Спускаясь по скрипучей лестнице, я чувствовал, будто в черепе марширует не рота, а целый легион. Каждый шаг отдавался тупым ударом в висках. Обрывки вчерашнего мелькали, как дым: смех Ризеля, горький вкус вина, чужие голоса... и чей-то надменный взгляд, от которого вскипела кровь даже сквозь хмель. Но что было после — сплошной провал.

Внизу, из-за двери в боковушку, доносились голоса. Элинор — голос этой непоседы я узнаю везде. И другой... Фредерик. Тот самый голос, от которого сводило скулы даже в трезвом состоянии.

Я толкнул дверь.

Картина открылась... Прекрасная. Фредерик восседал на стуле, как трон ему маловат, но... был изящно опутан верёвками с очень знакомым узором. Развлечение для особо наглых целей, где нужно не повредить кожу, но полностью обездвижить. Развязать можно было только зная секрет, либо разрезать верёвку.

А перед ним на корточках сидела Элинор. Лицо сосредоточённое, брови сведены. Она пыталась распутать узел на его груди, но у неё явно не выходило.

— О, — произнёс я, прислонившись к косяку. Голос звучал хрипло. — Рандеву в стиле «пленённый рыцарь». Модно.

Они оба вздрогнули. Элинор обернулась, и на её лице я прочитал всё: усталость, раздражение. Она помнила вчерашний день, именно за этим я и шёл сюда.

— Тогрин, ты уже... — начала она, но я перебил, указывая подбородком на Фредерика.

— Прости, что врываюсь. Просто голова гудит, а в памяти провалы. Не могла бы ты, сестрёнка, просветить насчёт... — я сделал паузу, глядя на своё ноу-хау на теле Фредерика, — ...отдельных художественных моментов вчерашнего? А то детали как-то ускользают.

Фредерик испустил нечто среднее между фырканьем и стоном. Элинор вздохнула, отложив верёвку.

Она тяжело вздохнула и присела на край кровати.

— Правда ничего не помнишь? — переспросила она. В её глазах читалась усталость от моих подвигов.

Я молча кивнул. В висках застучало тревожнее.

— Меня ночью вызвали из-за драки, — начала она, переводя взгляд на Фредерика, который в его нынешнем положении пытался сохранять вид невинной жертвы. — Прихожу, а вы с Ризелем методично… выясняете отношения с Энрико ди Мартино.

В голове что-то щёлкнуло... Энрико ди Мартино. Один из лучших преподавателей фехтования, мелкий, но ядовитый аристократ, чьё тщеславие, как говорили, хватило бы на короля со всей свитой. Его уважали за технику и боялись за язык. И этот язык… да, теперь я вспомнил. Он отпустил какую-то изысканную колкость про Ризеля. Не про его мастерство — с этим не поспоришь, — а про его происхождение. Про «грязь под ногтями» и «запах конюшни», который не выветривается.

— Ризель, — продолжила Элинор, — хотел разобраться сам. Но ты его опередил.

Так и было. Меня не просто бесило оскорбление. Было обидно. Обидно за человека, который пробивался силой и умом там, где такие, как ди Мартино, рассекали воздух фамильными гербами. Я уважал Ризеля больше, чем всех этих вылощенных уродов, всех вместе взятых. И в пьяном уме решил, что лучший ответ на слова — не дуэль, а хорошая, тупая, унизительная двуспинка посреди учебного двора. Чтобы всем, и особенно высокородному засранцу, было понятно: его титул — ничто против нашей с Ризелем готовности запачкать руки... По крайней мере я так думал в пьяном угаре.

— К счастью для всех, — вздохнула Элинор, — как сын графа, ты обладаешь иммунитетом к официальным жалобам подобного рода, потому что ты спокойно можешь отбрехаться что он зацепил твою честь и именно тебя. Ди Мартино предпочёл отползти, зализывая раны и, я уверена, строя коварные планы.

Это прозвучало как приговор. Не конец истории, а её начало.

— Я осталась, чтобы ты не ввязался во что-нибудь ещё, — она посмотрела на меня с бездной усталого упрёка. — И какое-то время это работало. Пока у Ризеля не кончилось вино.

Вот он, переломный момент.

— Вы решили раздобыть ещё. В городе. И на выходе… — её взгляд скользнул к Фредерику, и уголок её рта дёрнулся, — …наткнулись на него.

Фредерик, почуяв, что речь зашла о нём, попытался выпрямиться, и изрёк звонким голосом, обращаясь к стропилам, потому что он по привычке свою морду задрал вверх:

— Воистину! Долг рыцаря — следовать светом своей добродетели за друзьями, дабы тьма порока не поглотила их заблудшие души!

У меня свело челюсть. Он искренне считал это дружбой. Моё откровенное «исчезни» он, видимо, считывал как заковыристое испытание на верность.

— И он увязался, — голос Элинор стал плоским. — И вы пошли в «Медвежий коготь».

«Медвежий коготь». Гнездо шума, дешёвого эля и людей, для которых драка — форма диалога, иногда бывал там на выходных. Идеальное место для Ризеля, для меня в пьяном угаре… и живой антитезис для Фредерика.

Я медленно перевёл взгляд с сестры на свою верёвочную работу искусства.

— И что, — спросил я, чувствуя, как похмелье сменяется ледяной ясностью, — случилось в трактире?

Элинор горько улыбнулась.

— С этого, братец, всё и началось по-настоящему. Фредерик решил… наставлять местную публику на путь истинный.

Я схватился за голову. Сквозь похмельную боль прорвался чёткий, ясный и совершенно ужасный образ. Я всё вспомнил... По крайней мере момент с трактиром.

Неужели он настолько еблан? — пронеслось в голове, но ответ был очевиден. Да. Настолько. И даже больше.

Элинор, видя моё выражение лица, кивнула, подтверждая самые дурные догадки.

— Местной публике его проповеди не понравились, — констатировала она сухо. — Там были грузчики, угольщики, конюхи. Люди, у которых честь измеряется в силе хватки и количестве выпитого, а не в геральдических девизах... по крайней мере так мне сказал трарщик. И кто-то грубо предложил ему заткнуться.

Я застонал. Я знал, что было дальше. Фредерик не из тех, кто отступает. Напротив, он воспринял это как вызов истинному рыцарскому духу.

— Он начал с ещё большим… энтузиазмом, — Элинор подбирала слова, — доказывать им про доблесть, чистоту помыслов и рыцарский кодекс. Голосом, который слышно было, наверное, на другом конце города.

Картина сложилась полностью. Пьяная, озлобленная толпа. Посреди — сияющий своей правотой идиот. Ризель где-то рядом, ржёт до слёз и подливает масла в огонь. А я… я должен был это остановить. И единственный быстрый способ остановить истерику Фредерика и вразумить толпу, желавшую его разобрать на сувениры…

— Они уже собирались его избить, — голос Элинор стал тише, будто она сама не верила в то, что говорила. — И ты… встал между ними. Им и этим… ну, им.

Да. Встал. Не как друг. А как единственный трезвомыслящий (относительно) идиот в радиусе мили, который понял, что сейчас будет резня. И выбрал наименьшее зло.

— Ты сказал что-то вроде «прости, дружок, но иначе никак», — Элинор бросила взгляд на оскорблённо молчащего Фредерика, — и… вырубил его. С одного удара. Толпа, увидев, что сам разобрался со своим... Кхм, другом, немного обалдела, а потом просто расхохоталась. Вы с Ризелем купили всем кружку эля «за зрелище», схватили бухло и… ретировались, волоча его за собой.

Мысленная картина была настолько яркой и позорной, что у меня даже голова перестала болеть. Её сменил глубокий, всепоглощающий стыд... Это не просто стыд... это СТЫДОБИЩЕ... Ага это не просто влага, а... Кхм, куда то меня не туда понесло.

— Мы вышли на улицу у кузницы, — Элинор махнула рукой, будто говоря: «Дальше ты и сам догадаешься». — Ты вдруг вспомнил, что ему, бедному, беззащитному, необходима охрана. Хотя всем было ясно, что ты просто искал, куда бы пристроить тело и где продолжить пить. Вот вы здесь и оказались.

Я вздохнул. Картина прояснялась, оставляя после себя не стыд, а глухую, усталую пустоту. Как после долгой и бессмысленной работы.

— И что было, когда мы приползли сюда? — спросил я, кивая в сторону двери, за которой, видимо, обитал кузнец.

Элинор пожала плечами.

— Сначала кузнец в темноте нас не признал и чуть не огребухал Ризеля молотком по привычке. Потом увидел тебя… и просиял. Буквально. Сказал что-то вроде «А, это ты, господин! Входи, проходи». Фредерик к тому времени уже очнулся, мы его втащили и посадили за стол.

Её рассказ обрёл ту самую размеренность, с какой обычно перечисляют этапы природного бедствия. Потоп, ураган, извержение… ну и пьяный Тогрин с компанией.

— Вы его начали активно поить, — продолжила она, и в её голосе прозвучало знакомое всем нам отчаяние. — Чтобы... Как ты тогда сказала, «что бы пафосных речей было поменьше». Работало… с переменным успехом.

Я кивнул. Логично. Единственный способ заглушить внутреннего рыцаря — вырубить его внешнего носителя.

— Потом он, — Элинор бросила взгляд на связанного Фредерика, который в этот момент снова пытался придать своей позе благородство страдальца, — начал что-то рассказывать Марианне. Про цветы чести, что ли. Девушка, спряталась за отца. Он её кстати сам к столу пригласил, она помогала накрывать, а тут…

Она не договорила. Не нужно было.

— А ты, — голос Элинор стал тише, будто она сама не верила в то, что говорит, — видимо, решил, что лучший способ не нервировать девушку — не уговаривать рыцаря молчать, а… устранить источник шума. Физически. Ты его скрутил и связал. Вот этим своим… узлом.

Я посмотрел на узлы. Да, в этом была своя пьяная, извращённая логика. Нет речи — нет проблемы.

— А потом… — Элинор запнулась, и её взгляд стал отстранённым, будто она вновь видела ту сцену. — Ты что-то начал нашёптывать Марианне. Тихо, прямо у уха. И, как ни странно… она успокоилась. Перестала дрожать. И перестала бояться. По крайней мере, тебя.

И тут в моей памяти, словно сквозь густой туман, проступил фрагмент. Чёткий и ясный. Я видел себя, склонившегося к бледной, испуганной девушке. Чувствовал запах дыма и металла, смешанный с ароматом хлеба. И слышал свой собственный голос — низкий, хриплый от выпивки, но на удивление внятный:

«Если кто-то посмеет тебя обидеть… я разберусь с ним. Так же, как разобрался с теми мерзавцами. Мне плевать, кто они — аристократы или крестьяне. Для меня все одинаковы. Запомни это.»

Не обещание. Не утешение. Констатация факта. Как если бы я говорил о погоде или о том, что вода мокрая. В этом и была сила. В этой леденящей, абсолютной, не оставляющей места для сомнений простоте.

Я открыл глаза и встретил взгляд Элинор. Она молча смотрела на меня, и в её глазах читалось не осуждение, а что-то другое?!

— И что же теперь? — тихо спросил я, глядя на связанного Фредерика, на дверь, за которой была Марианна, и представляя где-то там, в школе, зализывающего раны Энрико ди Мартино. — Что теперь со всем этим… делать?

Мысленно я порадовался одному: сегодня был выходной. Никаких занятий. Потому что явиться в академию с похмелья, да ещё и с мыслями о вчерашнем «подвиге» с ди Мартино, было бы равносильно самоубийству. Я хоть и достиг четвертого ранга — до наивысшего, пятого, рукой подать, — но пренебрегать местью одного из лучших фехтовальщиков королевства не стоило. Даже мне.

— А где Ризель? — спросил я, оглядывая и без того тесную комнату. Его нигде не было.

— Свалил посреди пьянки, — пожала плечами Элинор. — Да и места тут… — она бросила взгляд на габаритного Фредерика, — было маловато. Скорее всего, побрёл на постоялый двор.

Логично. Комнаты у кузнеца и правда была крошечной. Фредерика пришлось занести сюда, к Эли, и чтобы этот рыцарь-романтик в пьяном угаре не нафантазировал себе лишнего про «ночь, полную испытаний», я оставил его связанным. Всё-таки она моя сестра, как ни крути.

И тут связанное произведение искусства на стуле ожило.

— Друг мой, Тогрин, — возвестил Фредерик голосом, в котором странным образом сочетались благодарность и привычный пафос. — Я тебя прекрасно понимаю! Ты поступил благородно и предусмотрительно, оставив меня в таком… смиренном положении. Я, увы, не ведал о глубокой ране в душе этой юной девы. А в трактире… — он попытался выпрямиться, и верёвки заскрипели, — ты, жертвуя репутацией, встал между мной и разъярённой толпой! Ты спас меня от неминуемого поругания и, возможно, кровопролития! Это ли не высшее проявление рыцарского духа — действовать решительно, дабы защитить друга, даже если путь спасения кажется… суровым!

Он замолчал, переводя дух. В его глазах горело самое искреннее, самое неподдельное восхищение. Он видел во мне не того, кто его вырубил и связал, а благородного страдальца, взявшего грех на душу ради его же блага.

У меня свело скулы. По рукам пробежала знакомая дрожь — та самая, что предшествует короткому, мощному удару в челюсть. Мгновенно просчитал траекторию, силу, точку соприкосновения… и с нечеловеческим усилием сдержался. Вырубить его сейчас означало только одно — он проснётся с ещё большим убеждением в моей «героической решительности».

— Рад, что ты… всё правильно понял, Фредерик, — процедил я сквозь зубы, чувствуя, как улыбка на моём лице больше похожа на оскал.

Элинор фыркнула, прикрыв рот ладонью, но в её глазах читалось явное облегчение. Пока этот идиот восхищается, он хотя бы не пытается встать и обнять меня как брата по оружию. Это уже победа.

А тем временем в голове всё медленно, с громким щелчком, встало на свои места. Как пазл, собранный пьяным, но гениальным маньяком.

День рождения Ризеля. Отсюда всё и пошло. Нужно было отметить... Отметили мать его...

Придурок ди Мартино. Сам напросился. Оскорбил не того человека. Моя реакция была... рефлекторной. Как отмахиваться от комара. Только с последствиями.

Трактир и Фредерик. Неизбежное стечение обстоятельств. Пришлось принимать управленческое решение — вырубить источник проблем. Эффективно, хоть и неэлегантно... Хотя в моем вчерашнем состоянии, во мне элегантности было сколько, столько же в мёртвой корове.

Кузница. Логичное убежище (не очень логическое, но в пьяном бреду казалось даже очень). И тут... да, тут было интереснее.

И тут память, будто прорвав плотину, выдала последний, самый важный кусок.

Ночь. Душно. Я выполз на крыльцо подышать, чтобы не задохнуться в комнате, где храпели привязанный к стулу Фредерик и тихо сопела Эли. И столкнулся с ней. С Марианной.

Она не испугалась. Смотрела на меня в лунном свете широкими глазами.

«Ты же тот самый, правда?» — прошептала она. — «Мститель из газет. Тот, кто... убирает мусор. Который всем мешает жить.»

Я не стал отрицать. Зачем? Она уже всё знала. Не по слухам — по глазам. По тому, как я связал Фредерика. По тому, как говорил с ней раньше.

«Я чувствую... я в безопасности с тобой,» — сказала она, и это не было благодарностью. Это была констатация факта, зеркальная моей собственной. Потом небольшой разговор между нами... И потом... её губы потянулись к моим. А дальше ночь...

Я ухмыльнулся, вернувшись в настоящее. К связанному Фредерику, к уставшей Элинор, к запаху похмелья и старого дерева.

Ну что ж. Картина ясна.

— Что будем делать с ди Мартино? — повторила Элинор, глядя на меня.

Я медленно выдохнул и посмотрел перед собой.

— Ничего, — сказал я ровным, почти будничным тоном. Голосом, который я использовал в прошлой жизни, отчитываясь о выполненной работе. — Абсолютно ничего.

Она приподняла бровь, не понимая.

— Но он же… после того как ты…

— Если он умён, — мягко, но твёрдо перебил я её, — то поймёт, что некоторые битвы лучше проиграть один раз, чем начинать войну, которую нельзя выиграть. Он залижет раны и будет ненавидеть меня молча. Это лучший для всех исход.

Я встретился с её взглядом и постарался, чтобы в моих глазах не читалось ничего, кроме усталой уверенности. Никакого льда. Никакой пустоты. Только брат, успокаивающий сестру.

— А если он окажется глупее, чем я думаю… — я слегка пожал плечами, сделав вид, что раздумываю над досадной, но мелкой бытовой проблемой. — …ну, тогда мне придётся как-то убедить его изменить мнение. Более… настойчиво. Но до этого, надеюсь, не дойдёт.

Элинор задумалась, изучая моё лицо. Она искала ложь, тревогу, злость — но находила лишь привычную для брата сдержанную усталость. Она кивнула, на время успокоенная. Моя ложь во спасение сработала.

Внутри же всё было ясно. Если он рыпнётся… что ж. Он просто однажды не проснётся. А все подумают, что его настигло божье возмездие или несчастный случай. Мне не привыкать. Но эти мысли остались запертыми за непроницаемой стеной. Её наивный мир был в безопасности.

— Теперь главная проблема вот она, — сказал я, меняя тему и указывая подбородком на Фредерика, который, судя по выражению лица, всё это время мысленно слагал оду в честь «мудрого и милосердного разрешения конфликта».

Что с этим благородным… грузом делать будем?