Рыба у меня в руке окончательно остыла, поэтому я её всё-таки доел. Струна отозвалась коротко и тихо. Будто где-то далеко дёрнули леску и тут же бросили. Шар всё это время смотрел на меня носом и тихо поскуливал.

— Ну и что мне с тобой делать?

Подобравшись к последней рыбке, Рид накрыл её лапой и поднял на меня глаза. Мол, если этот не ест, то кому она должна достаться? Стоило мне кивнуть, как рыба исчезла в два укуса.

Шар проводил её носом без всякого интереса и снова потянулся к пустому котлу.

— Гарнир кончился, приятель. Хочешь ещё, придётся подождать.

Водоросли росли у самого берега, в двух шагах. Я нарвал пучок потолще, вскипятил Пламенем кружку воды, ошпарил зелень и заправил маслом с солью. Вся возня заняла минут пять. Миску я поставил на плоский камень прямо между нами, отошёл на пару шагов и сел на валун с острогой на коленях. Доверие доверием, а от такой пасти лучше держаться подальше.

Добравшись до миски, шар сунул в неё нос и застыл. Потом заработал языком. Водоросли исчезли в нём со звуком воды, утекающей из ванны.

Я медленно жевал остатки лепёшки и с интересом разглядывал гостя.

— Ты откуда такой взялся? Месяц пути — ни одного следа, а потом ты вылезаешь на запах еды, как соседский пёс.

Шар чавкнул.

— Вас тут много? Или ты один такой везучий?

Он вылизал миску дочиста и повернул ко мне нос. Я ждал скулежа, но вместо него меня что-то толкнуло.

Приложило в то самое место, где за ужином отзывалась струна. Толчок вышел коротким, рваным и очень настойчивым. В нём чувствовался чёткий ритм: пауза, ещё толчок, длиннее первого, потом два коротких подряд.

Я замер с лепёшкой во рту.

Струна звенела сама по себе, в пустоту. А вот этот сигнал был адресован конкретно мне. Шар сидел напротив, поджав лапы, и видимо ждал моего ответа.

— Ты что, разговариваешь?

Толчок. Ещё один, с нажимом, почти раздражённый. Я попытался поймать смысл, как ловлю картинки Рида, и промахнулся. У кота образы приходили готовыми, хоть в рамку ставь: миска, рыба, тощая морда и укор в глазах. Здесь же ко мне шло что-то без формы, как если бы человек говорил через толстую стену и до меня долетала одна интонация.

Зато с другим всё было ясно. Толчок шёл из той же пустоты, что и струна. Духовные каналы он обходил, как и сила из рыбы, после чего ложился прямо внутрь, минуя всё, чему я научился благодаря Системе и свиткам. Существо упорно пыталось заговорить со мной на энергии этого места.

И, судя по нажиму, достучаться он пытался уже давно.

— Ладно, — сказал я вслух и медленно. — Я. Ив. Ты. Кто?

Шар наклонил тушу набок. Нос поводил из стороны в сторону, как у собаки, которой прочитали стих. Мой голос был для него просто шумом. Тарахтит и тарахтит.

Ну замечательно. Первое разумное существо за месяц, и мы с ним глухие друг к другу.

— Вульфрам, — позвал я внутрь. — Ты видишь, что здесь происходит?

— Слышу, что ты орёшь на мохнатого, а он на тебя, и оба вы орёте без всякого толку, — отозвался старик из глубины. Голос у него был усталый, как у человека, которого оторвали от важного дела. Дина, судя по всему, снова добралась до трона. — Хозяин, ответь-ка мне на один вопрос. Почему ты не пользуешься духовной речью?

— Чем-чем?

Пауза внутри получилась такой длинной, что я успел дожевать лепёшку.

— Я сижу у тебя внутри и слышу всё, что слышишь и понимаешь ты, — медленно произнёс Вульфрам. — Целый месяц ты разговариваешь с котом голосом. С черепахой тоже. Я думал, у тебя причуда такая, у талантливых практиков бывают причуды. А ты, оказывается, просто этого не умеешь.

— Меня никто и не учил по-настоящему. Всё, что я знаю о культивации, я взял из свитков, фресок и от одного очень странного старика с водопада. Ни в одном свитке про разговоры головой строчки не было.

— Потому что этому учит в первый год, любой наставник, в любой секте, и в свиток такое никто в здравом умен не запишет, как никто не пишет, что дышать надо носом, — старик вздохнул с таким чувством, что у меня заныло в груди. — Хотя мир ваш с тех пор изрядно обмелел, так что, может, у вас и учить стало некому. Толкни каплю энергии наружу и вложи в неё суть. Смысл, а не слово. Тот, кого учили принимать, примет и поймёт, даже если своей силы у него капля. Зверь без выучки не разберёт. Воды в морях у тебя на донышке, но на разговор хватит.

Каплю наружу и вложить смысл. Легко ему говорить.

Прикрыв глаза, я спустился мыслью к первому морю, чтобы зачерпнуть с самого дна. Энергия отозвалась вяло, как застывшая смола, но поднялась. Я собрал её в ком размером с горошину, вложив внутрь самое простое, что смог придумать. Ты меня понимаешь? Само ощущение вопроса, то, с каким лицом его задают. С этим ощущением я толкнул горошину в сторону шара.

Горошина ушла и на полпути похудела вдвое. Больше половины растаяло в воздухе, точь-в-точь как сила кристаллов, а до мохнатого добрался жалкий огрызок.

Но огрызок дошёл.

Шар подскочил. Все четыре лапы оторвались от камня разом, туша шлёпнулась обратно, и нос уставился на меня с таким изумлением, что оно читалось даже сквозь шерсть. Затем последовал толчок в ответ. Прежний, пустотный, непонятный.

— Ближе, — сказал Вульфрам. — Здесь всё съедает расстояние.

Я встал, шагнул раз, другой. Оставив между нами пару метров, толкнул второй посыл, крупнее прежнего, с нажимом. Я тебя не понимаю. Говори иначе.

Шар замер.

Тогда ударило. Шар бросил эксперименты с Пустотой и для ответа он перешёл на духовную речь. Вместо глухого толчка пришла широкая тёплая волна из той же энергии, что и мой посыл, только собранная куда аккуратнее. Войдя в меня, она развернулась смыслом, который мозг тут же переложил на слова, потому что иначе он смыслы обрабатывать не умел.

«Наконец-то до тебя докричался!»

И следом, отдельно, как приложение к письму, пришло раздражение. Чистое, концентрированное. Так раздражается человек, который полчаса стучит в окно, а хозяин внутри беседует с котом.

Я сел обратно на валун. Рид посмотрел на меня, потом на шар и фыркнул.

— Он говорит, — сообщил я коту. — И, кажется, давно.

Дальше пошло легче. Оказалось, что первую попытку шар сделал ещё когда я вертел в руке рыбу, вторую, когда ставил перед ним миску, и обе они прошли сквозь меня, как ветер сквозь сетку. Его Пустоту я слушать не мог. Зато духовную речь, ту самую, которой, по словам Вульфрама, пользуются все нормальные практики, он знал и, кажется, слегка презирал. Смысл, который он в неё вложил, ощущался как «ваш верховой лай». Верховыми, насколько я понял, здесь звали тех, кто приходит сверху.

«Ты глух к Пустоте, как все вы. Зато еду делаешь так, что за три гребня пахнет. Я думал, ты Красных приманиваешь, а ты просто ел».

Красные. Смысл пришёл с картинкой, размытой, но узнаваемой: рогатые силуэты на фоне багрового зарева и запах горелого мяса. Красная воронка за хребтом. Ну конечно. Демоны. Здесь их звали иначе, но рожи точь в точь, что у каменных изваяний.

Каждый такой посыл стоил мне глотка из моря, а море и так едва прикрывало дно. Хорошо хоть от ужина туда что-то капало. Я решил беречь силу, поэтому перешёл к вопросам по существу.

— Ты кто? — спросил вслух и толкнул следом смысл вопроса. Голосом я говорил по привычке, а горошину энергии отправлял вслед за словами.

«Живу здесь. Мы живём здесь. Давно».

— Давно это сколько? Сто лет, тысяча?

Шар задумался. Потом волна пришла целой вереницей, и я едва успевал перекладывать её на слова.

Сначала был верх. Мир над миром, где камень висел слоями, как полки в шкафу, а между слоями лежала пустота, и этой пустотой они дышали. Они пили её, как я пью воду, и растили на ней всё, что у них росло. Потом верх треснул. Отчего, шар не знал, никто из живых не знал, в памяти его народа на этом месте зияла дыра. Мир разошёлся на куски, и один кусок, с предками шара на спине, полетел вниз. Долго. А потом ударился.

Ударился о нижний мир. О наш. Тут картинка стала подробнее, потому что её, видимо, пересказывали из поколения в поколение: у падающего куска была своя защита, что-то вроде скорлупы из пустоты, а у нижнего мира своя, сеть из узлов и нитей. Столкнувшись, две защиты заклинили друг друга, как шестерни, так что в месте удара образовалось вот это место. Осколок верхнего мира застрял в ране нижнего, которая с тех пор не закрылась. Один её край выходил наверх, к моим горам и дальше к городу. Другой открылся в третий мир, откуда потом полезли Красные.

Челюсть у меня медленно поехала вниз. Стоп. Это что же получается?

Звезда. Та самая, про которую рассказывал Кевин на причале. Упала ночью, раскололась о горы, три дня трясла округу и повернула реку. Город назвали в её честь. Из неё потом лезли демоны, пока Ключник не запечатал пролом. На этой печати теперь стоит весь Полуночный Раскол. Получается, Кевин ошибался. Это была не звезда а целый кусок другого мира и его жильцы до сих пор здесь живут.

Старик Звездочёт показывал мне другую картинку: Провал как осколок Мировой Раны, отломившийся во время войны с демонами. Может, дыра от чужого дома как раз и стала тем местом, где спустя века лопнуло небо. А может, старик видел только следствие и принял его за причину. Спросить было не у кого.

«Верховые приходят редко, — продолжал шар. — Прыгают сверху и разбиваются. Почти все. Красные приходят всегда. Из красного зева. Их слишком много, им нет конца. Их старшие ушли наверх воевать. Они там сгинули, поэтому из зева лезет мелочь, зато лезет без перерыва. Они охотятся на нас: мы им еда и дверь».

— В смысле дверь? Куда дверь?

«Мы держим Пустоту. Они хотят её забрать».

Забавно выходило. Для меня и моих кристаллов Пустота работала растворителем, а для демонов была необходима. Странно все это…

Уточнять я не стал: я и так ловил в лучшем случае одно слово из трёх. Зато понял главное: народ шара сидит в этой дыре тысячи лет, сверху к ним падают редкие самоубийцы вроде меня, а снизу непрерывным потоком идут демоны, которым дорогу наверх закрыл Ключник. Печать, спасшая мой город, заперла этих ребят в одной комнате с адом.

— Вульфрам, ты про верхние миры слышал?

— В трактатах писали, что они где-то есть, — отозвался старик. — А вот что они падают кому-то на голову, ни в одном не писали. Хозяин, спроси его про Пустоту. Мне надо знать, как они её покорили.

— Погоди ты со своей Пустотой. У меня вопрос поважнее.

Я собрал каплю силы и вложил в неё всю настойчивость, какая поместилась.

— Выход отсюда есть?

Ответ вернулся сразу, коротко, словно удар наотмашь.

«Нет».

— Я не верю. Красные поднимались в мой мир. Их видели, с ними воевали. Раз они выходили, значит, выход существует.

«Выходили». Смысл пришёл с картинкой, от которой я пожалел, что поужинал: круг из тел, кровь, стекающая в борозды, и рябь над ней, в которой открывалась дыра. «Резали пленных. Много. На крови поднимались. Потом верховые закрыли крышку, и дыра стала требовать куда больше крови. Теперь она съедает больше, чем они могут дать. Красные пробовали. Красные больше не могут».

— И что, совсем никак?

Шар помолчал. Потом ответ пошёл медленно и тяжело, он тащил его откуда-то с самого дна своих мыслей.

«Одна дорога. Стать Пустоте своим. Взять её в себя так, чтобы она жила в тебе, как кровь. Тогда дыра тебя не жрёт, потому что ты ей свой, и ты идёшь через неё, куда хочешь. Так делали старые. До падения».

— Ну а после-то что?

«После никто. Старые умерли вместе с верхом. Мы помним, как начать. Мы забыли, как дойти».

Так. Переводим на человеческий. Вместилище для Пустоты в теле, сродниться с ней. Речь шла о ступени, об уровне, о каком-то этапе культивации, который у них считался вершиной, а у нас про него даже слухов не ходило. Заложение Основ? Или сразу пятая ступень? Шар моих слов не знал, а я его. Одно я понял точно: дорога существует, пусть по ней тысячи лет никто и не ходил.

У меня в запасе нет тысячи лет. Мне бы только понять, как с Пустотой этой взаимодействовать и тогда…

— Слушай. Научи меня, — сказал я. — Я быстро учусь. Пустоту я уже чувствую, и могу её поглощать. Твой народ может научить, как начать, а дальше я как-нибудь и сам разберусь.

«Здесь этому не учат. Нужны камни, круг и старшие. Всё это есть в Мшистом Гроте».

— Тогда проведи меня туда.

Теперь ответ задержался, и вместе с ним пришло сожаление.

«Нельзя. Верховых в поселение не приводят. Среди вас бывают слуги Красных. Ты тоже можешь им служить».

Отказ всё равно бесил, хотя мне были понятны его причины. За месяц пути я мог придумать десятки причин и возможностей доказать, что я нормальный. Но сейчас с шаром мы только познакомились и чтобы убедить его, требовалось доказательство посерьёзнее ужина.

Я открыл рот, чтобы спросить, какое именно, и в этот момент со склона за озером посыпалось.

Сыпалось уже камнями, а не щебёнкой, как с приходом шара. Ну и кого там ещё принесло, чёрт бы его брал?

Рид взлетел на лапы первым.

Шар развернулся к склону всей тушей, и волна, которую он выдал, ушла разом всем: смысл в ней был один, короткий и грязный. На моём языке он звучал бы как ругательство, которым я в прошлой жизни встречал санитарную инспекцию.

По осыпи спускались собаки. Пять штук. Собаками я их назвал скорее по привычке. У тварей были по четыре лапы, хвост и каждая была ростом с быка. Да что говорить, эти пёсики в холке доставали бы мне до подбородка. Шерсть тёмно-рыжая, почти бурая, вдоль хребта стояла чёрная грива, и по ней бежали искры, как по остывающим углям, когда на них дунешь. Глаза светились. Горели сами по себе, жёлтым, как у гончих из одной старой игры, в которую я рубился в прошлой жизни между сменами. Только тех гончих я гонял мышкой по клеточкам, а эти шли по камням и оставляли за собой чёрные отпечатки, от которых поднимался дымок.

Чёрные долины, по которым мы топали целый месяц. Вот, значит, кто тут ходит и всё выжигает.

«Гончие Красных, — толкнул шар. — Низшие. Служат старшим. Они выследили меня. Я ушёл через воду, а потом ты начал жарить, и я…» Дальше смысл смазался, но досада в нём читалась ясно. Значит, гончие тоже были демонами, только низшими, звериным отродьем на службе у старших Красных. «Не лезь. Это моя охота. Сиди».

— Погоди. Ты один, а их пятеро.

«Один. Сиди, верховой».

Острога оставалась у меня в руках. Пальцы сжались на древке, и всё тело качнулось вперёд, туда, где спускались псы. Я сдержался. Просьба была ясная, а лезть со своим уставом в чужой дом я не люблю. К тому же его народ воевал с этими тварями тысячи лет, а я видел их первый раз в жизни.

— Рид.

Кот стоял, распушив хвост, и уже примерялся к первой собаке.

— Куда собрался? Не лезь. Ты месяц голодал, у тебя сил на одного мышонка. Наверх, живо.

Повернув ко мне голову, он прислал образ: себя огромного, с бронзовой шерстью и тремя хвостами, над пятью гончими. Потом картинка поблекла. Кот сам это почувствовал.

Фыркнув, он в три прыжка взлетел на скалу метров четырёх высотой, откуда только что сыпались камни. На самом краю кот обернул хвост вокруг лап. Потом поднял заднюю и принялся её вылизывать. Медленно и с достоинством. Всем своим видом он сообщал гончим, что они недостойны его внимания, а он тут вообще случайно.

Гончие сошли с осыпи на плоские камни. Шар покатился им навстречу.

Он именно покатился. Подобрав лапы, шар сорвался с места, как валун с горы, после чего полетел через поляну по прямой, набирая скорость. Когда первая собака кинулась наперерез, в метре от неё воздух перед шаром исчез.

По-другому я это не опишу. Кусок мира размером с дверь просто перестал быть. Случилось это тихо: серое ничто, плоское, как лист бумаги, и струна во мне отозвалась так, что заныли зубы. Гончая влетела в серое марево грудью и вылетела с другой стороны без груди. Всё, что попало в пятно, осыпалось пеплом, а остальное упало на камни и дёрнуло на последок лапами.

Ага. Значит, вот как выглядит Пустота, когда её используют для техник.

Вторая собака прыгнула сверху. Шар раскрылся ей навстречу пастью, той самой, в половину туловища, и зубы длиной с мой палец сомкнулись на собачьей шее. Хруст вышел такой, что Рид на скале прервал вылизывание. Шар мотнул головой, отбросил тушу и покатился дальше.

Две. За несколько секунд. Ну ничего себе любитель гарнирчика. Я стоял с острогой и понемногу менял мнение о мохнатом в сторону большого уважения.

И тут третья тварь атаковала сбоку.

Она шла по дуге, низко, вдоль кромки воды, и ударила в тот момент, когда шар только начал разворачиваться после броска. Челюсти сомкнулись на его боку, там, где под шерстью терялись задние лапы. Шар взвыл. Это был первый настоящий звук, который он издал за всё время нашего недолгого знакомства.

Он попытался откатиться, но собака, упёршись всеми четырьмя лапами, удерживала его зубами, продолжая рвать. Пепельная шерсть на боку потемнела, слиплась.

Четвёртая и пятая шли следом. Без спешки. Они уже знали, чем всё закончится.

Гордость гордостью, а смотреть, как у меня на глазах доедают собеседника, я не подписывался.

Я рванул вперёд.

Осыпь зашуршала под сапогами, три шага, пять.

Когда собака, державшая шар, повернула ко мне жёлтый глаз, я вогнал в него острогу. Все пять зубьев, до середины древка. Челюсти разжались. Я выдернул острогу, а туша повалилась набок, царапая когтями камень.

Четвёртая уже прыгнула, поэтому времени на замах у меня не оставалось. В лицо ударило жаром, когти прошли в ладони от моего плеча. Разворачиваясь, я выкинул навстречу левую ладонь с Пламенем.

Фиолетовый язык длиной в руку встретил собаку в воздухе и лёг ей на морду. Морда перестала быть мордой. Гончая ткнулась в камень уже мёртвой, пока огонь бежал дальше по гриве вдоль хребта. Искры в чёрной шерсти гасли одна за другой, будто моё пламя их выпивало. У этих тварей был свой жар. Но мой оказался горячее.

Пятая шавка притормозила. Она переводила взгляд с меня на горящую подругу, пока в её жёлтых глазах что-то происходило. Я не дал ей додумать. Пламя с ладони сорвалось хлыстом. Я мазнул им по камням, заставив собаку отпрыгнуть прямо в струю. Она горела, стоя на всех четырёх лапах, потом на трёх и наконец рухнула на камни.

Тишина. Огонь трещал под журчание ручья. Рид на скале закончил с лапой, затем потянулся во весь рост.

Я погасил Пламя на ладони и повернулся к шару.

Он лежал на боку. Под шерстью, слипшейся в тёмный колтун, что-то мокро блестело. Из меха торчал мелко дрожащий нос. Я присел рядом, пытаясь понять, где у этой туши рана, как к ней вообще подобраться сквозь шерсть длиной с мою ладонь.

— Тихо, тихо. Сейчас гляну.

Струна зазвенела.

Тише, чем при его атаке, зато длиннее: словно кто-то провёл по ней пальцем от края до края. Шерсть на туше пошла волнами. Она втягивалась. Свалявшиеся сосульки укорачивались, туша худела, вытягивалась вверх. Я на всякий случай отступил на шаг, потому что уже видел подобное превращение Рида. В такие моменты под руку лучше не лезть.

Секунд через десять на камне вместо шара лежала девушка.

Мохнатая. Та же серо-пепельная шерсть стала короткой, гладкой, как у котёнка, поэтому под ней проступило тело: длинные конечности, узкие плечи, рост примерно с меня. Лицо было почти человеческое: широкий плоский нос, огромные тёмные глаза без белков. От висков к затылку шерсть удлинялась, ложась гривой. Шерсть на боку, между рёбрами и бедром, была разорвана. Оттуда текла тёмная кровь.

Спрыгнув со скалы, Рид сел в метре от неё. Уши он держал торчком, а кончик хвоста подрагивал. В присланном образе шар стоял рядом с девушкой, между ними плавало густое кошачье недоумение. У самого в голове было то же самое.

Так вот что это было. Человек, ну или почти человек, у которого есть боевая форма, круглая, зубастая, пушистая и с тягой к водорослям и грибочкам. Такого йети я бы поставил на обложку журнала, если бы он не истекал кровью у меня под ногами.

Она открыла глаза. Волна пришла слабая, но собранная.

«Тэй’ла. Из Мшистого Грота». Пауза. «Я обязана тебе жизнью. Признаю».

— Ив, — сказал я вслух и толкнул смысл. — Винтерскай. Долгов можешь не признавать. Я просто не люблю, когда собеседников едят на моих глазах.

«Долг признан, — повторила она с упрямством, знакомым мне по Марен. — Ты вступил, когда я велела сидеть. Ты положил трёх. Ты дождался, пока я упаду, лишь потом взял мою охоту. Как должно».

Она замолчала так надолго, что я решил: разговор окончен. Потом пришла ещё одна волна, на этот раз твёрдая.

«Ты убил гончих Красных, чтобы спасти меня. Слуга Красных этого бы не сделал. Враг Красных друг Мшистому Гроту. И я обязана тебе жизнью. Я поручусь за тебя».

— То есть проведёшь меня в поселение?

«Проведу. Ты хотел учиться. Старшие решат, допустят ли тебя к камням».

Я моргнул. Вот оно, доказательство посерьёзнее ужина. Три убитые мной гончие сняли подозрение, а долг жизни дал Тэй’ле право за меня поручиться. Я кивнул.

— Ладно, с этим потом. Сначала тебя надо залатать и накормить, — сказал я, когда голос вернулся. — Что у вас вообще делают с такими ранами?

«Еда. Наша еда. Пустота из неё сама закроет».

Ну хоть с этим проблем не предвидится. Водоросли, семечки, масло, соль. На этот раз я добавил крошку кислого плода и, подумав, второй пучок водорослей. Раненым положена двойная порция.

Она ела, вцепившись в миску обеими руками и не отрывая от неё глаз. Так ест человек, который месяц не видел горячего. Хотя какое там горячее, водоросли были едва тёплые. Видимо, дело было в масле и соли. Когда она замирала с полным ртом, прикрыв глаза, струна во мне отзывалась в такт, будто через неё проходило то же самое, что вечером проходило через меня. Пустота из еды. Только она брала её всю, до капли, а я подбирал крошки с пола.

К концу второй миски рана на боку затянулась розовой кожей, поверх которой уже пробивался пепельный пух. Каталина за такой рецепт продала бы душу. Свою, мою и заодно чужую.

Перед выходом я собрал кухню, вернул Котёл с мисками в перстень и занялся собаками. Пять туш размером с быка, из которых две обгорели до черноты, а у первой Пустота съела полгруди. Оставлять такое на камнях я всё равно не собирался. То, что уцелело, стоило денег в любом городе: шкуры, кости, зубы, жилы, да и мясо, если разобраться. А если мы когда-нибудь отсюда выберемся, деньги мне пригодятся.

Перстень принял первую тушу с трудом, вторую с большим трудом, а на третьей упёрся. Склад внутри был забит. Пришлось вывалить на камни половину содержимого, тюки с сетями, свёрнутую парусину, ящики с ресторанной утварью, короба с пряностями, и заново уложить всё плотнее: кристаллы горкой в угол, свитки поверх, парусина сверху вместо крышки. Тэй’ла наблюдала за этим с таким лицом, будто я достаю из кармана лодку.

«Ты носишь склад на пальце».

— Наследство. Интересно, собаки влезут?

Влезли. Когда последняя из пяти туш ушла в камень, перстень сел на пальце чуточку теснее. Может, и померещилось.

Мы двинулись в путь. Тэй’ла шла впереди, щадя раненый бок, Рид за ней, а я замыкал с острогой на плече и жевал последнюю лепёшку. Нормы голодного времени официально закончились.

Тропу к поселению она знала назубок, как я когда-то свой остров. Мы обошли озеро по каменному карнизу, спустились в расщелину, о которой я даже не подозревал, хотя провёл на этом берегу полдня, и вышли к ущелью. Узкому, метров тридцать глубиной, с отвесными стенами и с той же чёрной коркой на дне. Между гребнями уже темнело.

Тэй’ла подошла к стене и шагнула в неё.

Просто шагнула, как в дверной проём. Камень принял её плечо, потом голову, затем пепельную гриву. Стена осталась прежней стеной, без единой трещины. Рид уселся перед скалой глядя на неё с большим недоверием.

Подойдя к стене, я её первым делом потрогал. Камень. Холодный, шершавый, из тех, о которые я месяц сбивал колени. Из стены высунулась мохнатая рука. Пальцы нетерпеливо пошевелились. Мол, долго ждать?

— Ага. Понял.

Закрыв глаза, я шагнул. Ощущение было как у ребёнка, которого протаскивают за руку через толпу: тесно, глухо, что-то шуршит по щекам, пока тебя ведут вслепую. Потом стало свободно.

Я открыл глаза, когда Рид ткнулся мне в ногу.

Впереди засветилось.

Туннель. Шириной в три моих роста, с потолком, который терялся в темноте, и с полом, покрытым мхом. По стенам росли лишайники и горели зелёным и голубым, как стрелки часов в темноте. Дальше, где туннель расширялся, с потолка свисали сталактиты, по каждому вниз стекала капля, а внизу ей навстречу тянулся сталагмит. Между ними, в зазоре с палец, висел мостик из капель.

Живое. Всё вокруг было живое. После месяца чёрной корки я шёл по мху и боялся наступать сильнее, чем нужно.

— И что, это всё ваше? — спросил я.

«Это Спуск. Мы ушли вниз, когда Красные заняли верх. Наверху остались тропы, вода, трава и мох для тех, кто ходит за травой».

— Ты ходила за травой.

«Я ходила за травой, — согласилась она, и в волне мелькнула досада. — Потом запахло твоим ужином».

Пройдя туннель, мы свернули в боковой ход. Тэй’ла там надавила ладонью на неприметный выступ, отчего стена отъехала. За ней снова туннель, снова мох, потом ещё одна стена. Сквозь неё я прошёл с открытыми глазами. Струны становились громче с каждым шагом. Я ловил их на ходу, между делом, как ловят муху в темноте. Мимо. Снова мимо.

А потом туннель кончился.

Пещера была такой, что в ней спокойно поместился бы весь Полуночный Раскол вместе с причалами. Потолок терялся в темноте, и там, наверху, что-то светилось скоплениями, как звёзды, только зелёные. Внизу лежал город.

Дома росли из стен и из пола, круглые, как капли, и светились изнутри тёплым жёлтым. Между ними стояли деревья, если это были деревья: толстые стволы без листьев, а на каждой ветке гроздьями висели светящиеся шары размером с кулак.

По улицам ходили меховые люди, сотни: одни несли корзины, другие тащили за руку мохнатых детей, а двое у стены явно разговаривали, судя по тому, как оба молчали и кивали.

Между уровнями города, а уровней я насчитал не меньше пяти, летали. Просто летали.

Местные стояли на плоских штуках, похожих на большие листья, и эти листья без единого звука несли их от одной площадки к другой. Один пролетел низко над нами, глянул вниз, и я разглядел в его глазах то же удивление, что было сейчас у меня.

Сказка. Другого слова у меня для этого не нашлось. После месяца в аду я вышел в сказку, и сказка на меня смотрела.

Что там Вульфрам говорил про сосуды разной степени безумия? Кажется, я только что понял, зачем прыгал с обрыва.

Тропа вывела нас к нижнему ярусу, к арке в скале. Арка была высокая, метров шесть, и по её ободу шли вставленные в камень бледные камни, круглые, с кулак, штук двадцать. Под аркой стояли пятеро охранников.

Ростом они были выше Тэй’лы на голову, каждый держал копьё. А вот с наконечниками выходила ерунда: там, где положено блестеть острию, воздух просто гас, точно как перед шаром в бою. Пустота, надетая на палку. Меня передёрнуло.

Стражи посмотрели на меня.

Я приготовился к тому, что сейчас начнётся: «Человек. Верховой. Сенсация.», но сенсации не случилось.

Отметив меня скользящим взглядом, стражи вернулись к Тэй’ле. Зато на Рида уставились все пятеро; копья качнулись в его сторону. Кот спокойно сел перед ними и показательно облизнулся.

Ну да. Люди для них давно не новость. А вот кот — новость.

И вдруг камни в арке зазвенели. Вслух, тонко, как бокалы на подносе, и вместе со звоном мне в голову вошла духовная речь, только совсем другая, чем у Тэй’лы у озера. Та еле долетала через два метра. Эта ударила разом, ясно и в полную силу, будто говорили прямо в ухо.

— Тэй’ла, ты привела верхового без согласия круга.

Она выпрямилась, насколько позволял бок.

— Он пришёл со мной. Я обязана ему жизнью. Он убил трёх Красных гончих, когда меня ранили. Я ручаюсь за него.

Камни звенели на каждой её фразе. Вот оно что. Камни ловили речь и разгоняли её, как рупор, чтобы говорить мог даже тот, у кого своих сил кот наплакал. Да это же самый настоящий ретранслятор.

Стражи переглянулись. Между ними прошло что-то, чего я поймать не смог: струны тронулись, но смысла ко мне не принесли. Между собой они говорили Пустотой, а в круг, вслух, только то, что предназначалось всем. Или мне.

— Долг признаём, — сказал тот, что стоял в центре. — Но права привести его сюда этот долг тебе не даёт. Ждите. Я вызову старшего стражи и учёную.

Копья качнулись в нашу сторону. Чуть-чуть, но так, чтобы мы это заметили.

Я перевёл дыхание. Ладно. Значит, будем договариваться. Другого шанса на эту дорогу у меня нет: сверху воронка, до которой не долететь, снизу демоны, а между ними единственные люди, которые хотя бы помнят, как отсюда выходят. Пусть ни один пока и не вышел. Я тоже когда-то не знал, как ставить Звёздное море, а потом поставил два.

Я зачерпнул со дна моря побольше обычного и толкнул свой посыл в арку, как толкали они.

Камни зазвенели.

— Я Ив Винтерскай. Я пришёл с Тэй’лой и уйду, если вы потребуете. Но сначала хочу поговорить со старшим.

Пятеро повернулись ко мне. Отметили, что верховой умеет говорить в круг, и на этом их интерес закончился. Ну хоть в чём-то я тут не опозорился.

«Говорить будешь, — ответил центральный. — Когда придут».

— За один вечер взял азбуку первого года, — хмыкнул Вульфрам изнутри. — Не зря я на тебя ставил, хозяин.

— Ты на меня не ставил. Ты меня пытался убить.

— Это и была ставка…

* * *

Месяц назад. Секунда после падения Ива. Звёздная терраса.

— Стой!

Старший ещё держал руку вытянутой, когда дымка сомкнулась над мальчишкой. Внизу мигнуло серебро, потом синева, и всё. Кот успел только распушиться.

Тео перегнулся через парапет и посмотрел вниз.

Густая белёсая дымка заполнила котловину до краёв и тянула вниз. Край плаща пополз по камню к обрыву, хотя ветер дул им в спины. Тео прижал ткань ладонью. Под ложечкой засосало — то самое чувство, которое накрывает на высокой башне, когда носки сапог оказываются у самого края.

— Ну вот и всё, — сказал Марк. — Побочная ветвь закончилась. Сама. Я даже не вспотел.

Старший опустил руку и вытащил компас.

Тео посмотрел на стрелку, и плечи немного расслабились. С самого рассвета костяная игла цеплялась за след мальчишки: сначала потянула их во двор Клейнов, затем провела через весь верхний город на площадь. Сейчас она качнулась к обрыву, дрогнула, упала на дно чаши и замерла.

— След исчез, — сказал старший.

— Значит, сдох, — обрадовался Марк.

— Значит, след исчез, — повторил старший, и Марк заткнулся.

Тео повернулся к обрыву спиной. В держателях у парапета белел воск, под ногами катался огарок, на тумбах лежала пыль. Местные приходили сюда зажигать огни за мертвецов, а сегодня у них под носом появился ещё один. Теперь местным было за кого поставить ещё одну свечу. Мальчишка сам выбрал место для смерти.

А для Тео это означало одно: пора домой.

Он представил Святые земли: там воздух сам вливался в лёгкие и кружил голову, а здесь каждый глоток забивал горло дымом, рыбой и пылью. Представил двух жён на террасе, которые так долго ждали его к ужину. Пять минут работы: спуститься и забрать то, что осталось от мальца. Совет велел доставить тело. Тело внизу, и деться ему некуда.

— Сейчас достану, — сказал он и шагнул через парапет.

Первые несколько секунд всё шло спокойно. Он висел над котловиной на собственной силе, дымка колыхалась под сапогами, и в ней помаргивали размытые огни. Потом невидимые плиты стиснули его сверху и снизу. Душа заметалась в груди, и Тео впервые за много лет почувствовал страх.

Ерунда. Он четвёртая ступень. Он сжал зубы и опустился ниже.

И тут дымка начала выпивать силы.

Резерв хлынул наружу через каждый канал. За несколько секунд Тео потерял двадцатую часть силы. Он попытался перекрыть каналы, но поток не замедлился. Ниже дымка светлела и звала; с каждой секундой она тянула сильнее, а желание сопротивляться слабело.

За шиворот его схватили товарищи.

Старший и Марк рванули его вверх. Тео тяжело перевалился через парапет и рухнул на камень. Он лежал щекой на плитах; в груди хрипело опустевшее вместилище. Половина резерва. Он провисел там меньше полуминуты и оставил в дымке половину силы.

— Ты идиот, — сообщил Марк сверху.

— Я хотел вернуть домой, — ответил Тео.

Старший промолчал. Он вынул из-за пазухи духовный кристалл, взвесил на ладони и бросил вниз. Кристалл ушёл в дымку, засветился, быстро потускнел и погас в глубине.

— Провал жрёт всю энергию, — сказал старший. — Он бы вытянул нас досуха ещё до дна. Внутрь хода нет.

— А ему был? — спросил Марк.

— А ему уже без разницы.

Тео сел. Ноги ещё дрожали, зато злость грела лучше любого огня. Ладно. Мальчишка мёртв, тело утонуло в этой дряни, и его теперь не выцарапать ни компасом, ни силой. Совет получит доклад вместо трупа. Без тела, зато дело закрыто.

Старший достал второй артефакт. Каменную пластину величиной с ладонь, гладкую, с одной насечкой посередине. Он надрезал большой палец, провёл кровью по насечке, и пластина нагрелась так, что воздух над ней задрожал.

Связь с Цитаделью шла через кровь рода. За океан дотягивалась только она, и за каждое слово кто-то из Совета платил собственной силой на том конце. Поэтому докладывали коротко и по существу, и Тео каждый раз молился, чтобы на дежурстве оказался кто угодно, кроме одного человека.

— Слушаю, — сказала пластина голосом старейшины Кассиана.

Ну конечно.

— Старейшина, — старший склонил голову над костью тем же отточенным движением, что и в зале Совета. — Цель настигнута. Побочная кровь пробудилась полностью. Огонь у мальчишки… фиолетовый. Родовая основа срослась с чужим пламенем, а очагом ему служит душа, мы видели это в каналах. Мы шли брать его живым.

Пауза. Пластина потрескивала, и Тео заметил, что жар от неё уходит быстрее, чем положено. Провал сосал и её.

— Дальше.

— Он прыгнул в местную аномалию. Звёздный Провал. Дымка внизу вытягивает силу из любого, кто входит. Нам туда хода нет, старейшина. Мы полагаем, что мальчишка погиб.

Тишина тянулась долго. Тео смотрел на пластину и представлял Кассиана в зале Совета при свете двух парящих огоньков. Старейшина наверняка прикрыл веки на несколько секунд — так он решал чужие судьбы.

— Вы полагаете, — сказала пластина. — А Око видит. Его точка горит. Сияет ярче любой из ваших.

Марк открыл рот и снова закрыл.

— Он жив, — продолжал сухой голос. — И силы родословной в нём больше, чем в вас троих вместе взятых. Фиолетовый огонь на душе. Вы понимаете, что это значит для клана? Такой ингредиент достаётся раз в тысячу, а то и сотню тысяч лет.

— Мы поняли, старейшина.

— Тогда слушайте приказ. Сидеть у аномалии. Ждать. Пока точка не погаснет либо пока обладатель этого огня не окажется у вас в руках. Доставить его живым. Любой ценой.

— Сколько…

Пластина треснула. Тонкая линия прошла по кости от насечки к краю и втянула весь жар; связь оборвалась на полуслове. Старший подержал её на ладони, потом сжал пальцы, и она рассыпалась в пыль.

Ветер дул им в спины, край плаща тянуло к обрыву.

— Сидеть у этой дыры, — сказал Марк первым.

— И брать живым, — добавил Тео, потому что это слово ему понравилось меньше всего.

Старший убрал компас и промолчал.

Тео поднялся на ноги. Вместилище оставалось полупустым, город внизу вонял гарью, а за парапетом лежала дымка, которая за несколько секунд выпила половину резерва и даже не дрогнула. И вот теперь ему предлагалось сидеть у обрыва и наблюдать за её колыханием.

— Старший, — сказал он осторожно. — Сколько нам тут сидеть? Неделю? Луну?

— Ты слышал старейшину.

— Я слышал «пока точка не погаснет». Точка может гореть годами. Мальчишка там внизу может… — Тео поискал слово поприличнее и сдался. — Может жить там и даже семью завести. Здесь, в этой дыре, он как-то обжился, и в той обживётся.

— Значит, будем сидеть годами.

— У меня две жены, — сказал Тео.

— У меня три, — сказал старший. — И если мы нарушим приказ они этого не переживут.

Марк засмеялся. Смех сорвался слишком громко, дрогнул на последней ноте и вернулся от парапета сухим эхом.

— А местные? — спросил он. — Тут стража, лорд, ещё кто-нибудь найдётся. Мы им площадь сожгли.

— Местные нам не помеха, — старший посмотрел на город сверху вниз и презрительно скривил губы. — Но и сидеть посреди этого мусора я не намерен. Поднимаемся на хребет. Вон туда. — Он кивнул на гору над Провалом, где скала торчала над дымкой каменным зубом. — На вершину. Оттуда видно всю котловину. Разобьём лагерь.

— И будем смотреть в дыру, — сказал Тео.

— И будем смотреть в дыру, — согласился старший. — Столько, сколько потребуется. А сидеть нам тут, похоже, до скончания веков.

Он оттолкнулся от плит первым, и Марк ушёл за ним. Тео задержался на секунду, глянул вниз в последний раз и подумал, что мальчишка, скорее всего, сейчас смеётся…

Он прыгнул следом, и три клинка ушли в утреннее небо. Только на этот раз они летели к горе…

* * *

Месяц назад. Тем же днём. Рыбный двор у реки, окраина Города Звезды Полуночного Раскола.

Хуберт очнулся от того, что ему вылизывали лицо.

Язык был шершавый, а дыхание пахло рыбой, поэтому мысль о красивой девушке Хуберт отбросил сразу. Эх, последнее время Судьба с завидной частотой била Команды Хэ по рёбрам.

— Живой, — сообщил Хурт и отошёл, брезгливо тряхнув лапой. — Я на всякий случай проверил. Ты храпел так, что верёвки под крышей дрожали, но после площади стоило убедиться.

Хуберт сел. Под спиной хрустнула солома, над головой качались верёвки, а на верёвках висела рыба. Много рыбы. Вяленая, вспоротая вдоль хребта, в рядах от навеса до забора, и с каждой тушки на солому падала блестящая капля жира.

Живот ответил на это раньше, чем голова успела что-то подумать.

Они лежали в чьей-то сушильне у последних домов перед рекой. За забором шумела вода, дальше начинались камыши и низовья. Как они сюда доползли, Хуберт помнил кусками: оранжевый огонь, стену, которая вдруг оказалась за спиной, потом плечо Хельги под своей рукой и голос кота, который вёл их по каким-то канавам, потому что по улицам уже бегала стража. Дальше в памяти зияла дыра размером с ту, что осталась от площади.

Хельга сидела у бочки, привалившись спиной к клёпкам. Коса обгорела до половины, на скуле темнело пятно сажи, а на бедре лежал свёрнутый хлыст. Она смотрела на Хуберта прозрачными глазами и молчала, а это было хуже любого крика.

На бочке стояло клеймо. Хуберт прищурился, прочитал и медленно закрыл глаза.

«Торговый дом Винтерскай. Рыбный двор».

Ну конечно. Куда ещё их могло занести. Полгода они гонялись за этим мальчишкой, а теперь валялись у него на складе, и его рыба капала им на головы. Если бы Хуберт верил в Небеса, он бы решил, что у них там сегодня выходной и они развлекаются.

— Мы живы, — сказал он вслух, потому что кому-то надо было сказать хоть слово.

— Ты заметил, — отозвалась Хельга.

— Я заметил, что мы живы, а его опять нет. — Хуберт потрогал бок и зашипел: рёбра остались на месте, зато кожа под рубахой пошла волдырями. — Хельга, кто это был?

Хельга ответила ему не сразу. Она вытянула хлыст и медленно осмотрела каждое звено.

— Четвёртая ступень, — сказала она. — У всех троих. Я почувствовала это по обрушившемуся давлению, но было уже поздно, я первой на них полезла.

— Мы полезли, — поправил Хуберт.

— Мы полезли, — согласилась она. — С «Бездной». На четвёртую ступень. Хуберт, мы идиоты.

Хуберт хотел возразить, но возражать было нечем. «Схождение Чёрного Хлыста» ложилось на противника всей мощью начальной третьей ступени и выжимало оба их резерва досуха. Они вложили в старшего всё, что у них было, а тот одним движением сбросил спираль с плеча и после этого даже не запыхался.

Энергии у Хуберта сейчас хватало лишь на то, чтобы сидеть и не падать. Ну и переваривать, если бы было что.

— Откуда они вообще взялись? — спросил он. — Это же край Империи. По докладам секты, сильнейший здесь лорд, и тот третьей ступени. А тут трое. С неба. Без спроса, без опаски — хозяевами.

— Я знаю не больше тебя.

— Огонь у них рыжий, — вставил Хурт. Он забрался на перевёрнутую корзину и вылизывал пострадавший бок, но уши держал в сторону разговора. — Я это отметил, когда пролетал через навес. Профессиональная наблюдательность. И морды у них оскорблённые: мы им, видите ли, сапоги испачкали.

— Я слышал с крыши, ещё до того, как мы показались, — сказал Хурт. — Старший назвал мальчишку своей кровью.

Хельга подняла голову.

— Вот именно. Мы полгода искали мальчишку, у которого, как выяснилось, где-то есть родня четвёртой ступени. Которая прилетает и жжёт площади. — Она аккуратно свернула хлыст и повесила на пояс. — Нужно срочно докладывать. Чужие практики четвёртой ступени в городе. Чужаки, которые творят здесь, что хотят наплевав на младших. Секта строила планы на этот город, и все они теперь отправляются в мусор.

— Старейшина Ухтал будет в восторге, — сказал Хурт с сарказмом.

— Старейшина Ухтал будет искать виноватых, — сказала Хельга. — Угадай с одного раза, кто ближе всех.

Повисла пауза. Рыба над головой тихо капала.

Хуберт думал о том, что за шесть месяцев их история накопила столько плохих новостей, что теперь ею пугали новичков. Разбитая гондола, отражённый заряд, счёт от города и коса в речном иле. А теперь ещё и «мы дали „Бездной“ по четвёртой ступени, и чудом остались живы».

— Куда нас пошлют? — спросил он. — С такими-то вестями.

— На север, — предположил Хурт. — В снега. Искать снежного барса, которого никто в глаза не видел.

— На болота, — сказала Хельга. — Там гондолы тонут одна за другой.

— Или никуда. — Хурт перестал вылизываться, расправил усы и мечтательно уставился в потолок навеса. — Знаете, коллеги, а мне ведь есть ради чего сюда вернуться. Белая кошечка. С алой лентой. Вы её видели: мчалась по мостовой — лапы земли не касались…

— С такими успехами, — перебила Хельга, — ты вернёшься в подвалы к Ухталу.

— С поварёшкой, — добавил Хуберт.

— К котлу, — закончила Хельга. — Будешь отрабатывать за все долги. Помешивать.

Хурт вздыбил шерсть.

— Я следопыт! Лучший в секте! Я нашёл его первым, я нашёл его во второй раз, я его вообще всегда нахожу! Кто ещё в этой команде хоть кого-нибудь находит⁈

— Ты его находишь, — согласился Хуберт, — а потом он находит нас. Это разные вещи.

— Поварёшка, — сказал Хурт с отвращением. — Котёл. Я. Да вы понимаете, что говорите?

Хуберт понимал. Он положил ладонь на живот, который как раз издал звук, похожий на гондолу при посадке, и посмотрел на ряды вяленой рыбы над головой.

— Зато там кормят, — сказал он и, дотянувшись до ближайшей верёвки, снял с неё рыбину. Понюхал. Откусил. Если уж валяешься на складе цели, то хотя бы поешь за её счёт.

Хурт замолчал, прижал уши и уставился на него. Хельга закрыла глаза, откинула голову на бочку, и капля жира с верёвки упала ей точно на нос.

— Мне в напарники, — произнесла она в потолок, — достались одни идиоты.

* * *

Пять дней спустя. Обитель Секты Алых Жнецов, Зал Жатвы.

В Зале Жатвы всегда пахло щёлоком и мокрым камнем. За одиннадцать лет этот едкий запах так и не перестал щипать Мирель ноздри.

Мыли тут и правда часто. По каменному полу от каждой стены к возвышению в глубине зала тянулись жёлобы, узкие и глубокие, отполированные до блеска тем, что по ним текло. Все они сходились под креслом. Сегодня по жёлобам бежала свежая жатва, тонкими тёмными нитками, и капля за каплей обитель отдавала главе чужую жизнь.

Мирель стояла в первом ряду, между Корвусом и пустым местом, где положено было стоять Дэну. Дэн остался лежать горсткой пепла на площади. Из восьми вернулось пятеро, и все они сейчас смотрели в пол.

Теперь волосы Мирель побелели от корней до самих кончиков. Это случилось за те несколько минут, пока рыжий огонь чужаков катился по площади, а она держала на себе кровяной щит для отхода. Она сохранила прежнюю силу и остатки молодости, хотя внутри у неё почти ничего не осталось.

Корвус докладывал. Голос у него оставался тихим, и от этой тишины в зале было слышно, как течёт по жёлобам кровь.

— Потеряли троих. Трое чужаков четвёртой ступени пришли за мальчишкой раньше нас и назвали его своей кровью. Мы ушли с трудом, — он замолчал на секунду, — и без добычи. Мальчишка бежал от них к городской террасе над Провалом. Служитель террасы видел, как он шагнул за парапет, мы его опросили. По словам местных, оттуда никто и никогда не выходил.

— Значит, погиб, — сказал кто-то из старейшин.

— Скорее всего, погиб, — согласился Корвус.

Мирель ждала. За провал в секте выжигают каналы и отдают тело жёлобам, это она знала с первого дня. В прошлый раз её пожалели ради доклада. Дважды здесь жалеть не умели, и ей стало бы даже спокойнее, случись это прямо сейчас, потому что ждать она разучилась ещё на острове.

Глава молчал.

Он сидел в кресле над сходом жёлобов, и вся жатва обители текла к нему. Лицо у главы было молодое, лет на тридцать, гладкое, с мягким ртом, который всегда чуть улыбался. А кисти рук, лежавшие на подлокотниках, принадлежали столетнему старику: кожа на них покрылась пятнами и отслаивалась серыми чешуйками; одна из них сорвалась с указательного пальца на камень прямо на глазах у Мирель. Тело было у главы уже которое по счёту. Оно отказывалось от него, начиная с краёв, и жатва в жёлобах давно лишь замедляла это.

До сегодняшнего дня он был для неё голосом и улыбкой, кем-то далёким, кому кланяются. Теперь она смотрела на его руки и понимала, куда ушли одиннадцать лет её жизни и вся кровь, которую она собирала на дальних дорогах. В эти пальцы. И пальцам всё равно было мало.

— Дети, — сказал глава ласково. — Кто из вас принёс мне что-нибудь, чего касался мальчик?

Отряд переглянулся. Корвус раскрыл рот и закрыл. Мирель поняла, что сейчас произойдёт, за мгновение до того, как рука сама полезла за пазуху.

Перламутровая чешуйка была размером с рисовое зерно. Она подобрала её во дворе Клейнов, когда отряд уползал из города дворами мимо сгоревшего поместья, и Корвус велел глянуть, что там ночью так горело. Двор был выжжен дотла, у стены в спёкшейся пыли блестела чешуйка. Мирель подняла её и сразу узнала духовный след. На острове она исследовала девять пустых тел, из которых он вытянул всё до капли, и след того, кто тянул, она теперь узнала бы среди тысячи.

— Осколок, — сказала она. — От какого-то артефакта. В нём его энергия, я её помню. Он касался этой вещи, глава, и, судя по следу, разломал её.

Старейшина по правую руку от кресла, тот самый, что на прошлом докладе назвал её «дитя», а принесённого мальчишку «сокровищем», спустился с возвышения и подцепил чешуйку ногтем. Повертел на ладони.

— Личина, — сказал он. — Водная работа, старая. Скол с пластины маски, которая прячет ауру и кровь. Мальчик перегрузил её, и она треснула. Хорошая вещь. Хорошая вещь, дитя. С такого осколка можно снять след.

Мирель кивнула, хотя её никто не спрашивал. Маска, которая прячет кровь. Значит, мальчишка знал, что его ищут, и прятался от кого-то похуже Жнецов. Что ж, теперь она видела этих «похуже» вблизи.

Ритуал старейшина провёл прямо на полу, у ближайшего жёлоба, и занял он меньше времени, чем доклад Корвуса. Старейшина поставил на камень медную чашу и выпустил из ладони две струйки крови — достаточно, чтобы покрыть дно. Чешуйка легла в кровь и утонула. Над чашей он подвесил костяную иглу на нити — обычный деревенский гадальный приём с кольцом — и прошептал несколько слов. Игла закрутилась. Кровь в чаше поднялась ей навстречу тонкой нитью, обвила иглу, и зал на миг залило белой вспышкой. Потом кровь опала, а игла загорелась и дважды дёрнулась в ритме далёкого пульса.

— Жив, — сказал старейшина. — Цел.

Мирель кивнула сама себе. На острове она видела, на что он способен и она бы очень удивилась если бы он тихо сдох. Такие и с того света постучать могут…

Старейшина наклонился над чашей, и на лице у него появилось то выражение, которое Мирель видела у него в прошлый раз, когда рассказывала об острове.

— Глава, взгляните. Тело у мальчика полное. Жизнь идёт в него, а не из него. Он же её пьёт. Это сосуд, каких…

— Я вижу.

Глава поднялся. В первом ряду кто-то втянул воздух: вставал он редко. Он спустился по ступеням возвышения, и жёлобы под его ногами отозвались тихим плеском.

— Времени у меня меньше, чем я рассчитывал, — сказал он с мягкой улыбкой и без малейшего нажима. — Этот сосуд рассыпается быстрее прежних, мне осталось не больше десяти лет. Мальчика нужно достать. Живым и целым. Мне нужен его сосуд до того, как рассыплется это тело, дети мои.

Мирель сделала шаг вперёд, пока кто-нибудь другой не решил за неё.

— Глава. Я дважды провалила дело. Возьмите моё тело. В наказание. Я сама прошу.

Он подошёл. Вблизи от него пахло тем же, чем и от всего зала. Он поднял руку, ту самую, старческую, и коснулся её волос, и Мирель услышала, как они хрустнули. Она опустила глаза. В его пальцах остались короткие ломкие обломки. Болезнь уже превратила волосы Мирель в труху. Он растёр их и дал упасть.

— Дитя, — сказал глава. — В твоём сосуде почти не осталось жизни. Ты спалила себя на острове, а на площади дожгла остаток. Сил в тебе ещё много, я вижу. Ты можешь бежать и драться. Но переселение душ ты не выдержишь, погибнешь в первые же секунды. И ты, и любой из вас, — он обвёл зал взглядом, не пряча улыбки, — потому что все вы платите за свои техники годами, и у каждого в сосуде дыра. А мне нужен цельный и крепкий.

Мирель стояла и слушала как в висках отдаётся стук её сердца. Она предложила себя, чтобы умереть, и ей отказали, потому что для смерти она была уже недостойной.

— Установить наблюдение к Провалу, — сказал глава, возвращаясь к креслу. — Как только он выйдет, вы должны захватить его.

* * *

Ждать пришлось недолго. Улица за аркой расступилась, и к нам вышли двое.

Первым шёл местный, какого я здесь ещё не видел. Выше стражников на полголовы, широкий в плечах, с гривой от висков до лопаток, заплетённой в косы. Перед таким расступаются без просьбы. Шерсть у него была темнее, чем у остальных, почти графитовая, с седыми прядями в гриве. Шёл он неторопливо и смотрел на меня так, как смотрят на груз, который привезли без накладной.

А рядом с ним шла девушка… да ладно… Человек?

Обычный, самый обыкновенный человек в тёмных одеждах практика, чуть подпалённых по подолу, со съехавшими набок очками, зелёной прядью волос, выбившейся из-под заколки. В руках она держала свиток, на ходу что-то подчёркивая в нём ногтем. Потом подняла голову. Увидев меня, застыла на полшага. Очки съехали ещё ниже.

Внутри распрямилось что-то, что месяц лежало скрученным в тугой узел.

Человек. Здесь, внизу, среди местных, с бумагами в руках и с видом сотрудника, которого выдернули на разбор полётов. Стража при ней даже копьями не повела. Значит, здесь умеют жить с такими, как я, и кого-то уже пустили внутрь. Судя по свитку, к знаниям тоже.

Значит, шанс есть.

Поправив острогу на плече, я посмотрел на графитового старшего, на девушку с зелёной прядью и на пять копий с пустотой на концах.

Разбиться в лепёшку, чтобы добиться поставленной цели? Ну, это мы умеем…