Гончая встретила меня на середине склона.

Она прыгнула снизу вверх, раскрыв пасть; по гриве бежали искры. Уворачиваться не стал. Я ударил её левой ладонью в морду, выпуская фиолетовый огонь. Искры погасли, жёлтые глаза вспыхнули и лопнули. Туша весом с быка обмякла; я отдёрнул руку, и гончая покатилась вниз, дымя.

Одна.

Справа зашуршали камни. Вторая гончая шла на Кер’та. Она ещё не успела оттолкнуться, когда я погасил Пламя. Острога ушла в слот, удочка вернулась в руку.

Я забросил леску вниз по склону привычным движением. Петля легла на заднюю лапу гончей. Рывком я дёрнул леску на себя, и вместо прыжка тварь завалилась боком прямо на Кер’та.

Серый круг Пустоты возник перед ним на высоте морды. Голова гончей вошла туда до ушей, но не вышла. Пеплом осыпалось всё, что попало внутрь. Остаток рухнул Кер’ту под ноги, задёргавшись.

Две.

А вот дальше у меня перестало получаться.

Ловчий с крюком шёл с тропы быстрее, чем я ждал от такой туши, а шест его был длиннее моей остроги на добрых полтора метра. Крюк вошёл шару в бок, рядом с розовой полосой старого шрама. Кер’т взвыл, и от его мысленного крика у меня заломило виски. Шерсть опала. На камне лежал уже не шар, а травник ростом мне по плечо, с копьём под лямкой; по левому боку у него расползалось тёмное пятно.

Удочка ушла в слот, острога вернулась в правую руку. Прыгнув к Кер’ту, я встал над ним. Острога вперёд, Пламя на левой ладони. Ловчий с крюком отступил на два шага, дёрнул шест — крюк вышел из бока Кер’та с мокрым звуком.

Четвёртый ловчий смотрел на меня и прикусывал собственный язык.

Я уже видел этот жест. На поляне под Звездой Полуночного Раскола так делал старший Алых Жнецов, прежде чем залить себя кровью. Демон сплюнул на ладонь, и кровь пошла вверх по руке живой плёнкой, накрыла плечи и грудь, легла на морду гладкой багровой маской. Рога торчали из неё голыми. Земля под его ногами хрустнула.

Второй с крюком заходил слева, целясь не в меня, а в Кер’та. Ловчему оставалось зацепить раненого и подтащить к волокуше.

Я прикинул расклад, и он мне чертовски не нравился.

Моря были почти пусты. Три дня подряд я питал Циклон прямо из кристаллов, так и не накопив резерва: оставалось на один посыл. Пламя питалось силой души, но ловчие держались с разных сторон, заставляя меня разворачиваться следом за крюками.

Ударь я Пламенем по площади — вместе с двумя демонами поджарил бы Кер’та, который лежал у меня между ног. Будь я здесь один, уже полез бы по уступу за спиной. По нему ушёл бы даже с пустыми морями. Но с Кер’том на плече, под крюками, по осыпи не поднялся бы и на пять шагов.

— Уходи, — послал Кер’т снизу. Посыл вышел рваный, с паузами. — По уступу. Я видел, как ты смотрел. Тропа тебе не нужна.

Он лежал в собственной крови и советовал мне, где удобнее сбежать.

Оставался один инструмент, не требовавший резерва: Багряный Разлом. Через острогу я мог достать ловчего раньше, чем он доберётся до Кер’та, а кровавый панцирь только накормит воронку. Но применить Разлом незаметно не получится. Кер’т смотрел на меня снизу, видел всё. Хар’н с Ти’бой смотрели от камня. Все они вернутся в Грот, расскажут, что верховой убил Красного техникой Красных, — ничем другим воронку с багровыми жилками не назовёшь. Костяная линза Верены уже нашла во мне Хаос, который я объяснил наследством. После такого объяснениям про наследство никто не поверит.

Три дня я покупал доверие Грота тушами и послушанием.

Три дня против одного травника с дырой в боку.

Смешно, но выбор занял меньше времени, чем мне понадобилось, чтобы его сформулировать. «Своих не бросаем» — я сказал это там, на гребне, и не ради того, чтобы убедить Кер’та.

— Не дай себя взять, мальчик, — тихо повторил внутри Вульфрам.

— И не собираюсь.

Багровый шагнул. Он снялся с места без разбега, воздух за ним свернулся в жгут, и кулак пошёл мне в грудь, чтобы смять рёбра вместе со всем, что за ними.

Я упёрся задней ногой в камень и ударил его острогой в грудь. В момент удара довернул корпус, выпуская Разлом через зубцы.

Чвак!

Плёнка под остриём провалилась внутрь. Кровь, которой демон залил себя, потекла в чёрную воронку вокруг зубцов, а за кровью потянулось всё, что он в неё вложил. Демон навалился на древко, но до меня его кулак так и не дотянулся. Багровая маска на морде пошла трещинами, осыпалась хлопьями, открыв серую кожу, обтянувшую череп. Демон смотрел на свою руку, потом на воронку в собственной груди; жёлтые глаза в глубине глазниц гасли.

Два вдоха. Он повис на зубцах сухим мешком. Я выдернул острогу, сбросив его под ноги.

Поглощённая сила потекла в кровавый ярус над Вторым морем. Там, где с самого прыжка в Провал стояла мутная лужа, теперь прибывала энергия. Обычный резерв не пополнился: для Циклона или посыла эта сила не годилась. Зато дрожь в коленях ушла. Голод ушёл. По мышцам разошлось тепло, и я на секунду закрыл глаза, потому что за месяц отвык от этого ощущения.

Ловчий с крюком успел добраться до Кер’та. Он уже тянул шест, цепляя травника за лямку. Я ударил демона острогой под колено, снизу вверх. Зубцы вошли в сустав; нога подломилась, заставив его сесть. Довернув древко обеими руками, я раскрыл Разлом прямо в ране.

Чвак.

Этот высох быстрее. Наверное, потому что панциря на нём не было.

Двое оставшихся застыли у волокуши. Первый, тот, что перебирал петли, посмотрел на два сухих тела, потом на меня; посыл, отправленный им второму, обжёг мне лоб. Названия я не разобрал, но смысл уловил: демон узнал технику. Так ругаются, увидев на чужом столе украденный у себя нож.

Второй с крюком уже ломал что-то на запястье. Костяная пластина треснула с сухим щелчком, багровый жгут дёрнул демона назад, и тот улетел за валуны спиной вперёд. Первый бросил волокушу, сломал свою пластину и ушёл следом. Секунду за гребнем трещали камни. Потом стало тихо.

Я сделал шаг за ними.

Остановился: за спиной стонал Кер’т, кровь из бока шла толчками. С таким кровотечением он долго не протянет.

Ловчих я больше не догоню, а Кер’т вот он.

— Они расскажут хозяину, — сказал Вульфрам. — Двое видели Разлом и ушли живыми. Если даже ловчий узнал технику, хозяин тем более поймёт, с чем столкнулся.

— Знаю.

Острогу я отправил в слот, опустился на колени рядом с травником и разорвал на себе рубаху.

Вблизи рана оказалась ещё хуже. Крюк вошёл в бок ниже последних рёбер и выдрал кусок плоти. Воздух в дыру не втягивало; Кер’т дышал часто, но без хрипа. Это был единственный плюс. К ране прижал сложенную полосу рубахи, не отрывая ладони, пока кровь под тканью не перестала бить толчками. Счёт бросил где-то на третьей сотне. Потом положил сверху валик из остатков рубахи, обмотал бок широкой полосой, чтобы не давить на рёбра, вытащил из перстня корзину, снял с неё жгут Ол’ви и затянул им узел. Жгут держал лучше верёвки, Ол’ви был прав. Кер’т шипел, но не дёргался.

В перстне лежали две тряпицы: в одной мой паёк с двумя вечерними оладьями, во второй — утренняя пара для деда Ма’руна. Достал свою.

— Ешь.

В обычном мире раненого в бок кормить бы не стал. Здесь еда затягивала раны, а других лекарств не было. Перевернув Кер’та на здоровый бок, подсунул ему под плечи корзину и развернул тряпицу. Оладьи успели остыть, поэтому пришлось прогреть их по одной на ладони с Пламенем, переворачивая до сухой корочки. Запах калёных семечек с квашеной зеленью среди дыма и палёной шерсти казался запахом другой планеты.

Отламывал по куску с ноготь, разминая с соусом, затем ждал, пока Кер’т проглотит и выдохнет. На третьем куске приподнял край повязки: по краям раны нарастала розовая ткань. Так же затягивалась Тэй’ла у озера, только её рану оставили зубы, а здесь крюк вырвал целую яму. Никакие оладьи не могли закрыть её за один привал. Пятно на повязке перестало расползаться, но частое дыхание вместе с холодными пальцами подсказывали: до ворот его придётся нести.

Второй свёрток, тот, что для деда, я отнёс к камню. Хар’н молча развернул его и отдал одну оладью мальчишке. Ти’ба не спорил и ел, глядя мимо меня, на сухой мешок посреди ложбины.

Вернувшись, увидел Кер’та на боку. Он смотрел на сухое тело ловчего, с которого я снял острогу. Разговор предстоял длинный, а в морях плескалось на один посыл, поэтому зажал в кулаке кристалл, позволяя ему таять по мере надобности. Когда я убирал острогу, на зубцах уже не было крови: Разлом забрал её вместе со всем остальным.

— Что это было? — послал он.

Вопроса ждал, ответ подготовил ещё по дороге к камню. Правды в нём было больше, чем вранья, но легче от этого не становилось.

— Сила Бездны, — сказал я. — Она досталась мне вместе с наследством, по крови. Пламя входило в то же наследство.

Я показал левую ладонь, и на ней вспыхнул фиолетовый огонь.

— Красные жгут землю — Пламя тоже жжёт. Красные пьют жизнь — эта штука тоже пьёт. Только Пламя ты уже видел. С его помощью я убил гончих, и Тар’гом зачёл мне это в заслугу. Учёная смотрела в меня линзой в первый день. Нашла во Втором море Хаос, сказала об этом при страже, а с Красными его не связала. Меток не нашла, поводка не нашла. Я тот же, кем был утром, когда ты велел мне идти первым.

— Он высох, — сказал Кер’т. — За два вдоха. Я видел, как высыхают наши, когда их берут Красные. Только там дольше.

— Знаю.

Он молчал долго. Торопить его не стал, хотя времени у нас не было. Молчание в переговорах — оружие, но здесь никого не переигрывал: просто ждал приговора от человека, которому только что заткнул дыру в боку.

— Скрывать нападение не буду, — сказал я. — Ни ловчих, ни тех двоих, что ушли. Тар’гом узнает всё сегодня. Прошу другого. О Разломе не рассказывай никому, кроме стражи, пока не объяснюсь с ней сам. Слухи по Гроту побегут быстрее меня, а нужно успеть первым.

Кер’т посмотрел на два сухих тела, на волокушу с шестью петлями, на тропу. Потом протянул здоровую руку назад, нащупал копьё под лямкой и коснулся основания наконечника, рядом с кромкой Пустоты.

— Перед Пустотой, — послал он. — Видел, как верховой закрыл меня собой, убив двоих, хотя мог уйти. Подтвержу это перед стражей и перед Кругом. О его технике буду говорить только страже, только то, что видел сам. Чужого не открою.

Такого я не просил. Мне хватило бы двух часов молчания, а он поклялся Пустотой. Судя по тому, как он держал руку у наконечника, такие слова тут впустую не бросают.

— Спасибо.

— Мне страшно от твоей техники, — сказал он тем же будничным тоном, каким объяснял про глазок в иле. — Но ты стоял надо мной. Остальное меня не касается.

Дальше пошла работа, а работа лечит лучше разговоров.

Тела поднимал сам: Дор’вака с переломленным копьём, сборщика, который пел на ходу, Ол’ви со светлой проплешиной на загривке, а последним вытащил из воды Ма’руна. Лямка так и осталась у него на лбу — трогать её не стал. Перстень принял всех четверых.

Высохшее тело ловчего, который шёл на меня в кровавом панцире, тоже убрал в перстень. Второго оставил рядом с крюками, волокушей и тремя гончими — двумя, которых мы убили с Кер’том, и той, которую Хар’н снял копьём. Тар’гому нужно будет самому увидеть место, а не слушать чужие слова. Пусть его люди найдут здесь всё как есть.

Ти’ба подставил плечо Хар’ну. Сняв с Кер’та корзину вместе с копьём, убрал их в перстень; следом туда ушла моя корзина с одиннадцатью корнями. Пятно на повязке за это время не выросло. Дышал он всё так же часто, но без хрипа. Пришлось взять его на спину. Кер’т тут же велел не ходить по трещине.

— По осыпи, — послал он. — Правее. Там камни сыплются под ногами, следа не останется. Ловчие вернутся с гончими и пойдут по нашему запаху, значит, запах должен кончиться на воде.

Войдя в ручей, мы шли по нему до самого поворота, потом выбрались на осыпь. Кер’т на спине командовал, куда ставить ногу, а я ставил. Хар’н дважды садился. Ти’ба дважды поднимал его, во второй раз выругавшись посылом, коротко и зло. Утром Ти’ба молча шёл в цепочке, а теперь тащил на себе раненого охранника.

До последней стены мы добрались, когда деревья в Гроте, судя по времени, ещё горели в полную силу.

Я прошёл стену первым и вышел на площадку у арки с Кер’том на спине, весь в его крови. Пятёрка с копьями опустила наконечники и подняла их снова.

— Четверо погибших, — послал я в круг раньше, чем меня успели спросить. — Дор’вак, Ма’рун, Ол’ви и тот, что пел на ходу. Двое раненых, Кер’т тяжело. Ловчие Красных, четверо. Все три гончие мертвы, одну Хар’н убил до нашего подхода. Двое ловчих убиты, ещё двое ушли рывком на запад. Тела погибших у меня, одного мёртвого ловчего тоже принёс. На месте боя остались второй, оружие, волокуша и туши гончих. Отряд нужен туда сейчас, пока Красные не вернулись за своими.

Стражи переглянулись, и тот, что утром здоровался со мной древком, сорвался с места за арку без единого посыла.

Дальше площадку у арки заполнили быстрее, чем в тот день, когда я вываливал на неё туши.

Первыми пришли двое лекарей с носилками из живого листа. Они уложили Кер’та; лист прогнулся под ним, но выдержал. Лекари сняли повязку, посмотрели на жгут Ол’ви и розовый край раны. Потом обменялись посылами, из которых удалось понять только одно слово: «ел». Один лекарь молча вернул мне жгут. Хар’на увели под руки. Ти’ба остался у арки — его никто никуда не звал. Я поставил мальчишку рядом с собой.

Потом я выложил тела.

Четыре раза я доставал тело — четыре раза собравшиеся на площадке разом втягивали воздух. Без посылов: я слышал каждый вздох. Они уже знали о погибших, но теперь узнавали своих. Листья с седоками зависли над головами. Кто-то с дальнего лотка сел прямо на камень.

Ма’руна я положил последним. Лямка на лбу. Женщина с гривой, седой у висков, вышла из-за стражей, встала над ним и не издала ни звука.

Тар’гом появился за её спиной. Копьё на плече, шерсть на загривке дыбом, четыре шрама поперёк груди белее обычного.

— Ты вернулся с моими мёртвыми и с чужой кровью на руках, — послал он. — Рассказывай. Всё, по порядку, и медленно.

Я начал с посыла «вниз»: рассказал, где мы были с Кер’том, кого увидели у ручья и как спустились с гребня. Дойдя до схватки с ловчими, посмотрел на толпу.

— О технике, которой я их убил, хочу рассказать тебе и Верене. Без посторонних.

Тар’гом помолчал, затем кивнул в сторону арки. Верена уже ждала там с футляром на плече. Мы отошли за каменную опору, и дальше я посылал мысли только им двоим. Про Разлом сказал то же, что Кер’ту: сила Бездны, наследство по крови. Договорил и про беглецов, и про дорогу обратно. Затем выложил перед ними высохшего ловчего.

Верена присела над телом. Тар’гом посмотрел на него, потом на меня.

— Проверь.

— Проверяй метки и подчинение, — сказал я ей.

Пока Верена доставала линзу, я обратился внутрь:

— Вульфрам, укрой книгу, себя и Дину. Как в первый раз.

— Только не затягивай осмотр, хозяин.

Старик снова растянул пелену от дворца к гримуару. Дина скрылась за дверью. Моря он оставил открытыми: Пламя по-прежнему пропитывало Второе, но теперь в кровавом ярусе лежала свежая сила. Что покажет линза, я не знал.

Верена подняла костяное кольцо — воздух внутри потемнел. Она медленно провела им от головы к ногам. Оставалось стоять, опустив руки, и думать, где придётся ночевать. На уступе можно было укрыться на ночь. Но если меня выгонят, долго я там от ловчих не спрячусь.

— Свежих меток нет. Подчинения нет, — сообщила Верена нам двоим. — В отражении Второго моря вижу тот же Хаос, что и в первый день. Полный осмотр морей я сейчас не проводила, Тар’гом. Но признаков связи с Красными не нашла.

Она опустила линзу. Вульфрам стянул пелену, и я выдохнул.

Вернувшись к носилкам, Тар’гом велел двум стражам перенести ловчего на край площадки, подальше от наших погибших. Верена отправила в круг короткое заключение:

— Меток Красных и внешнего подчинения не обнаружено.

Тар’гом повернул голову к Кер’ту.

Кер’т лежал с закрытыми глазами, и я думал, что он уже ушёл в себя от боли, но посыл пришёл без единой паузы.

— Перед Пустотой. Верховой закрыл меня, когда я упал. Убил двоих Красных острогой, хотя мог уйти по уступу. Сам это видел; мальчишка с Хар’ном тоже смотрели от камня. Потом он остановил мне кровь и нёс до самых ворот.

— Свидетельство принято, — сказал Тар’гом. Потом взял четверых стражей и ушёл наверх, к месту боя, а нас велел держать у арки.

Ждали мы долго. Ти’ба сел на камень, уснул сидя. Тэй’ла пробилась через стражей, увидела меня в крови, спросила «чья?», получила ответ «Кер’та» — и осталась стоять рядом, ничего больше не спрашивая. Женщина с седыми висками так и не сдвинулась с места.

Тар’гом вернулся незадолго до того, как деревья на дальних ярусах должны были начать тускнеть. Он отчитался посылом главе, которого я сегодня ещё не видел, и отчёт его был коротким: на месте всё так, как я сказал, три гончие, у одной копьё в глотке, следы двух рывков уходят на запад, свежей крови на тропе нет.

Ул’мех вышел из-за арки после этого посыла.

Старик шёл медленно, опираясь на обломок сталагмита, и стражи склонялись, когда он проходил. Он остановился над четырьмя телами, постоял, потом подошёл к носилкам Кер’та, положил ладонь ему на лоб и только после этого повернулся ко мне.

— Вот почему я решил тебе довериться, — послал он. — Ты дважды прошёл проверку. Не бросил троих наших живых, хотя мог уйти один. И вернул домой четверых погибших, хотя мог сберечь силы и оставить тела.

Он помолчал, и площадка молчала вместе с ним.

— С этого дня ты ходишь по открытым улицам и рынку без провожатого. Тайные помещения закрыты. Наверх один не выходишь. Когда каждый из твоих троих сам повторит нужный эффект, испытание закончится, а кухня останется за тобой, как было условлено. И вот что я решил ещё: после этого тебя допустят к обучению Пустоте. Это всё.

Ждал изгнания. Всю дорогу по осыпи готовился к нему, придумывая, что скажу Тэй’ле, чтобы она не лезла спорить с Кругом. Но вместо этого мне открыли дверь. Одну из многих — за то, что вытащил людей, а не убил демонов.

Распинаться с благодарностями не стал. Рядом лежали четверо погибших; радоваться своей удаче сейчас не хотелось.

— Понял, — сказал я.

Тэй’ла рядом выдохнула так, что я услышал это ушами, а не головой.

Пятёрка у арки перевела копья наконечниками вверх, и на этот раз их не опустили обратно. Страж, который утром здоровался со мной древком, коснулся моего плеча ещё раз, теперь при всех. На ярусах листья снова тронулись с места, а зевака с дальнего лотка, до этого стоявший на пять шагов дальше, чем нужно, подошёл посмотреть на сухого ловчего вплотную. Мать Ма’руна подняла на меня глаза, впервые за вечер, и кивнула. Один раз.

Плечи у меня опустились сами, и только сейчас я понял, что держал их у ушей с самого гребня.

— Тар’гом, — сказал я, когда Ул’мех отошёл к телам. — Такое бывало раньше? Ловчие на маршруте сборщиков.

— Бывало, — ответил старший стражи. — Дважды за мою жизнь. После каждого раза Грот уходил.

— Уходил?

— Пещер в этих горах больше, чем у Красных гончих. Мы собираем город, уносим его в другое место, а старое запечатываем. Красные никогда не находили Грот сами. Они находили его только тогда, когда кто-то приводил их к порогу. Поэтому маршрут, где вас взяли, закрыт с этого часа. Дозоры удвоены. Гончие идут по крови, по свежему запаху, а сухой камень утренний след не держит, к вечеру его сдувает. Подходы к Спуску стража затирает после каждого выхода, сегодня затёрла дважды. Если ловчие пойдут по вашей крови, они упрутся сначала в воду, потом в осыпь, а дальше им идти некуда. Мои люди осмотрели все подходы. Красные там не были, и знать о Гроте им пока неоткуда.

Он посмотрел на носилки.

— Кер’т повёл вас по воде, а не по тропе. Он старый травник, а старые травники умирают дома.

Я кивнул, и в голове у меня уже шёл счёт.

К прежнему ручью путь закрыт. К соседней ложбине тоже. С учётом сегодняшней добычи у меня два десятка с лишним корней, а за новыми туда уже не сходить: наверх один не выхожу, отряды маршрут сменят. Значит, запаса должно хватить на экзамен учеников и на первые дни торговли. Придётся ограничить число порций в день. А после первых продаж пойду к охотникам, которые ходят дальше сборщиков, и договорюсь о покупке корня. Их цен я пока не знаю.

Ладно. Сначала экзамен.

А где-то на западе двое ловчих уже рассказывают хозяину про мой Разлом. На этот риск я пошёл, когда решил остаться с Кер’том. Теперь ничего не изменишь.

Домой я шёл уже без надзора. Тэй’ла была рядом, но на развилках больше не оглядывалась. На первой же поймал себя на том, что жду её кивка, а кивка нет.

В столовой горел свет. Оба ученика сидели на лавке у стойки, не за работой. Рид лежал между ними и, судя по морде, знал всё ещё до моего прихода. Рокан первым поднялся, посмотрев на мою рубаху.

— Открытие переносится, — сказал я. — В Гроте четверо погибших. Пока длится траур, торговать не будем.

— А испытание? — спросил Бурти, и голова у него ушла в плечи.

— Испытание остаётся. Я отвёл нам неделю и растягивать обучение не собираюсь. Завтра работаем, только не на продажу.

Рокан кивнул, сел обратно. Бурти достал из-под лавки свой горшок, зачем-то передвинул его ближе к стойке. Тэй’ла молча взяла нож, принялась чистить клубень, хотя чистить было незачем: просто руки просили работы.

Жгут Ол’ви я промыл у водяной жилы и повесил сушиться на стойку. Наверху лёг на мох, не раздеваясь, и заснул до того, как успел вспомнить лямку на лбу Ма’руна.

Утром Грот горел вполсилы.

Я заметил это ещё из комнаты: свет в окне был серым, а не зелёным. Выйдя на крышу, оглядел город. Деревья на ярусах светились тускло. Между ними не летало ни одного листа. Рынок стоял без лотков. Люди шли по улице молча, посылая короткие сообщения в одно слово — все про одно и то же.

— Так делают всегда, — сказала Тэй’ла, когда я спустился. — Свечение деревьев приглушают на день. Не торгуют, огонь разводят только по необходимости. Семьям погибших носят еду соседи.

— Значит, и мы понесём.

Я выложил на полотно весь запас корней: те, что хранились в закутке, и вчерашнюю добычу из перстня. Набралось два десятка с лишним. Рядом положил жгут Ол’ви, снятый лекарями с бока Кер’та и отмытый от крови. Парни смотрели на стойку. Рокан первым понял, что жгут сделан из шерсти, переведя взгляд с корней на меня.

— Это с загривка Ол’ви, — объяснил я. — Он оторвал прядь, когда у меня лопнула лямка. Вчера он лежал у ручья. Корень, который вы будете тереть, добывали вот так. Не хочу, чтобы вы об этом забыли, когда будете спорить, кому чистить.

Спора не случилось. Рокан взял нож, подтянул корзину с клубнями, принялся чистить. Кожура тонко завивалась стружкой; на этот раз ему не понадобился ни ультиматум, ни дядя. Бурти достал стопку чистых тряпиц, раскладывая их по стойке — по одной под каждую пару оладий. На вопрос Тэй’лы, кому понесём еду, я ответил: «Четырём семьям и в лекарню». Она стала перечислять адреса, загибая пальцы.

Клубни я тёр сам, небольшими партиями, прямо перед плитой. Замешивал массу и выкладывал оладьи на горячий камень, а Тэй’ла работала лопаткой. Сегодня она ни разу не поддела оладью раньше времени: ждала, пока подсохнет край, переворачивала и снимала готовые. Поправлять её не приходилось.

Соус из калёных семечек Бурти растёр без напоминаний, развёл до густоты сметаны и подкислил ягодным соком уже в конце; я попробовал с ложки и кивнул. Разлил он его по маленьким горшочкам, отдельно от оладий, чтобы корочка не размокла по дороге.

К полудню на стойке лежало десять свёртков. Тэй’ла взяла шесть, Рокан и Бурти по одному, и они разошлись по адресам. Себе я оставил два: один в лекарню Кер’ту, второй в дом Ма’руна.

По улице шёл один — никто не остановил. Стражи на развилке посмотрели, затем отвернулись. Женщина с корзиной у водяной жилы посторонилась, кивнула мне, пошла дальше по своим делам. Теперь меня здесь знали. Жаль, что познакомиться пришлось при таких обстоятельствах.

Дом Ма’руна стоял на втором ярусе, маленький гриб с одной дверью и заплатанной шляпкой. Открыла вчерашняя женщина с седыми висками — его мать, как я понял. За ней в глубине, на лежанке из мха, лежал старик с совсем белой гривой. Он смотрел в потолок и даже не повернул головы на звук двери.

— Ма’рун просил порцию для деда, — сказал я. — Вот, принёс.

Она посторонилась.

Очага в доме не жгли, поэтому оладьи пришлось греть по одной на ладони, держа Пламя на самом малом жаре. Переворачивал их до сухой корочки. Попросив мать приподнять старика, устроил его полусидя на мху. Присел рядом. От него пахло мхом и сухой шерстью. Исхудавшая кисть лежала ладонью вверх.

Первые кусочки, размягчённые соусом, давал ему сам. Старик жевал медленно, потом перевёл взгляд на мою руку. К следующему куску потянулся и забрал его из моих пальцев. Рука дрожала, но еду он уже держал сам.

Мать Ма’руна стояла у двери и не двигалась.

— Пустота в нём не держится, — послала она. — Сын говорил. Ест и слабеет.

— Из этого он возьмёт больше. Кормите тёплым, с соусом, понемногу, а через день я принесу ещё и посмотрю, что изменилось.

Она полезла рукой в складку на груди, где, судя по всему, держали жетоны, и я покачал головой.

— Ма’рун спрашивал про плату. Мы с ним договорились обсудить её, когда дед встанет. Уговор в силе. Встанет, тогда и поговорим.

Она не спорила и не благодарила. Просто опустила руку. Старик дожёвывал последний кусок второй оладьи и держал его сам.

От дома Ма’руна шёл с пустой тряпицей в кулаке, думая о том, что вместо открытия торговли разнёс еду даром. Запас продуктов уменьшился, жетонов не прибавилось. Но сегодня важнее было накормить тех, кому обещал.

В лекарне Кер’т лежал на том же листе. Он съел обе оладьи, глядя на меня.

— Лекари удивляются, как быстро затягивается рана, — послал он. — А я уже видел, что твоя еда делает. Там, у ручья.

Он замолчал. О том, что было у ручья, говорить не хотелось и мне.

Дома парни уже вернулись. Рокан за это время дочистил вторую корзину и без напоминаний убрал клубни в воду. Бурти пересчитал оставшиеся чистые тряпицы и отложил на завтра. Я взял по клубню из каждой миски, покрутил в руках. Кожура снята тонко, мякоть без задиров. Ни один не потемнел.

— Хорошо, молодцы. Завтра с утра — будем готовить полный цикл. От клубня до соуса каждый работает сам. Я лишь стою рядом и контролирую.

Рокан посмотрел на Бурти, Бурти на Рокана, и ни один не спросил, кому чистить.

Рид на стойке зевнул во всю пасть, и я решил, что бригадир смену принял…