы любили сидеть вон там? — Я указала на старую чугунную скамейку, потемневшую от соли и времени. — Ты рассказывала мне истории про пиратов, которые прятали здесь клады. И я верила. И каждый раз надеялась, что найду хоть одну ржавую монетку.

Марина кивнула:

— Я тогда придумывала эти истории, чтобы ты не боялась подходить к воде. А теперь мне кажется, что мне самой сейчас нужны такие сказки, чтобы не спешить взрослеть. Так хочется чуда!

Я взяла сестру за руку, как когда-то в детстве:

— Мы всё равно будем приходить на эту скамейку. Даже если перестанем верить в пиратов. Просто чтобы сидеть и смотреть на море. И придумывать новые истории. Договорились?

Марина сжала её пальцы в ответ:

— Договорились.

— Знаешь, что мне кажется, — проговорила я. — Что взрослых не бывает. Мы просто растем и стареем, а в душе не меняемся.

Мимо прошла старушка в белом воздушном платье, белой кружевной шляпке, еле переставляя ноги, всем телом опираясь на клюку.

— И она? — спросила Марина.

— Она — в первую очередь.

— Несправедливо!

Толпа вокруг продолжала течь, переливаться, звенеть смехом и разговорами, но для нас мир на мгновение стал тише, словно кто-то убавил громкость в телевизоре. Лишь шум волн, тёплый ветер и ощущение, что, несмотря на то, что мы не вписываемся в это курортное счастье, у нас есть свой особенный кусочек этого лета, свой путь, свои воспоминания, мечты и надежды, которые никто не отнимет.

А над набережной, над крышами, над морем тянулось пронзительно-синее небо, где даже облака казались волшебными. Лёгкие, пушистые, словно собранные кем-то специально для того, чтобы сделать этот день ещё красивее. И казалось, лето говорит каждому: «Останься. Посмотри. Запомни. Здесь я — не просто время года, а настроение, которое хочется увезти с собой». Как сувенирная консервная баночка с этикеткой «воздух Крыма».

Пройдя набережную, мы свернули в подземный переход и поспешили вверх по Московской улице.

Киевская и Московская шли параллельно друг другу, разделенные рекой, но соединялись мостиками и подземными переходами. Раньше я не обращала на это внимания, просто зло брало, что улица, на которой наш дом — Киевская. Сейчас стало по-настоящему больно. Что с нами сделали!

Но, несмотря ни на что, улицы сохранят свои названия и будут протягивать друг к другу мостики и подземные переходы.

Я рассматривала город с неподдельным любопытством. Как мало машин на дорогах! И троллейбусы такие старенькие, похожие на гусениц с усиками-зеркалами. На заведениях, расположенных на первой линии, красуются надписи на русском и украинском языке. Тогда ни у кого еще и в мыслях не было, что через четырнадцать лет два братских народа столкнут лбами, и прольется море крови. Могу ли я что-то изменить?

Если сейчас скажу, что будет страшная война, меня засмеют, ведь еще даже не 2004 год, когда наметились тенденции.

И снова пешеходный переход между улицами-сестрами.

Пешеходный переход выходил к остановке и рынку. Если чуть-чуть пройти через аллею — будет наш дом. Мой взгляд остановился на двух цыганках, сидевших прямо у нас на пути.

Старая цыганка развалилась на низенькой табуретке, будто ей принадлежал весь этот кусок тротуара. Ее голову покрывал цветастый платок, такой пёстрый, что рябило в глазах: алые маки, синие завитки, жёлтые пятна, будто кто-то смешал краски и брызнул на ткань. Лицо, обрамленное седыми прядями волос, будто вылепили из темного воска: глубокие морщины, крупный нос с бородавкой, над верхней губой седые усики. Она курила, затягиваясь так глубоко, будто хотела высосать из сигареты не дым, а саму суть чего-то тайного и неизведанного. Пепел сыпался на её юбку, на столик, на потрёпанную колоду карт, лежавшую перед ней. Крупные карты с потёртыми краями выглядели такими же пожившими, рассказавшими не одну тысячу историй.

Рядом с ней сидела молодая, худая, как скелет, ключицы выступали, словно лезвия. С бледным, почти прозрачным лицом, с тёмными кругами под глазами, а взгляд — пустой и одновременно цепкий, высматривающий у прохожих знаки достатка. Её пальцы, длинные и тонкие, то и дело теребили край юбки, и в этом движении было что-то болезненное.

Тут же захотелось схватить Марину за руку и утянуть к рынку, обойти опасность.

Но старая цыганка уже навела на нас взгляд-прицел. Потом хрипло рассмеялась, выдохнув облако дыма, и махнула рукой, подзывая:

— Эй, девоньки! Подойдите! Расскажу, что ждёт, чем сердце болит… Всё расскажу!

Её голос походил на скрип старой двери: грубый, низкий, скрежещущий. Молодая цыганка не сказала ни слова, только чуть приподняла бровь и скользнула по нам оценивающим взглядом. Казалось, она взвешивает нас, встряхивает, как Буратин, вытрясая золотые монеты.

Мне стало холодно, хотя солнце припекало. Я крепче сжала Маринину руку, не отпуская сестру, но и не таща за собой, просто чтобы она почувствовала: нельзя. Нельзя останавливаться!

Но по непонятной причине, я невольно замедлила шаг, почти остановилась. Сердце колотилось где-то у самого горла, а в голове крутилась мысль: «Не подходи. Не смотри. Просто иди мимо». Мне всегда казалось, что цыгане опасные, что они умеют забираться в голову, выуживать затаенные страхи и оборачивать их против тебя. В детстве бабушка мне рассказывала, как у людей вытягивают деньги, про сглаз, проклятия, после которых ломаются судьбы. Но все это я считала не более чем страшными историями. И сама до недавних пор никогда не сталкивалась ни с чем паранормальным. Но сейчас старые сказки вдруг ожили, встали стеной между мной и моим домом, куда мы держали путь.

Марина, наоборот, замедлилась не от страха, а от любопытства. Чуть наклонила голову, разглядывая цыганок так, будто видела не женщин у перехода, а героинь из книжки: живых, настоящих, явившихся из другого мира.

— Давай посмотрим, — тихо шепнула она, чуть потянув меня за руку. — Может, она правда умеет видеть будущее?

Я дёрнула плечом, не в силах скрыть раздражение, и зашипела:

— Не надо. Хочешь, чтоб они тебя без трусов оставили?

Мы с Мариной миновали цыганок и почти спаслись, когда хриплый голос настиг нас снова. Он не кричал, не звал, а будто просочился сквозь гул улицы, густой и тягучий, как горячий сироп:

— Эй, погоди! Не беги, девонька. Да, ты, белявая! Не бойся. Ты ж из наших, мы тебя не обидим.

Я замерла, будто вросла в тротуар, и только пальцы сами вцепились в руку Марины. Обернулась. Не смогла не обернуться. Старая цыганка смотрела прямо на меня, и в её взгляде я не увидела ни насмешки, ни злости, а лишь такое, от чего мороз шёл по коже. Она знала про меня больше, чем я сама.

Молодая цыганка по-прежнему сидела тихо, только чуть наклонила голову, словно прислушивалась к чему-то невидимому. А старая медленно поднялась. Каждое движение стоило ей усилий. Шагнула ближе, сильно не сближаясь, но сокращая расстояние настолько, чтобы голос зазвучал почти у моего уха.

— Из наших, — удовлетворенно повторила она. — У тебя кровь помнит. Не бойся. Дома найди альбом бабушки по папе и посмотри. Внимательно посмотри. Ты все поймешь.

Марина хотела что-то сказать, но я сжала её руку крепче, удерживая на месте, не давая вмешаться. В горле пересохло, а страх вдруг стал острым, как хорошо заточенный клинок.

Цыганка протянула руку так, будто предлагала подержать нечто хрупкое, способное рассыпаться от неловкого прикосновения.

— Дай ладонь. Не для денег. Для правды.

Мысленно я сопротивлялась, но рука сама развернулась ладонью вверх и потянулась к ней. Цыганка взяла её уверенно, крепко, но не больно. Её пальцы были жёсткими, шершавыми, пахли дымом и чем-то травяным, горьким, как полынь. Она склонилась над моей ладонью, всматриваясь в линии так пристально, будто читала не узоры кожи, а целую книгу. Страницу за страницей.

А потом вдруг замерла. Глаза её чуть расширились, я заметила в них удивление.

— Ох, — выдохнула она тихо, почти шёпотом, и покачала головой. — Ты жизнь свою заново живёшь. Вот оно как… Ты не просто пришла — ты вернулась. И ты уже знаешь будущее лучше, чем я…

Слова её падали каплями в иссушенную почву. Неужели и правда видит?

И тут старая цыганка снова затянулась сигаретой глубоко, жадно, будто дым был ей нужнее воздуха. Потом наклонилась к моей ладони и легонько подула. Дым поплыл над кожей. Он кружился, закручивался в маленькие спирали, на секунду становился почти прозрачным, а потом снова густел, будто собирал урожай тайн. Казалось, в этом дыме прячутся шёпоты, обрывки чужих снов, чьи-то забытые обещания. Он лёг на кожу невесомой вуалью и тут же начал растворяться.

— Видишь? — прошептала она, не отрывая взгляда от моей руки. — Будущее уже коснулось тебя. Оно не впереди, оно уже здесь, в тебе. Научись его слышать, принимать.

Я стояла, не в силах пошевелиться, а дым медленно рассеивался, растворяясь в тёплом воздухе. Марина шагнула чуть вперёд, заслоняя меня собой, она всегда меня защищала.

— Хватит. Ей страшно. Отпустите её руку.

Старая цыганка медленно разжала пальцы, но смотрела не на Марину, а на меня, будто всё ещё в чем-то сомневаясь. Казалось, ее черные глаза стали ее темнее.

— Страх, он как тень, — сказала она спокойно, уже без хрипотцы, почти ласково. — Он идёт рядом, пока не поймёшь, что он не враг. А ты поймёшь. Обязательно поймёшь.

Она отступила на шаг, снова опустилась на свою табуретку, взяла новую сигарету и затянулась. Дым теперь поднимался обычным серым столбиком, безо всяких чудес.

Я всё ещё стояла, будто прикованная к месту, а Марина вдруг шагнула к ней:

— А мне посмотрите, — тихо, но твёрдо сказала она, протягивая цыганке ладонь. — Пожалуйста. Только мы учимся, у нас денег нет.

Старая цыганка медленно посмотрела сначала на Марину, потом скользнула взглядом по мне, будто сравнивала что-то, взвешивала, а потом снова вернулась к её руке. Молодая цыганка по-прежнему сидела молча, только пальцы её снова забегали по краю юбки, будто отбивали неслышный ритм. Цыганка склонилась над ладонью Марины, всматриваясь в линии, что-то прошептала, и на мгновение её лицо стало сосредоточенным, даже строгим. Она провела пальцем по тонкой сетке линий, чуть нахмурилась, будто картина складывалась не так, как она привыкла, и тихо пробормотала:

— Разные у вас дороги да только ведут в одну сторону.

Марина чуть нахмурилась:

— Что значит — разные? Ничего не понятно, бред какой-то.

Цыганка не спешила отвечать. Она ещё раз скользнула взглядом от Марины ко мне и обратно, будто пыталась сложить пазл.

— Сестры, — наконец кивнула она. — Только не одной реки вы дочери. Одна по течению плывёт, другая — против. Но волна одна вас качает. Так бывает. Не по крови, а по боли и по свету, что между вами ходит.

У меня внутри всё сжалось, будто эти слова потянули за туго натянутую нить. Я хотела остановить всё это, крикнуть: «Хватит!» — но голос застрял в горле.

Цыганка подняла глаза.

— Мать ваша… — начала она и запнулась, будто сама не хотела произносить дальше. Потом всё же выдохнула: — Пусть её боятся, а не нас. Мы только говорим, а она — делает. Её тень длинная, она за вами ходит, даже когда вы думаете, что ушли далеко.

Я почувствовала, как холод ползёт по спине, но не могла отвести взгляд. А цыганка уже снова смотрела на ладонь Марины, водила по ней пальцем, будто вычерчивая невидимые знаки.

— Отца берегите, — сказала она уже спокойнее, но от этого спокойствия становилось только страшнее. — Он держит дом, как столб держит крышу. Без него всё рассыплется.

Марина слушала, не моргая, будто боялась, что если моргнёт, то пропустит самое важное.

— А тебе, девонька, — цыганка чуть наклонилась к Марине, и голос её стал тише, почти интимным, как будто она делилась секретом, который нельзя доверять даже ветру: — тебе скорости опасаться. Не той, что на машине, а той, что внутри. Когда хочется всё сразу: любить, бежать, решать, ломать старое и строить новое. Эта скорость любовь убивает. Она её просто сносит, как ветер сбивает цветок с ножки. Ты не торопись. Пусть любовь идёт рядом, не обгоняй её. Когда ветер будет толкать в спину, ты вспомни: не беги. Стой. Смотри. Думай.

Марина медленно кивнула, будто принимая эти слова как инструкцию, которую нужно выучить наизусть.

Цыганка выпустила её ладонь, и Марина тут же прижала руку к себе, словно стараясь удержать волшебство.

Молодая цыганка наконец подняла глаза и уставилась на Марину, едва заметно кивнула и снова потупилась.

Я наконец смогла пошевелиться

— Спасибо, — хрипнула я, потому что другого слова не нашлось. — Мы пойдём.

Цыганка чуть склонила голову, не улыбаясь, но и не злясь, просто принимая, что мы уходим.

— Идите, — сказала она спокойно. — И помните: самое страшное не там, где кричат и пугают. Самое страшное ходит тихо. А вы держитесь друг за друга. Это ваша броня.

Мы пошли прочь, сначала медленно, потом всё быстрее, пока не свернули за угол, где шум улицы стал другим, привычным. Марина не говорила ни слова, только время от времени касалась своей ладони, будто что-то проверяла. А я всё думала о сказанном цыганкой. Видит ведь! Но как? В воздухе читает? У нас ведь на лбу не написано, что мы сестры. Напротив, мы разные и внешне, и внутренне.