Темнота держалась ровно столько, сколько ей хотелось. Потом по щеке прошлось что-то шершавое и мокрое.

Ещё раз. И ещё, уже по носу.

— Рид, — просипел я. — Если ты решил, что я труп, то начал рановато.

Кот фыркнул и лизнул меня прямо в глаз. Такой вот у него способ поднимать людей с утра пораньше…

Я разлепил веки и первым делом занялся ревизией. Пальцы на руках шевелились. Пальцы на ногах тоже, хотя сапоги при этом отозвались так, будто внутрь насыпали гравия. Рёбра ныли при каждом вдохе, плечо горело от когтей Рида, а спину словно отбили молотком. Я осторожно сел, и в шее хрустнуло, но, к счастью, всё осталось на своих местах. Синяки и ссадины не в счёт, это так, мелочи…

Хм. И как это понимать?

Под ладонью камень был гладким и тёплым. Я посмотрел вниз. Скалу вокруг меня покрывал спёкшийся сине-серебряный след, похожий на застывший потёк стекла. Он расходился из-под меня лучами и обрывался в паре метров. Похоже, искажённый поток энергии дотащил нас с котом досюда и выплюнул, как жвачку.

Почему после такого падения вообще дышу, я не понимал. Практики четвёртой ступени считали прыжок в Провал верной смертью. Хотя, если подумать, они ведь просто верили в свои фантазии. А я вот взял и проверил. Ура мне, чёрт побери…

Ладно, со всем этим разберусь, когда голова перестанет так противно гудеть.

Первым делом я поискал преследователей. Ни оранжевого пламени, ни силуэтов на гребнях. Только Рид, который сидел рядом и умывался с таким видом, будто падение с обрыва входило у него в обычную прогулку.

Я поднялся и огляделся как следует.

Горы. Куда ни повернись, одни горы. Серые и бурые склоны, зубчатые гребни, осыпи, а между ними долины, залитые чёрным, будто по ним прошлись огнемётом. Ни травинки, ни пятна лишайника на камнях. Даже пыль здесь лежала какая-то мёртвая, ровным слоем, без единого следа.

А над этой пустыней стояла красота.

Высоко в небе, на такой высоте, что затекала шея, медленно вращался смерч. Его затягивала та же сине-серебряная дымка, что и Провал, и по ней пробегали искры, будто внутри переливали звёздную воду из ведра в ведро. Он висел на одном месте и опускаться не собирался. Я прикинул путь наверх. Воздух. Очень много воздуха и ни одной скалы, которая доставала бы хотя бы до его края.

Значит, обратный билет висит прямо над головой и купить его нельзя. Спасибо, очень удобно.

На горизонте, над дальним хребтом, висела вторая воронка. Красная. Она вращалась в другую сторону, и от одного взгляда на неё под рёбрами зашевелилось что-то нехорошее. В городе рассказывали, что когда-то из Провала хлынули демоны. Возможно, вот это и есть их парадный вход. А возможно, просто ещё одна дыра в этом решете. Гадать я мог сколько угодно, проверять пока не собирался.

Я вдохнул поглубже. Воздух был сухой и холодный, чистый, как и положено в горах. И пустой. Дома я даже не задумывался о дыхании Неба, как горожанин не думает о шуме улицы. Оно всегда было где-то рядом, ровным фоном по каналам. Здесь каналы молчали. Словно кто-то отключил мир от сети и забыл предупредить жильцов.

Желудок напомнил о себе первым. Рид напомнил вторым, боднув меня головой под колено.

— Да понял я, понял.

Я сел на камень и вывалил из перстня всё съестное. Получилось грустно. Половина связки вяленой рыбы, десяток лепёшек, каменных от старости. Дорожная фляга с желе из концентрата, початая ещё на бегу через город. Горшочек масла, соль, коробка со специями из ресторанных запасов, мешочек мелких семечек, которыми Магда посыпала лепёшки. И шесть запечатанных фляг с водой, оставшихся после старых походов. Для ужина на двоих в приличном месте вполне нормально. Для дыры, где на камнях даже мох расти брезгует, откровенно маловато.

Зато остальное содержимое перстня радовало глаз. Духовные кристаллы горкой, артефакты, свитки, снаряжение. Целый склад, как и было обещано. Я разломил лепёшку, размочил её глотком воды, отдал коту половину рыбины и съел вторую сам. Хрустело так, что Рид покосился на меня с осуждением.

— Сам такой, — сказал я ему с набитым ртом.

Потом взял кристалл с орех величиной, зажал его в кулаке и потянул силу. Энергия пошла. Только между кристаллом и ладонью её что-то съело. Словно я лил воду в ведро через сито: до дна доходило меньше половины, остальное таяло в воздухе, будто его и не было. Я потянул сильнее, с усилием, до боли в каналах. Результат оказался тем же самым, только кристалл рассыпался ещё быстрее.

Так. Стоп. Это уже интересно, и ничего хорошего в этом открытии увы нет.

Из глубины, из-за стен дворца, донеслось ворчание. Вульфрам выговаривал Дине за что-то, связанное с троном, и по его тону выходило, что трон пострадал безвинно. Раз оба живы и ругаются, значит, внутри всё в порядке. Я прикрыл глаза, отпустил камень и холод и ушёл вниз, в море души.

Внутри было темно и тихо. Вода в обоих морях едва покрывала дно, звёзды над ними горели вполнакала, а из семи лестниц дворца виднелись только две. Вульфрам стоял у ворот тронного зала, невысокий и сутулый, с тлеющими углями вместо глаз. С тех пор как я его победил, размах плеч у старика заметно поубавился. Дина спала за его спиной, уткнувшись мордой в подножие трона.

— Хозяин, — старик сложил руки на груди. — Что это была за тряска? Черепаха забилась под трон, а трон, между прочим, я только что поправил.

— Мы прыгнули в Звёздный Провал.

— Куда?

— В Провал. С обрыва. Спасибо, что спросил, я цел.

Вульфрам помолчал. Угли в его глазницах медленно разгорелись.

— Знаешь, за тысячи лет я повидал сосуды разной степени безумия. Но ты мне попался первый, кто прыгает в пропасть добровольно, а потом ещё и хвастается, что уцелел, — он вздохнул. — Ладно. Где мы?

— Я надеялся, что ты подскажешь. Горы, чёрные долины, ни травинки. Неба здесь нет, а духовные кристаллы тают в воздухе.

— Изнутри я вижу столько же, сколько ты сквозь стену, — старик поскрёб бороду. — Могу выйти наружу и осмотреться.

— Выйти из дворца?

— Из твоего тела.

Я уставился на него и даже забыл про рассыпавшийся кристалл.

— Душой?

— А чем ещё? Тело у меня, как ты мог заметить, временно отсутствует.

Вот это уже было новостью. До этой минуты Вульфрам молчал о подобных прогулках, хотя успел подробно рассказать о Пламени и своей клятве.

— Ты всё это время мог выходить?

— Да, но я привязал душу к Пламени Фиолетовой Бездны. Теперь же ты вплавил Пламя в родословную и стал его хозяином, — Вульфрам поморщился. — Вместе с огнём ты подчинил всё, что к нему привязано, поэтому за границу твоего тела я прохожу только с разрешения хозяина.

Я быстро оценил новое приобретение. Душа практика пятой ступени могла проверить проход впереди или заглянуть за стену. При этом право разрешать выход оставалось у меня. Значит, я сам решал, когда старик покинет моё море души.

— Разрешаю один выход, — сказал я. — Не уходи далеко и возвращайся по первому слову.

— Слушаюсь.

Я вынырнул обратно на камень и открыл глаза. В следующую секунду Вульфрам вышел прямо из моей груди.

Я отшатнулся и едва удержал равновесие. Старик протащил сквозь меня плечи, а затем целиком отделился от тела и встал рядом. Его душа, которую я только что видел у дворца, теперь находилась во внешнем мире.

Рид зашипел и прижался к моей ноге. Вульфрам стоял на камне прозрачной фигурой, а в его глазах мерцали фиолетовые искры.

— Тихо, — сказал я коту, продолжая разглядывать старика. — Это дворецкий. Оказывается, он у нас ещё и выездной.

Кот умолк, но продолжил следить за гостем, словно тот вторгся на его охотничий участок.

Вульфрам подошёл к краю спёкшегося следа и сунул ладонь в скалу. Камень пропустил её по запястье.

Я сразу представил, как старик уходит на разведку и возвращается с ответом. Такой разведчик мог однажды спасти нам жизнь.

Через несколько секунд я ощутил сильный рывок изнутри и заглянул в море души. Вода в обоих морях быстро отступала от берегов.

За последние мгновения я лишь разрешил Вульфраму выйти. Пламя продолжало питаться душой, а техники оставались в покое. Значит, резерв пожирало присутствие старика снаружи.

Видимо, из-за нашей с ним связи через Фиолетовое пламя Бездны поддержание его души во внешнем мире требует так много энергии. За несколько секунд я потерял запас для двух простых техник.

— Вульфрам.

— Уже чувствую, — ответил он и выдернул руку из скалы. Старик посмотрел на сине-серебряный смерч, затем повернулся к красной воронке. — Хозяин, мы попали в отрезанную от мира аномалию. Небесная сеть обрывается у её границы, и всё, что лежит дальше, держится само по себе. Много уходит энергии кристалла мимо, не передав энергию в тело?

— Больше половины.

— Это место пожирает всё, что внесли извне. Оно вытягивает энергию кристаллов и силу души. Здесь ты платишь за меня особенно много.

— Возвращайся.

Вульфрам шагнул ко мне и скрылся в груди. Я сразу почувствовал его у ворот дворца. Вода в духовных морях перестала убывать, хотя моря успели заметно обмелеть.

Но даже несмотря на большой расход духовной энергии, новость была отличная. Я получил разведчика, способного проходить сквозь стены.

Итог дня получился коротким. Мы живы. У нас нет преследователей, нет небесной энергии и нет ни одного куста в радиусе видимости. Есть красивая воронка, до которой не долететь, и красная, к которой лучше не ходить.

Жопа. Другого слова у меня для этого места не нашлось.

Обратного билета у нас не было, зато были ноги. На следующее утро мы отправились в путь, куда глаза глядят…

Шли мы месяц. Плюс-минус несколько дней, потому что считать их я бросил где-то после второй недели, когда понял, что от счёта воды во флягах не прибавляется.

Горы сменялись горами. Мы поднимались на гребень, видели за ним следующий гребень и спускались в долину, где под ногами хрустела всё та же чёрная корка. Ни дороги, ни кострища, ни обломка стены, ни старого следа. Ни дождя. Небо над головой ни разу не затянуло тучами, только смерч крутился на своём месте — каждое утро всё так же далеко, точно издеваясь.

В первые дни я ждал засады за каждым поворотом и спал вполглаза, сжав острогу. Через неделю ждать перестал: нападать здесь было попросту некому. Это и тревожило больше любой засады — если вокруг ни единой живой души, на то обычно есть веская причина.

Перед расщелинами, где могло оказаться всё что угодно, я несколько раз разрешал Вульфраму выйти и пройти вперёд душой. Старик нырял в камень, заглядывал за поворот, возвращался с одним и тем же «пусто, хозяин», после чего я отзывал разрешение и отправлял его обратно во дворец. За каждый такой выход моря отдавали столько воды, что после четвёртого раза я дал себе зарок: выпускать старика впредь только в том случае, если за поворотом будет слышно, как кто-то жуёт.

Локатор я использовал по минимуму. Здесь он тянул силу так же жадно, как и всё остальное, а показывал всегда одно и то же: пусто.

Я ввёл нормы. Себе: два глотка воды утром, два вечером, четверть лепёшки, полоска рыбы. Риду столько же воды и рыбы вдвое больше, потому что кот на лепёшках сдаёт быстрее человека. Он проверял мои расчёты собственным способом: садился напротив и смотрел. Долго. Пока я не отдавал ему ещё кусочек.

На третий день я попробовал схитрить и заменить утренние глотки кусочком желе из концентрата. Тепло по каналам прошло, желудок притих, а через час меня высушило так, что дневную норму воды я выпил до полудня. Концентрат тянул влагу из меня, чтобы усвоиться. Отличная штука в городе, где кран рядом, и подлая в пустыне.

С кристаллами я попробовал ещё дважды и бросил: половину силы сжирал воздух, а остаток к вечеру выветривался из каналов, будто моря были дырявыми. Горка кристаллов в перстне стала самым бесполезным богатством, какое я когда-либо держал в руках. Здесь на неё нельзя было купить даже глоток воды.

Рид всё это время оставался котом. Обычным, размером с кота. Раньше после сытного ужина он мог вымахать до размеров снежного барса просто из вредности, а тут ни разу даже не попытался. Скорее всего, большая форма стоила ему сил, а брать их здесь было негде. Он худел, шерсть потускнела, но по утрам всё так же лизал меня в глаз. Ходил он впереди, и однажды, когда я собрался спуститься в удобную с виду долину, он сел поперёк тропы. Рид толкнул мне в голову образ: мои сапоги скользят по осыпи, край камня уходит из-под ног, а внизу разевает пасть тёмный провал. Картинку сопровождало такое раздражение, будто я уже успел туда свалиться.

— Понял. Идём в обход.

На следующий день с гребня я увидел, что долина и правда заканчивалась провалом.

Моря к концу месяца выглядели как две лужи после засухи. Второе, багровое, я тратил первым, потому что кроме меня там никто не жил. Первое берёг. Там жила Дина, там стоял дворец, и хотя её содержание здесь ничего не стоило, воды у неё под панцирем оставалось на самом дне. Что случится с питомцем, если море высохнет до дна, я не знал и узнавать не хотел.

Пламя Фиолетовой Бездны никуда не делось. Оно горело от души, а до местного голода ему не было никакого дела. Каждый вечер я разжигал его на ладони, грел коту бока, потом гасил. Самый дорогой в мире костёр без дров. Жаль, что его нельзя было ни выпить, ни намазать на лепёшку.

Примерно на тридцатый день Рид замер посреди тропы.

Он стоял, вытянув шею, и смотрел на камни впереди. Я подошёл ближе и увидел то, на что он уставился. На северной стороне валуна, в тени, зеленело пятно с ладонь.

Мох.

Я присел и потрогал его пальцем, как трогают спящего младенца. Мягкий и влажный. Настоящий. За месяц я успел забыть, что бывают цвета кроме серого и чёрного, и теперь этот клочок зелени казался мне чем-то вроде праздничной иллюминации.

Где мох, там вода. Это я помнил ещё с прошлой жизни, из походов с удочкой по местам, где карты врали.

Рид повёл ухом. Потом вторым. И сорвался вперёд так, что из-под лап брызнула щебёнка. Я побежал следом, и через сотню шагов услышал сам. Журчание. Тонкое, где-то за поворотом склона, самый прекрасный звук на свете после шкворчания сковороды.

За поворотом открылось озеро. Небольшое, шагов сто в поперечнике, в каменной чаше с крутыми берегами. Вода в нём стояла прозрачная до

самого дна, где лежали серые валуны, а с дальней стороны по скале сбегал ручеёк и вливался в чашу с тем самым журчанием. По кромке росла зелень: мох, какая-то трава по колено, редкие кустики и что-то вроде осоки у самой воды. После месяца камня всё это выглядело как оазис из сказки.

Я перехватил Рида за шкирку у самой воды.

— Стоять. Сначала я.

Кот посмотрел на меня как на предателя.

— Знаю. Терпи.

Я наклонился к воде и понюхал. Пахло холодом и камнем, и больше ничем. Духовный Кулинар показал воду как воду: ровные спокойные линии и ничего чужого. Я зачерпнул кружкой, разжёг на ладони Пламя и вскипятил её, а потом ждал, пока остынет, и Рид всё это время сидел рядом и тихо сопел.

Наконец я сделал глоток. Холодная. С привкусом камня и чем-то сладковатым от травы. Я подождал ещё немного, прислушиваясь к желудку, и отпустил кота.

Рид сунул морду в озеро по самые уши. Лакал он так, что брызги долетали до меня. Я лёг на живот рядом с ним и пил, пока не заломило зубы, а потом просто лежал, опустив руки в воду, и слушал, как течёт ручей.

Хорошо. Как же хорошо.

Потом я вспомнил, что не только кот имеет право на праздник, и направил крупицу силы в Локатор.

Под поверхностью проступили силуэты. Тусклые. Обычно рыба в Локаторе горит, как лампочки в тёмном зале, каждая своим оттенком. Эти были серыми тенями, будто кто-то нарисовал их карандашом и забыл раскрасить. Но они двигались. Стайкой, вдоль валунов у дна, и их было много.

Рыбы. Настоящие живые рыбы.

Я поймал себя на том, что улыбаюсь во весь рот, и махнул рукой.

Удочка легла в ладонь раньше, чем я успел об этом подумать. Черви здесь не водились, лепёшки я берёг, так что я отломил от желе из концентрата крошку с ноготь и насадил на крючок. Замах, заброс. Леска легла точно над стайкой. Навык Ловли всё-таки славная вещь, даже в мире, где всё остальное работает через раз.

Крошка не успела опуститься и на метр. Тень у дна дёрнулась, за ней вторая, и леска зазвенела. Я подсёк. На камень шлёпнулась рыбка с ладонь. Бледная, почти прозрачная, с крупными глазами, и хребет у неё просвечивал сквозь бок, как у рыбок из пещерных озёр. Она забилась, Рид прижал её лапой и вопросительно посмотрел на меня.

Я пригляделся к ней глазами Кулинара. Навык пропустил привычный энергетический слой и показал только строение тканей. Волокна тянулись от головы к хвосту ровным рисунком, а внутренности сохраняли чёткие границы.

Раньше Кулинар подсказывал способ обработки по движению энергии. Здесь я видел только ткани, поэтому ровный рисунок давал лишь гипотезу: рыба выглядела здоровой и годилась для проверки. Окончательный ответ должны были дать огонь и пробный кусок.

— Нельзя. Сначала на огонь, потом всё остальное.

Он тяжело вздохнул и убрал лапу.

Вторая села на крючок ещё быстрее первой. Третья тоже. Рыба шла на крошку так, словно голодала не меньше нашего, и за наживкой выстроилась очередь. Четвёртую я снял с крючка и посмотрел на кота. Тот ходил по берегу туда-сюда, то за моей спиной, то у самой воды. Потом Рид прислал мне картинку: пустая миска, тощий кот рядом и рыбина, до которой оставался один шаг.

— Ещё чуть-чуть, — ответил я вслух.

Пятая, шестая. На восьмой клёв стих. Стайка отошла к дальнему берегу, и гонять её я не стал. Пусть живёт, у нас с ними теперь долгие отношения.

Восемь рыб. Первая свежая еда за месяц, добытая в этом мире собственными руками. Я сложил их на плоском камне в тени и вытер ладони о штаны.

Ну что, кот. Ужинать будем по-человечески.

Пока я чистил рыбу, Рид пропал. Вернулся он минут через десять, мокрый по брюхо, и положил передо мной на камень пучок водорослей. Тёмно-зелёные, тонкие, как лапша, они пахли озером и едва уловимо — йодом. Кот посмотрел на меня, потом на водоросли. Мол, я свою часть работы сделал, теперь ты.

— Ты у нас теперь ещё и заготовитель?

Он ушёл и вернулся снова, на этот раз с грибами. Четыре штуки, с крепкими серыми шляпками, срезанные зубами у самого мха. Третьим заходом он притащил ветку низкого кустика с мясистыми листьями и положил её отдельно, чуть в стороне, будто и сам в ней сомневался.

Всё это пахло едой. По крайней мере, для кота, который месяц сидел на вяленой рыбе и лепёшках.

Я взял водоросли в руки и посмотрел на них используя Духовного Кулинара.

Водоросли подтвердили первое наблюдение. Кулинар не нашёл энергетического слоя и показал лишь строение волокон. Они тянулись вдоль стеблей ровно, а сок распределялся между ними без рваных узлов. Такой рисунок говорил о здоровой ткани. Съедобность предстояло проверить обычным способом.

Я растёр кусочек между пальцами и понюхал сок. Затем подержал крошку на языке и выплюнул. Водоросль оставила солоноватый травяной вкус, а губы и язык сохранили чувствительность.

Грибы Кулинар показал сходным образом. Их мякоть держала ровный рисунок от ножки до шляпки. Я повторил пробу, и на языке осталась лёгкая сладость.

Листья кустика дали другую картину. Линии в их мякоти ломались и пересекались, словно ткань спорила сама с собой. Такой конфликт сулил неприятности, а наш ужин вполне позволял обойтись без лишнего риска. Я понюхал ветку, поморщился от резкого запаха и выбросил её подальше от нашей кухни. Потом ушёл к ручью и долго мыл руки с песком, как после разделки ядовитого ската.

Теперь я понимал предел навыка. Кулинар показывал состояние ткани, а решение оставлял повару. Здесь он годился для отбора продуктов, тогда как безопасность подтверждали запах и осторожная проба.

— Молодец, что положил отдельно, — сказал я коту. — Чутьё у тебя лучше, чем у половины поваров, которых я знал.

Рид принял похвалу как должное.

Дров здесь не было, но повару с Пламенем Фиолетовой Бездны дрова и не нужны. Я нашёл плоский камень с ладонь толщиной, ополоснул его, уложил на два валуна и повесил под ним язычок Пламени. Фиолетовый огонь слушался: я убавил его до ровного жара, как убавляют горелку, и плита начала греться. Через минуту капля воды на ней зашипела и убежала шариком. То, что надо.

Рыбу я почистил и выпотрошил, потом надрезал кожу с каждой стороны косыми полосками, чтобы она не стянулась на жаре. Соль. Немного, потому что рыба мелкая и вкус у неё, судя по всему, нежный. Масло из горшочка на камень тонким слоем. Оно растеклось и запахло так, что кот подошёл вплотную и сел мне на ногу.

Первая рыбка легла на плиту кожей вниз. Ш-ш-ш. Я придавил её на пару секунд лезвием ножа, чтобы кожа прижалась и не пузырилась, и отпустил. Край побелел, потом начал золотиться. За ней вторая, третья, четвёртая, сколько поместилось. Запах жареной рыбы над мёртвыми горами казался чем-то неприличным. Как музыка на кладбище.

Пока рыба доходила, я занялся грибами. Алхимический Котёл вышел из перстня и встал рядом, на соседний плоский камень, под которым я подвесил второй язычок Пламени. Плеснул каплю масла, бросил два зубчика сушёного дикого чеснока из коробки со специями, выложил грибы шляпками вниз, присыпал солью и накрыл крышкой. Огонь под дном убавил до самого слабого. Пусть пекутся в собственном соку, им спешить некуда.

Водоросли я промыл в ручье, ошпарил кипятком из кружки, и они разом стали ярче, будто их включили. Нарезал их на ленты и заправил маслом с солью. Семечки Магды прокалил на краю плиты, пока они не затрещали и не запахли орехом, и высыпал сверху. Не хватало кислоты. Я порылся в коробке, нашёл на дне три сушёных красных плода, ещё деревенских, размял один пальцами и втёр крошку в водоросли. Пахнуло кислым и летом.

Рыбу перевернул. Кожа отошла от камня целиком, золотая, в косых полосках, и захрустела, когда я ткнул в неё ногтем. Вторая сторона схватилась за минуту. Я снял первую партию на чистый камень и положил вторую.

Рид смотрел на рыбу с таким лицом, словно на ней написали его имя.

— Горячо.

Он моргнул. Это ничего не меняло.

Крышку с Котла я поднял, и оттуда ударил пар с запахом чеснока. Грибы осели, потемнели и плавали в собственном соке. Я подцепил один, откусил край. Сок брызнул на язык, горячий, с той самой сладостью, что была в сырой мякоти, только теперь её подчеркнул чеснок и соль. Съедобно. Более того, вкусно.

Вторую партию рыбы я перевернул, дождался, пока захрустит кожа, и снял следом за первой.

Импровизированный стол разместился на двух плоских камнях: восемь поджаристых рыбок, томлёные грибы в котле, водоросли с семечками и кружка студёной воды. В перстне на этот случай нашлись две деревянные миски.

От первой рыбки я отломил кусочек, остудил и разжевал. Мясо оказалось сладковатым, и за следующие несколько вдохов язык с горлом сохранили чувствительность. Оценка Кулинара полностью подтвердилась.

Остальное мясо я снял с костей, как делал для Рида ещё на острове, и положил в его миску. Он ткнулся в неё носом, замер, и я подумал было, что ему не понравилось. Потом Рид закрыл глаза и начал есть. Медленно, не отрывая морды, с тихим урчанием на каждом куске. Так он ел только тогда, когда действительно проголодался и еда того стоила.

Я взял свою.

Кожа хрустнула под зубами и рассыпалась крошкой, а под ней мясо оказалось белым и таким нежным, что отходило от хребта целыми пластинами. Оно было чуть сладковатым, чуть напоминало сига и таяло на языке. Соль подчёркивала, масло смягчало. Я обглодал хребет до последней косточки, отложил его в сторону и взял вторую.

Грибы после рыбы пошли как отдельное блюдо. Горячие, с чесноком, они исходили соком при каждом укусе, и я ловил его губами, чтобы ни одна капля не пропала зря. Водоросли хрустели вместе с семечками, а кислинка от плода оживляла всё разом и просила ещё рыбы. Я взял ещё рыбы.

Месяц. Месяц лепёшек, каменных, как подошва, и рыбы, вяленой до состояния верёвки. И вот я сидел у озера, ел горячее, обжигал пальцы и понимал, что вкуснее ужина в жизни не пробовал. Хотя нет, пробовал. Но тот был на другом свете и в другом теле, так что не считается.

Рид доел свою порцию, вылизал миску до блеска и посмотрел на меня.

— Мы же договаривались. Нормы.

Он посмотрел ещё раз.

Я отдал ему вторую рыбку, а следом и третью. Нормы кончились ровно там, где началось озеро.

Привычной энергии в еде не было. К этому я был готов, потому что Кулинар ещё до плиты не нашёл в рыбе ни искры. Рыба здесь была рыбой, грибы грибами, и наедаться ими следовало по-простому, как в прошлой жизни, без всякой культивации. Пробные крошки на языке это подтвердили, и я закрыл вопрос.

Но где-то на третьем куске я перестал жевать.

Где-то за пределами слуха кто-то задел струну. Тонкую, натянутую до звона. Звук был таким, что ушами его поймать не получалось, зато он отдавался в зубах, в костях и в чём-то ещё более глубоком, чему я даже названия подобрать не мог. Я замер с рыбой в руке и прислушался. Струна отозвалась снова, тише, и ушла.

Рид поднял морду от миски и посмотрел на меня. Он ничего не заметил.

Я откусил ещё. Струна. Опять.

При этом с телом творилось что-то хорошее. Усталость месяца сходила с плеч, будто её смывало тёплой водой, в ногах появилась лёгкость, и даже плечо, которое всё это время ныло от когтей Рида, притихло. Каналы при этом молчали. Ничего по ним не текло, ни тепла, ни холода. Сила приходила откуда-то ещё и ложилась в мышцы напрямую, минуя всё, что я знал о культивации.

Я заглянул внутрь. Оба моря лежали на дне, как и час назад, вода стояла ровно, а звёзды тлели вполнакала. Но на самом дне, там, где воды почти не осталось, что-то дрожало. Я не видел этой дрожи и не чувствовал её кожей, как чувствуешь рябь. Я просто знал, что она есть, как знаешь, что за стеной работает мотор, хотя стена толстая и звука нет.

Что за ерунда?

Я вслушивался и пробовал зацепить эту дрожь волей, как цепляют рыбу подсечкой. Ничего. Она была и ускользала.

Тогда я зашёл с другой стороны. Отломил кусок побольше, увёл внимание вниз, на дно первого моря, и только после этого разжевал и проглотил. Струна отозвалась почти сразу, а дрожь под водой стала отчётливее, будто мотор за стеной прибавил оборотов. Я повторил то же самое с грибом и получил слабый, но такой же отклик. Три проверки подряд дали один ответ, и лежал этот ответ у меня в миске.

— Хозяин!

Голос Вульфрама ударил из глубины так, что я чуть не выронил рыбу. Обычно старик ворчал. Сейчас он орал.

— Хозяин, что ты сейчас сделал⁈

Я закрыл глаза и ушёл вниз.

Вульфрам стоял на нижней ступени дворца, у самой воды, и смотрел в неё, как смотрят в колодец, откуда только что кто-то ответил. Дина проснулась. Она ползала у самого берега, скребя панцирем по дну, тыкалась мордой в воду и клацала зубами, будто пыталась ухватить кого-то невидимого.

— Что это? — спросил я.

— Ты мне скажи, — старик даже не повернулся. — Я сидел, следил за черепахой. Всё было тихо. А потом в море вошло… оно, — он повёл рукой над водой, и жест получился беспомощным. — Оно не должно входить.

— Я ужинал, — сказал я. — Рыба, грибы, водоросли, всё из этого озера. По каналам при этом ничего не проходило, сила поступила сразу в мышцы.

Старик медленно повернулся ко мне, и угли в его глазницах вытянулись в две щели.

— Хозяин, ты знаешь, из чего сделана небесная сеть?

— Из узлов и нитей. Звездочёт показывал.

— А между узлами что?

— Ничего.

— Вот именно. Ничего. Пустота, — Вульфрам наконец посмотрел на меня, и угли в его глазницах горели так, как не горели даже в нашем бою. — Она растворяет всё, что в неё попадает, ты сам видел на кристаллах. Она не течёт по каналам, и за всю историю ни один практик и ни один зверь её не усвоил. Так сказано во всех трактатах, какие я прочёл за тысячи лет, и это единственное, в чём они друг с другом ни разу не спорили, — он ткнул пальцем в воду. — А сейчас она входит в твои моря. Из рыбы. Из жареной рыбы, будь она неладна!

Дина фыркнула, и по глади разошлись круги.

— Ты уверен?

— Я тысячи лет просидел внутри пламени, которое горит на стихии Хаоса. Уж что такое Пустота, я отличу от воды в луже. Ты её почувствовал и ты её усвоил. Этого не бывает. Никогда не бывало.

Я вынырнул на берег и открыл глаза. Рыба в руке остыла. Кот сидел напротив и ждал, когда хозяин перестанет пялиться в никуда.

Так. Давай по порядку.

Это место жрёт любую силу, которую сюда приносят, кристаллы это доказали. Зато рыба здесь родилась и выросла на том, чем пропитано всё вокруг, поэтому её мясо стало дорогой внутрь, как когда-то стала ею шурпа. Куда ведёт эта дорога в обход каналов, я пока не понимал.

Если старик прав, то моря можно наполнить. Здесь, в этой дыре, где ни один практик и глотка силы бы не собрал. И тогда вернутся техники, Хлыст, Циклон, всё то, без чего я месяц ходил как обычный парень с острогой. Надо только научиться брать эту силу самому, а не ждать, пока она заглянет на огонёк вместе с ужином.

Легко сказать. Пока я слышал только перезвон струну. Перезвон в пустоте, который заканчивался раньше, чем я успевал за него ухватиться.

Я доел рыбу. Струна отозвалась ещё раз, тихо, и снова ушла.

Ничего. Дорогу к Заложению Основ я тоже когда-то не видел. Разберусь.

Внезапно со склона посыпалась щебёнка.

Рид взметнулся с камня раньше, чем я успел повернуть голову. Шерсть встала дыбом по всему хребту, хвост распушился в два раза, и кот зашипел на поворот тропы так, как шипел когда-то на команду Хэ. Острога легла мне в руку сама.

Из-за скалы, по той тропе, по которой мы пришли, выкатился мохнатый шар.

Иначе назвать его я не мог. Ростом мне по грудь, шириной с телегу, весь в серо-пепельной шерсти, свалявшейся сосульками, и на четырёх коротких лапах, которые под этой шерстью почти терялись. Ни глаз, ни морды я не разглядел. Шар остановился в десятке шагов, качнулся, и в мехе спереди разошлась щель. Она разошлась шире, ещё шире, и стала пастью. Огромной, в половину туловища, с двумя рядами зубов длиной с мой палец.

Рид зашипел громче.

Я перехватил острогу и шагнул вперёд, между зверем и котом.

В голове быстро пронеслось то, что я знал о Провале. Сюда сбрасывали приговорённых. Отсюда когда-то вышли демоны. Что-то из них могло выжить, или здесь остались их потомки, или местные твари переродились в этой Пустоте во что-то новое. Любой вариант меня не радовал. Мохнатый шар с такой пастью тянул на все три сразу.

Моря пусты. Зато при мне Пламя и острога, а рядом кот. Работаем с тем, что есть.

Зверь качнулся ещё раз.

И вдруг лёг.

Лапы поджались под шерсть, шар осел на камень и стал похож на огромную кочку. Пасть закрылась. Мех спереди зашевелился, и оттуда высунулся нос. Обычный мокрый нос, тёмный, размером с кулак. Он задвигался, втягивая воздух, потянулся в сторону нашей плиты и вернулся. Потом шар наклонился набок, как собака, которая пытается понять команду.

И заскулил.

Тонко, с подвыванием. Так скулит болонка под столом, когда хозяева едят, а её не зовут.

Я опустил острогу и посмотрел на Рида. Рид посмотрел на меня. Шерсть у него на хребте медленно улеглась, но хвост остался распушённым.

— Ты тоже это видишь?

В ответ Рид послал мне образ распахнутой зубастой пасти, а вместе с ним пришло недоверие. Потом кот презрительно фыркнул.

— Согласен. Посмотрим, что будет.

Шар подполз ближе на полкорпуса, не вставая, и снова заскулил. Нос тянулся к камню с едой так, что задняя часть туши отрывалась от земли.

Ладно. На запах пришёл. Здесь месяц никто и ничем не пах, а тут жареная рыба на всю долину. Я бы и сам прибежал.

Я взял с камня одну из двух оставшихся рыбок и протянул на ладони.

— На. Только без рук. То есть без зубов.

Нос дотянулся до рыбы, обнюхал её со всех сторон и отвернулся. Шар недовольно фыркнул, обдав мою ладонь тёплым воздухом, и потянулся мимо. К котлу.

— Серьёзно?

Пасть открылась, но уже не во всю ширину, а так, чтобы поместился край котла. Зверь аккуратно, почти нежно подхватил языком остатки грибов вместе с соком, шумно проглотил и потянулся к миске с водорослями. Миску он вылизал дочиста, затем заглянул в пустой котёл, убедился, что там ничего нет, и посмотрел на меня. То есть повернул ко мне нос. Скулёж возобновился.

Рыба так и лежала у меня на ладони нетронутой.

Я стоял с острогой в одной руке и рыбой в другой и пытался уложить в голове увиденное. Тварь с пастью в половину туловища, с зубами, которыми можно перекусить бревно, только что отвернулась от жареной рыбы и вылизала грибной сок. Ей нужен был гарнир.

Вегетарианец. В Звёздном Провале, откуда когда-то хлынули демоны, ко мне на ужин пришёл вегетарианец.

Рид сел, обернул хвост вокруг лап и уставился на гостя с таким выражением, будто ему только что сообщили, что мыши теперь едят кошек.

А я смотрел на скулящий пепельный шар и думал сразу о двух вещах. Кто ты вообще такой? И что же это, чёрт возьми, за место?