Эдмунд Вермонд.

Он просто змеёныш! Как можно так ко мне обращаться? Он даже дворецкого настроил против меня. Я будущий глава рода, я, а не он. Все должны подчиняться мне, все без исключения. Я старший сын в семье, именно мне уготована судьба вести наш род к процветанию, а не этому полоумному змеёнышу и моей тупой сестре. А отец вечно с ним сюсюкается, постоянно ставит его в пример. Только отец не знает, как он смотрит на меня...

И мне от этого страшно. Вроде бы в его взгляде нет ничего необычного, но у меня складывается впечатление, будто на меня смотрит голодный зверь. Почему-то он постоянно предпочитает смотреть мне между глаз... Из-за этого у меня на спине выступает холодный пот, да что с ним не так?

А ведь я помню, как он ещё в детстве говорил мне, что изувечит меня. Но отец просто игнорирует это, хотя я не раз об этом говорил. Наверное, в шкуре моего брата сидит демон, потому что я не мог понять, откуда у него такие навыки, взять тоже метание ножей, то, как он смотрит на окружающих, скорость его обучения поражают, хотя наш пра прапрадед в 13 лет уже ходил в походы на соседнее государство и ввёл отряд рыцарей. Но так определённо не умеют простые люди... Ведь змеёныш дважды в меня чуть не убил, а все родные это игнорируют и говорят, что это случайность. Но я-то знаю, что это была не случайность. Он хочет убить меня, я чувствую это, потому что он демон, но все нагло игнорируют этот факт. Я даже обратился в церковь света, я рассказал им всё без утайки, а эти глупые слепцы лишь посмеялись надо мной, хотя я им даже рассказал, что от него пахнет серой... Грр. Ненавижу.

А то, во что он превращает сестру? Он не даёт из неё воспитать нормальную леди, такую как наша матушка, вот где пример истинной леди среди аристократии. Только матушка меня и понимает, но, к сожалению, она тоже не видит в нём проклятого демона.

Но ничего, когда я стану главой рода, я моментально наведу порядок. Сначала выкину из дома этого зазнавшегося дворецкого или даже прикажу высечь его перед этим, потом отдам замуж свою глупую сестру, может быть, даже в какой-нибудь гарем где-нибудь в свободном союзе городов, там у некоторых аристократов практикуется подобное. А потом уже я изгоню этого змеёныша, лишу его всего, даже фамилии, а после я приведу наш род к процветанию и сделаю это лучше, чем мой отец, который во всём потакает моему брату. Ну принёс он однажды сундук с золотом, и что здесь такого, наверняка он просто стоял где-нибудь на чердаке, а змеёныш, чтобы показаться более героичным, разыграл весь этот спектакль со своими ранениями, и теперь за это ему многое спускается с рук. Когда он уезжает на целый день, ему не говорят ни слова, а ему ведь всего двенадцать! И за ним присматривает лишь старый дворецкий... А может, он собирается занять моё место и стать главой... Хочет убить меня... Да, определённо хочет, значит, нужно что-то с этим делать. Но что? Так нужно собраться с мыслями...

Нужно как-то избавиться от него, пока он не убил меня. Но как это сделать? Может быть, отравить его? Нет, это было бы слишком подозрительно. Нанять убийцу? Он часто выезжает за пределы поместья, и можно было бы свалить всё на разбойников. Но где взять на это деньги? Ладно, я найду их, и тогда ему не поздоровится. Но пока нужно отложить это на время. Пока.

***

Тогрин Вермонд.

Скрип деревянных колёс моего старенького экипажа вплетается в симфонию средневекового пригорода. Из окна вижу глинобитные домики, крытые соломой, они жмутся друг к другу вдоль узкой мощёной улицы. Небо затянуто серой пеленой, но сквозь неё пробиваются редкие солнечные лучи, золотя черепичные крыши более зажиточных домов.

Горожане снуют туда-сюда: женщины в простых чепцах и передниках несут корзины с овощами, мужчины в кожаных фартуках работают у кузниц. Дети с измазанными лицами гоняют тощую собаку, их смех звенит в воздухе.

Воздух наполнен запахами — терпкий аромат дыма из очагов, сладковатый запах гниющей соломы и навоза, пряный дух свежевыпеченного хлеба из пекарни. Где-то рядом забивают скот — металлический запах крови смешивается с вонью дубильных чанов.

Мой экипаж подпрыгивает на очередной выбоине, и я крепче хватаюсь за потёртую кожаную обивку сиденья.

Экипаж преодолевает последний пологий подъём, и город предстаёт передо мной во всём своём великолепии. Булыжные мостовые сменяются гладко вымощенными улицами, а вместо глинобитных лачуг теперь возвышаются каменные дома с витражными окнами и резными фасадами.

Воздух наполняется новыми ароматами — дорогих благовоний, свежей выпечки с корицей и мёдом, тонким парфюмом знати. Вместо крестьян в грубой одежде здесь прогуливаются господа в бархате и шёлке, дамы в платьях с кружевами. Торговцы выкрикивают предложения заморских товаров.

Мой потрёпанный экипаж привлекает высокомерные взгляды. Стражники в начищенных доспехах подозрительно косятся на меня, но пропускают внутрь. Ну да на этой карете нету наших гербов, потому что на эту развалюху вешать наши гербы как то слишком... Неправильно что ли.

Наконец, после долгого пути, мы прибыли в нужное место — в лавку портного, которая располагалась в элитном районе. Хотя цены здесь были в двадцать раз выше, чем в других местах, качество товаров было на высшем уровне. Как ни странно, об этой лавке я узнал от своего брата, а его одежда всегда была образцом совершенства.

— Ну что, сестрёнка, мы приехали! — произнес я, выходя из экипажа и протягивая руку к своей сестре. — Нам нужно обновить твой гардероб, а то у брата нарядов в десять раз больше, чем у тебя, и складывается впечатление, что он — женщина, а не ты.

— Хихихи! — рассмеялась она, прикрывая рот ладошкой.

Когда мы выбрались из кареты, я повернулся к своему дворецкому.

— Кармон, пока мы будем выбирать и примерять наряды, пожалуйста, сходи к алхимику и возьми у него зелье для себя. Мне неприятно видеть, как ты стараешься терпеть боль в спине, и лучше бы ты вообще сходил к целителю. — Я залез в кожаный кошель на поясе и достал оттуда пятёрку золотых монет. — Возьми.

— Благодарю вас, господин, но не стоит.

— Считай это приказом. Я хочу, чтобы ты привёл себя в порядок.

Дворецкий немного помедлил, затем поклонился, не слишком низко, потому что боль в спине не позволяла ему сделать это нормально.

— Благодарю вас, господин.

После этого наш дворецкий вернулся в экипаж, и карета тронулась с места.

— А он правда болен? — спросила Элинор. — Я просто не замечала, чтобы его что-то тревожило.

— Он довольно волевой человек и хорошо скрывает своё состояние. Его болезнь называется старость, которая пусть и не лечится, но симптомы можно убрать, по крайней мере, на время.

— Это грустно, — тут же погрустнела моя сестра. — Он всегда хорошо служил в семье, а ещё помню, как в детстве катал меня на спине.

— Да, он очень хороший человек, и мне грустно видеть, как он страдает.

Не успели мы сделать и пару шагов к лавке, как из-за угла раздался крик.

— Хватай вора, держи его!

Из-за угла выскочил мальчишка лет десяти-одиннадцати, тощий, словно щепка, с растрёпанными светлыми волосами цвета выгоревшей соломы. Несмотря на детский возраст, его лицо выглядело изнурённым — заострённые скулы, глубоко посаженные серо-зелёные глаза, бегающие по сторонам с настороженностью дикого зверька. На нём была рубаха, некогда белая, теперь же серая от грязи, с заплатами на локтях и прорехами по бокам. Штаны, явно с чужого плеча, были подвязаны верёвкой, а босые ноги покрыты мозолями и ссадинами.

В руках он крепко сжимал большую ковригу хлеба — свежую, ещё дымящуюся, явно украденную с прилавка какого-то зазевавшегося пекаря. Мальчишка бежал, прижимая добычу к груди, как величайшее сокровище, а в его глазах смешались страх и торжество.

За ним вихрем неслась девчонка, чуть младше его — светлые волосы, заплетённые в растрёпанную косу, развевались за спиной. Большие голубые глаза лихорадочно блестели на осунувшемся лице, усыпанном бледными веснушками. Её платье, некогда ситцевое, сейчас представляло собой лоскутное творение из разных тканей, подол неровно обрезан и забрызган уличной грязью.

Девочка босиком перепрыгивала через лужи, ловко огибая прохожих. В тонких руках она сжимала другой край той же ковриги, что и мальчик. Они бежали слаженно, как единый организм, словно тысячи раз репетировали этот побег.

На её шее болтался деревянный амулет — единственная ценность, оставшаяся, возможно, от прежней жизни. Губы её потрескались, но на них играла улыбка — дикая, свободная, голодная.

Из-за угла вылетает разъярённый пекарь — грузный мужчина в испачканном мукой фартуке поверх рубахи. Его красное от гнева лицо с пышными усами и двойным подбородком искажено яростью. В руке он сжимает деревянную скалку, которой размахивает в воздухе.

— Держи воришек! Стража! Стража! — ревёт он, брызгая слюной.

На его крик мгновенно реагируют два городских стражника. Первый — высокий, с квадратной челюстью и шрамом через левую бровь. Его кольчуга блестит на солнце, а рука уже лежит на рукояти меча. Второй — приземистый, но крепкий, с окладистой рыжей бородой. Кожаный доспех скрипит, когда он бросается наперерез беспризорникам.

— Стоять, мелкая шваль! — гаркает высокий, перекрывая детям путь к узкому переулку.

— Никуда не денетесь, — хрипло смеётся бородач, доставая кожаные путы с пояса. — На этот раз прямиком в колодки!

К сожалению, дети не успели отреагировать на появление стражников. Девочку схватили, а мальчик попытался увернуться, но получил сильный удар, который заставил его покатиться по каменной мостовой.

Пекарь, увидев эту сцену, облегчённо вздохнул и подошёл к стражникам, которые уже связывали детей.

— Фух, — произнёс он, обращаясь к стражникам. — Спасибо вам, ребята, как раз вовремя. Я думал, что они опять обчистят меня, эти грязные попрошайки...

В этот момент моя сестра перевела на меня взгляд. Её глаза были широко раскрыты от ужаса, особенно когда она увидела, как один из стражников ударил мальчика ногой по рёбрам.

— Тогрин, — произнесла она. — Это же дети, мы должны вмешаться, так нельзя.

Я пожал плечами и ответил:

— Это не наше дело, Элинор. Такова жизнь. Нельзя помочь всем, ребята были немного не расторопны, поэтому и попались.

Сестра ответила:

— Как ты можешь так говорить? Они же просто дети.

Я тяжело вздохнул и спросил:

— И что ты предлагаешь?

— Им нужно помочь, они же не виноваты, что вынуждены так выживать.

Я осознал, что моя сестра, такая добрая и наивная, не понимает, что даже если мы искренне захотим помочь всем, то всё равно не сможем этого сделать.

Она посмотрела мне в глаза и произнесла:

— Братик, ну пожалуйста, я знаю, что ты можешь что-то сделать, ты всё можешь.

И в этот момент она взглянула на меня своими голубыми глазами, которые стали настоящим оружием очарования. Её взгляд изменился волшебным образом — длинные ресницы слегка опустились, создавая тень на щеках, а в уголках глаз собрались крошечные блестящие слезинки.

Зрачки расширились, делая её глаза похожими на бездонные океаны грусти. Нижняя губа едва заметно дрожала, а брови изогнулись домиком, придавая лицу выражение беззащитности и хрупкости. Она слегка наклонила голову набок, позволяя чёрным локонам каскадом упасть на плечо.

В этот момент невозможно было отказать ей — всё её существо излучало такую трогательную беспомощность, что даже самое чёрствое сердце дрогнуло бы. Она мягко коснулась моей руки кончиками пальцев, посмотрела снизу вверх сквозь влажную пелену ресниц — и судьба была решена.

— Да, блять, — сказал я по-русски.

– Что? – спросила меня девушка.

– Ничего, я разберусь, а ты пока оставайся здесь.

– Спасибо, братик, – она нежно чмокнула меня в щёчку, и я отправился на встречу с опасностью.

Я подошёл к толпе, которая успела собраться за это время, и, протиснувшись между людьми, обратился к одному из стражников:

– Что здесь происходит?

Бородатый стражник перевёл на меня взгляд, осмотрев с ног до головы. Сейчас я выглядел как обычный горожанин, а не аристократ, потому что не люблю их наряды с кружевами и рюшечками. От них я чувствую себя не в своей тарелке.

– Вали на хер отсюда, парень, это тебя не касается, – коротко ответил он, теряя ко мне интерес.

– Я так не думаю, я хочу, чтобы вы отпустили их, – хотя, на самом деле, это скорее хотела моя сестра, но я не стал уточнять.

Стражник снова поднял на меня взгляд, как и его товарищ.

– Тебе что, не ясно сказали? Уходи отсюда, пока не получил плетей, – произнёс высокий стражник, а рядом стоящий пекарь лишь поддакнул.

– Давайте решим этот вопрос миром…

Но тут уже начал кричать сам пекарь:

– Какой мир! Они уже пять раз обчищают мою лавку, наконец-то попались грязные поберушки!

«Грязные поберушки…» Эти слова эхом разнеслись в моей голове, и меня тут же накрыли воспоминания о детском доме, где наша воспитательница вместе с завхозом воспитывали нерадивых детей, избивая их так, что неделю нельзя было ходить. У меня был непростой характер, поэтому я получал довольно много.

Меня охватила ярость, перед глазами стояли лица этих людей, которых по недоразумению назначили заниматься нами. Я помню свой страх, ненависть и отчаяние, которые переполняли меня в те моменты. Всё вокруг стало красным, а меня переполняла неимоверная ярость.

Без лишних слов я ударил пекаря прямо в кадык. Мой удар был не настолько сильным, чтобы сразу сломать его, в моих руках ещё недостаточно силы, чтобы убивать одним ударом, но этого хватило, чтобы мужчина схватился за горло, захрипел и опустился на колени. Тут начинает подниматься стражник, и я без лишних раздумий бью кулаком ему в подколенную чашечку, отчего он сразу падает на колени. Следующим ударом я бью прямой ногой ему в нос, от чего он заваливается за спину и хватает за лицо.

Другой стражник моментально подскакивает и достаёт из ножен меч, а я хватаю из-под своей жилетки метательные ножи и беру их обратным хватом. Стражник посмотрел на мои ножи, а затем на мои руки и резко побледнел.

Меня уже отпустило, и я с недоумением смотрел на стражника с мечом, потому что он резко опустил меч и отошёл на пару шагов назад.

– Простите, господин, – заикающимся голосом сказал он, продолжая бледнеть.

Я посмотрел туда, куда устремлён его взор, а был он устремлён на мою руку, где у меня был одет фамильный перстень. А потом я матерился сам про себя. Ведь если знать, у аристократа довольно большие возможности, с учётом того, что мой род хоть и обедневший, но до сих пор является элитой среди элит, по крайней мере, в глазах обычных обывателей. Кажется, они понимают, что я могу устроить им весёлую жизнь, и вполне возможно, что за нападение на благородного их легко могут казнить, тем более на целого графа. А матерился я про себя, потому что давно мог решить всё лишь парой слов и при этом показав свой перстень. Долбанные флэшбеки.

В этот момент на ноги поднялся пекарь. Его взгляд встретился с взглядом стражника, который всё ещё лежал на земле, одной рукой держась за окровавленное лицо. Оба они, как и их товарищ, посмотрели на мой перстень и побледнели от страха.

— Мы это… Простите, господин… — начал лепетать пекарь. — Я не знал, да и вообще я сам виноват, что позволил себя обокрасть.

Я не виню пекаря за его реакцию на опасность, это вполне нормальная человеческая реакция в таких ситуациях. Я же, в свою очередь, обычно не пользовался своим положением, поэтому до меня не сразу дошло, что можно было решить вопрос в стиле аристократии.

— Уходите отсюда, пока вам не выписали плетей, — смотрю на стражника, который сказал мне эту фразу.

Стражник побледнел, поклонился, что-то пробормотал и, взяв своего товарища, начал уходить. Толпа вокруг начала рассасываться, видимо, насладившись этим представлением. Сквозь расходящуюся толпу начала протискиваться моя сестра.

— Тогрин, зачем, ты мог просто сказать, они бы послушали, — начала лепетать моя сестра, попутно оглядывая меня со всех сторон, видимо, ища ещё какие-то повреждения. А я же перевёл взгляд на парня с девушкой.

Беспризорники сидели на мощёной дороге, прижавшись друг к другу. Их светлые волосы были взъерошены после погони, одежда испачкана и порвана ещё больше. Украденный хлеб лежал рядом, забрызганный уличной грязью.

Глаза девочки, огромные и голубые, расширились от изумления, когда она посмотрела на меня. Её рот приоткрылся в немом удивлении, а тонкие пальцы крепко сжимали деревянный амулет на шее.

Мальчишка выглядел более настороженно. Его серо-зелёные глаза сузились с недоверием, но в них мелькал проблеск надежды. Он машинально прикрыл собой сестру, готовый в любой момент вскочить и бежать.

На их грязных лицах застыло выражение потрясения, когда я, одетый как простолюдин, протянул им руку. Смесь благодарности, страха и замешательства отразилась в их взглядах — кажется, они впервые столкнулись с добротой от кого-то из тех, кто обычно проезжал мимо в роскошных экипажах.

– Ну что же, вы свободны, – произнес я ледяным тоном.

В этот момент я услышал шепот своей сестры:

– Тогрин, давай возьмём их с собой, они такие несчастные.

Я ну пиздец. Если мы начнём приглашать в дом всех подряд, однажды утром можем проснуться и обнаружить, что у нас выносят все ценности. Хотя, если честно, сейчас у нас и нет ничего ценного, кроме тайника в подвале.

– Ты уверена? – скептически спросил я, глядя на Элинор. – Невозможно помочь всем.

– Но им-то мы можем помочь! Ну пожалуйста! – и снова этот взгляд...

Как можно отказать, когда в глаза смотришь? Бедный её будущий муж, который не сможет противостоять этому взгляду.

После тяжёлого вздоха я повернулся к пареньку и девчонке.

– У вас есть два выхода: первый – вы можете взять эти деньги, – я достал из кошелька горсть золотых монет, – и продолжить жить как жили. Или же вы можете отправиться с нами и жить в качестве слуг, делая абсолютно все что вам прикажут. Решать вам, у вас есть минута подумать.

Я искренне сейчас молился чтобы они взяли деньги...