Утром, разложив корни на полотне в два ряда, я пересчитал их в третий раз. К сожалению чуда не произошло и от первых двух пересчётов их больше не стало.
У меня было двадцать три штуки. Семнадцать взрослых и шесть мелких, которые я и за половину-то считал с натяжкой. Натерев взрослый корень, я получал горсть стружки. После чего она пять минут мокла в миске и превращала воду в кисель, которого хватало на десяток замесов, если капать по полторы капли на ложку стружки и не жадничать. Один замес давал восемь оладий, то есть четыре порции. Итого один взрослый корень кормил сорок человек, а всего запаса, с мелочью выходило около восьмисот порций, если ученики сегодня ничего не угробят.
Ха. Если…
На обычный день после открытия я закладывал шестьдесят порций. Полтора корня в день, почти две недели запаса. За это время обойду охотников, узнаю их цены и начну покупать корень без новых вылазок.
Завтрашний день в мои расчёты не входил: на открытии я собирался обслуживать очередь до последнего клиента, чтобы узнать, сколько Грот готов съесть. Ради этой цифры придётся потратить гораздо больше корней.
Обычных продуктов после недельной закупки стражи хватало и на сегодняшние пробы, и на завтрашнее открытие, а дальше с ними проблем не было. Выбранные мной для гоовки клубни продавались на каждом углу по два жетона за целую корзинку. Пока я не договорюсь о новых поставках корня, объём торговли в любом случае придётся ограничивать. Правда я всё же рассчитывал, что после сегодняшнего дня городские власти и охотники будут посговорчивее и не станут гнуть цены.
Ладно. Сначала экзамен.
Сегодня ученики пришли раньше обычного. Рокан дожёвывал кусок гриба, а остаток держал в руке. Бурти, притащив дощечку с угольком, положил её рядом со своим горшком. Тэй’ла молча встала к плите и ждала.
— Один раз показываю от начала до конца, — сказал я. — Потом руки за спину. Вы всё это видели, поэтому смотрите на то, что я делаю, когда что-то идёт не так.
Полный цикл готовки я показал без спешки. Натерев клубень, отжал стружку в кулаке, пока с неё не перестало капать. На каждые две ложки добавил по три капли вытяжки и посолил перед самой жаркой. Потом смазал горячий камень маслом из семечек, выложил ложку с горкой и одним движением прижал массу.
Пока первая партия схватывалась, растёр в ступке калёные семечки для первого соуса, размял ягоды для второго и развёл водой рубленую квашеную зелень для третьего.
Бурти скрёб угольком по дощечке, Рокан чертил ногтем на ладони, а Тэй’ла следила за краем оладьи и моей рукой над плитой, считая вместе со мной до трёх.
Готово. За полчаса — восемь оладий и три соуса. Я убрал руки за спину и отошёл к стойке.
— Ваша очередь. Каждый делает по замесу сам, и готовит от чистки клубня до соуса. А я стою здесь и принимаю вашу работу.
Первым взялся Рокан. До готовки у плиты он всё делал правильно.
А вот дальше начались проблемы… Выложив на камень оладью размером с ладонь, он тут же добавил вторую, а следом третью. На каждую ухнул несколько ложек массы, опустошив миску. Снизу оладьи уже чернели, а в толстой середине оставалась сырая стружка.
— Стоп. Что не так?
Рокан посмотрел на плиту.
— Толстые.
— Почему толстые?
— Быстрее же. — Он помолчал. — Думал, так быстрее.
— Один замес рассчитан на четыре порции. У тебя из него вышло три оладьи. Снизу они уже сгорели, а внутри остались сырыми. Из таких оладий Пустота почти не усвоится. Соскребай и делай заново.
Целый замес с вытяжкой в мусор. Из него можно было сделать четыре порции. Брак я вроде бы учёл, но из запаса уже мысленно продал каждую порцию. Значит, просчитался я, а Рокан лишь показал, где именно.
Бурти ошибся по-другому.
Он тёр медленно, отжимал стружку, пока не переставало капать, и солил перед самой жаркой. Вытяжку капал на глаз, щедро, потому что «так точно будет держаться». Оладья держалась. Середина у неё вышла резиновой, край жёстким, и Тэй’ла с трудом переломила её пополам. Рид понюхал подсунутый кусок, потрогал лапой и ушёл на другой конец стойки с оскорблённым видом.
— Ты только что сделал подошву, — сказал я. — Вкусную, соглашусь. Но местным её жевать до вечера. Сколько капель на ложку?
— Я… две с половиной. Наверное.
— Полторы. Не «наверное», а полторы. Переделывай.
Второй замес ушёл следом за первым. Я стиснул зубы. Злился я на себя: сам отправил их на экзамен без запаса на ошибки. Втянув голову в плечи, Бурти потянулся к тёрке.
Обиднее всех вышло у Тэй’лы.
Она правильно сделала все подготовительные этапы. Но решила, что что большая плита выдержит две небольшие партии сразу, Тэй’ла выложила по четыре оладьи слева и справа почти в один момент. Пока она возилась с левой, правая подгорела. Бросившись спасать правую, она упустила и левую. Восемь оладий с чёрным боком лежали рядком. У меня дёрнулся глаз.
— Я успевала, — послала она с нажимом.
— С одной партией ты успевала. За двумя не уследила. Еда для четырёх человек превратилась в уголь. Снимай.
Сняв оладьи с плиты, она молча сбросила их в миску для отходов.
К полудню я потерял три замеса вместе с тремя дозами вытяжки. Это двенадцать порций, пятая дневного объёма. Стоя у стойки и держа руки за спиной, я подсчитывал цену каждой ошибки. На моей московской кухне стажёр в первый день мог запороть кастрюлю бульона, и это стоило дневной выручки одного столика. Здесь на каждый испорченный замес уходила часть корня, который обошёлся куда дороже обычных денег.
И всё равно я не вмешивался. Возьму сейчас лопатку, и завтра они снова не смогут готовить без меня. А мне нужно было, что бы они начали готовить сами и как можно быстрее. Так что, улыбаемся и пашем…
После обеда они впервые начали исправлять друг друга без моих подсказок, и я едва это не упустил этот момент.
Натирая клубни для следующего замеса, Рокан покосился на Бурти, который налил воду в миску и потянулся к стружке корня, и буркнул:
— Ты воды много налил. Кисель жидкий выйдет.
Осмотрев миску, Бурти слил лишнее и только потом добавил стружку. Через пять минут процедил вытяжку. Когда Тэй’ла потянулась выложить вторую партию, Бурти, отмеряя соль, толкнул её локтем: «Правую пока не начинай». Она отставила миску.
Набрав ложку с верхом, Рокан потянулся к плите. Тэй’ла отобрала у него ложку, сняла лишнее ребром пальца и вернула, глядя на камень.
Никто из них не смотрел на меня.
Вот это и было самое главное. Утром после любого движения они поднимали глаза ко мне: так? Не так? Сейчас они следили за тёркой, миской, лопаткой и плитой, лишь изредка поглядывая в мою сторону.
Я стоял. Руки за спиной затекли, но я их даже не разминал, боясь подать сигнал, который они примут за команду.
Вот оно и случилось. Утром у меня было три человека, каждый делал своё и ждал моего приговора. Сейчас у меня была кухня.
К вечеру они приготовили целую партию без единого моего слова. Почистив и натерев клубни, Рокан передал стружку Бурти. Тот отжал её, добавил связку и посолил, а Тэй’ла выложила массу на плиту и сняла готовые оладьи. Восемь штук одной толщины и соус, в который кислый сок добавили в самом конце. Поменявшись местами, Тэй’ла взялась за тёрку, Рокан за плиту, а Бурти за соус. Вторая восьмёрка вышла чуть кривее, но с тем же вкусом. Третья ротация заняла больше времени: Бурти, проверяя жар ладонью, считал вслух до трёх, а Рокан над ним ржал, но не мешал.
Взяв по оладье с каждой ротации, я откусил.
Дзынь!
Струна отозвалась низко и без дрожи. Три раза.
Напоследок каждый сам приготовил ещё по две оладьи с соусом, от начала до конца. Остальные только смотрели. Я попробовал все три порции: тот же ровный отклик.
— Завтра открываемся, — сказал я.
Тэй’ла прищурилась. Где подвох? Бурти уронил уголёк. Рокан перестал жевать.
Выдохнув, Бурти полез под лавку за угольком, чтобы никто не видел его лица. Рокан сунул гриб в рот, прожевал и сказал: «Ну а чего? Мы же умеем». Ещё утром он сам в это не верил. Тэй’ла молчала дольше всех. Она поручилась за меня у ворот, когда меня хотели развернуть к верхним тропам, и все эти дни моё испытание было и её испытанием тоже. Проведя ладонью по остывшему краю плиты, она послала одно слово: «Хорошо». Больше ей ничего не требовалось.
Остаток вечера ушёл на скучное: сколько клубней начистить с утра, сколько замесов держать в запасе, кто где стоит. Распределив работу, я поставил Рокана на заготовку, Бурти на замес и три соуса, а Тэй’лу на плиту. Об оплате сказал коротко: за каждый рабочий день все трое получают долю выручки. Размер доли объявлю после подсчёта выручки и расходов, когда станет ясно, сколько можно выплатить. Возражений не было. Рокан только спросил, во сколько приходить, и я ответил, что деревья ещё не разгорятся.
Рид слушал со стойки и хмурил морду. Завтра ему тоже работать: выбрать в зале место для сна, где на хвост никто не наступит.
…
Утром деревья разгорелись в полную силу. Зелёный свет снова залил пол бывшей столовой, и вытертые дорожки у стойки проступили до самой раздачи.
Первую порцию дня я завернул для деда Ма’руна и передал Тэй’ле ещё до открытия: обещал принести через день, и день этот наступил. Тэй’ла унесла свёрток, пока парни чистили, и вернулась с одним словом: сидит. Не лежит, сидит. Хорошее начало для дня.
Доску я вывесил у входа ещё до прихода учеников. Текст продиктовал Тэй’ле накануне вечером: порция за жетон, две горячие оладьи, соус на выбор из трёх. Ягодный, на квашеной зелени, на растёртых семечках. Снизу она добавила, что цена действует в день открытия. О цене на завтра я думал дольше минуты, но озвучивать её не стал. Пока цена корня у охотников неизвестна, любая цифра будет враньём. Сначала цифры, потом обещания.
Зал я поделил ещё вечером. Оплата у стойки слева, выдача в проёме раздачи, чан для грязных мисок справа. Оттуда миски забираем, моем под жилой и возвращаем на чистую полку. Отдав жетон, покупатель получает черепок с царапиной. Три вида царапин обозначают три соуса, а черепок забирают на раздаче. Очередь за черепками не пересекается с очередью за едой. При наплыве гостей это сбережёт нам и время, и посуду. Рид занял середину стойки между оплатой и выдачей. Получился живой контролёр весом в один кот.
Помощника Круг прислал за полчаса до открытия.
У старухи была шерсть цвета мокрого пепла и плоская доска в руках. Она сутулилась, и грива свисала вперёд, закрывая плечи. На доске лежали в ряд гладкие камешки. Не поздоровавшись, старуха села на лавку у стойки, поставила доску на колени и посмотрела на меня, будто я ей задолжал. Сразу захотелось пересчитать миски.
— Круг велел мне считать, вот я и считаю, — послала она.
— Считайте. Жетоны кладут сюда. — Я показал на миску у стойки. — Заодно выдавайте черепки. Бурти будет отдавать еду на раздаче.
Глядя на пустую миску, она передвинула один камешек. Первый, оказывается, означал меня.
Хм. Круг проверяет, сколько порций мы продадим и справятся ли ученики с работой. Ладно. Мне скрывать нечего, а лишний человек на кассе даже удобен.
Первые пришли соседи, по одному, с оглядкой. Женщина с корзиной от водяной жилы, двое стражей с развилки, парень, который каждый день провожал Рида взглядом. Бурти выдал первые порции, старуха передвинула камешки, Тэй’ла сняла с плиты вторую партию.
От первой партии я взял две оладьи на пробу. Край сухой, середина пружинит, соус на семечках с кислинкой в конце. Струна гудела одним тоном.
— Работайте.
Женщина с корзиной выбрала лавку у самой двери и поставила ноги в проход, оставив себе путь наружу. Отломив кусок, она обмакнула его в ягодный соус и положила в рот.
На первом хрусте она вскинула голову. Замерла с миской на коленях, потом зажмурилась так, что на переносице собралась шерсть. Из горла вырвалось протяжное «м-м-м». Она прикрыла рот ладонью и оглянулась на стражей.
Я знал этот ягодный соус. Сначала он сводил скулы кислинкой, зато следом горячая мякоть клубня казалась почти сладкой. Женщина выдохнула через нос и качнула головой, глядя в миску.
— Это вы из наших клубней сделали?
Она посмотрела на ладонь, сжала её и разжала. Растерянно усмехнулась, словно поймала собственную руку за фокусом. Потом слизнула соус с пальца и подтянула ноги под лавку, освобождая проход. Миску она придвинула к себе.
Стражи с развилки следили за ней, а не за мной. Когда она потянулась за вторым куском, оба подхватили свои миски и поспешили к лавке.
Ученики за стойкой тоже наблюдали за первой покупательницей. Бурти замер с миской в руках и не моргал, пока женщина жевала. Когда она сжала ладонь, он уставился на свои пальцы. Вот этими руками он только что приготовил еду с нужным эффектом. Тэй’ла на миг обернулась от плиты и снова взялась за лопатку. До этой минуты их еду получали без платы: я, они сами, семьи погибших и раненые. Сейчас гость заплатил жетон за приготовленную ими еду — и явно остался доволен.
А потом пришёл Грот.
Конечно, пришли не все. Но к третьему разу, когда я выглянул в дверь, очередь уже завернула за поворот тупичка, а по улице подходили новые гости. Шли семьями. Мохнатые дети сидели у взрослых на плечах и вытягивали шеи. Кто-то прилетел на листе, бросил его у входа и побежал занимать место. В зале стало тесно и тепло, лавки заняли до последней, а вытертые дорожки на стойке снова скрылись под мисками.
Бурти подошёл к проёму с миской и остановился, увидев набитый зал. Я успел заметить, как он прижал посуду к животу, пряча дрожь в пальцах. Рокан выглянул из-за его плеча.
— Это всё к нам?
Он оскалился и вернулся к тёрке. Заработал так, что заскрипел стол. Бурти сглотнул и занял своё место у замеса, а Тэй’ла вытерла лоб предплечьем и повернулась к плите. Теперь она смотрела только на оладьи.
Протиснувшись сквозь толпу, Верена подошла с линзой в руке и съехавшими очками.
— Ив. Отойди от плиты, пожалуйста.
— Я не у плиты.
— Ты рядом с плитой и всё время на неё смотришь. По условию они должны справиться сами, без твоих подсказок. Жар оставь постоянным, дальше они решают сами. Встань к простенку у двери, оттуда всё видно.
Я встал к простенку. Спрыгнув со стойки, Рид пришёл следом: под потоком мисок его хвост оказался в опасности. Кот уселся у моих ног.
За двадцать с лишним лет прошлой жизни меня выгоняли с собственной кухни один раз, и то это был санитарный инспектор. Сейчас меня выгоняла девушка в подпалённом балахоне, и она была права, что бесило вдвойне.
Стоя у простенка со скрещенными руками, я молчал. Для зачёта Верена по очереди велела каждому приготовить отдельную порцию от клубня до соуса, пока двое других обслуживали зал. Все три порции она проверила линзой и отдала на раздачу. Дальше миски шли от тёрки к замесу, от замеса к плите и от плиты в проём раздачи без меня.
И тут весь зал загудел из-за соусов.
— Ягодный, — послал страж с развилки. — Кислинка в нём хорошо будит.
— Ягодный детям оставь, — ответил ему второй страж, и по всему залу прокатился гул, потому что посыл он толкнул так, чтобы его приняли все до двери. — Настоящий соус на семечках. От него сгусток держится.
— А зелень ты пробовал?
— Зелень в самих оладьях есть!
— Тогда вдвойне хорошо!
Через четверть часа перед стойкой снова появились те, кто уже съел первую порцию. Страж, что брал оладьи с ягодным соусом теперь купил семечки, «проверить». Женщина с корзиной брала зелень, потому что соседка ей так рекомендовала. Тэй’ла отвечала на споры лишь: «Свободная касса». Ничего другого от неё за час ни кто так и не услышали.
Я стоял у простенка и считал тех, кто вернулся за добавкой. Каждый третий брал вторую порцию, и брал её из-за соуса, потому что поспорил с соседом по лавке, как вкуснее и голод тут был совсем ни при чём.
В прошлой жизни я бы за такое выписал маркетологу премию. Здесь всю рекламу устроила миска с ягодным соком.
Первую ошибку допустил Бурти.
Бурти подменил Тэй’лу у плиты и выложил массу, но та поплыла. Растеклась по камню лужей, пузырясь по краю, вместо того чтобы схватиться. Я дёрнулся вперёд, но Рид прижал мне ступни всем своим нынешним весом. Этого хватило.
Бурти вскинул голову.
— Стой, — уверенно послал он Тэй’ле. — Не бери. Я посолил заранее и оставил, пока соус разводил. Клубень воду дал.
Тэй’ла соскребла расползшуюся массу в миску для отходов. Рокан, не отрываясь от тёрки, пересчитал оставшиеся клубни и сказал: «Хватит ещё на четыре замеса. Потом чищу». Посолив отложенную в другой миске массу перед самой жаркой, Тэй’ла выложила её на камень, чтобы плита не простаивала, пока Бурти переделывал испорченный замес.
Переделал с нуля, взяв свежую стружку. Отжав её, пока не перестало капать, добавил связку и посолил перед самой жаркой. Оладьи схватились.
Поменявшись местами прямо в работе, они обошлись без команды. Через час у плиты стоял уже Бурти. Оладьи выходили с сухим краем и упругой серединой. Я вытащил ступни из-под кота и снова скрестил руки.
Следом закончились клубни, заготовленные с утра. Я ещё прикидывал, сколько понадобится новых, а Рокан уже перетащил корзины к стойке. Бурти остался у раздачи, но между заказами успевал чистить и тереть клубни, а Рокан замешивал. Тэй’ла вернулась к плитам и осталась у них одна.
А плит было три. Накануне я выменял две новые у камнетёса с рынка, пообещав за них десяток оладий, а утром уложил рядом со своей. Одна нить Пламени прогревала все три камня одинаково. Для очага в душе это была мелочь, а вот для Тэй’лы нет: ещё вчера она не уследила за двумя партиями на одном камне.
Выложив оладьи на три камня с небольшими промежутками по времени, она перехватила лопатку.
Лопатка ходила по кругу. Снять с левой, перевернуть на средней, проверить правую, снова выложить на левую. Тэй’ла следила за краями оладий на каждом камне и больше ни на кого не отвлекалась.
Парни подали ей две миски свежего замеса. Тэй’ла не сбилась.
Я удержался от кивка. Молодец. Сейчас ей хватало трёх плит, незачем ещё и меня ловить взглядом.
Тем временем гости начали замечать действие еды.
Первым это сделал страж, который спорил про ягодный. Доев оладьи и отставив миску, он поднял ладонь. Над ней собрался серый сгусток с чётким краем. Страж держал его, моргал и поворачивал кисть перед лицом.
— Обычно ощущение Пустоты расползается, когда кисть поворачиваю, — послал он напарнику, забыв про спор о соусе. — А сейчас смотри, держится.
Напарник посмотрел, потом молча поднял свою ладонь.
Потом ладони поднялись по всему залу. Кто-то сидел на лавках и держал сгусток, забыв про очередь. Женщина с корзиной вышла на улицу и села прямо у входа. Пара стариков ушла к площадке за рынком, не доев, унося миски с собой.
— Миски! — послала Тэй’ла им в спину, и это было её второе слово за день.
Я прикинул расход корня. Шестьдесят порций на обычный день? Ха. Мы перевалили за шестьдесят до середины дня, а очередь всё ещё не редела. При таком темпе корень кончится за четыре-пять дней. К обеду все моим прикидки полностью устарели, а ведь будет ещё и сарафан, что приведёт новых гостей. Неплохо.
Переходя от миски к ладони со сгустком, Верена проверяла всё линзой и заносила результаты в свиток. Закончив записи, она подошла ко мне и сняла очки. Значит, разговор серьёзный.
— Я проверила отдельную порцию каждого, а потом брала пробы после каждой смены у плиты. Эффект сохранился: усвоение стало полнее, а потоки видны яснее примерно двадцать минут. Условие выполнено. Сегодня же сообщу главе и Кругу.
— Спасибо.
— Это тебе спасибо, — ответила она, надевая очки. — Когда эта столовая ещё работала, мне здесь доставалась одна похлёбка.
Последние заказы ушли, когда деревья уже начинали тускнеть. Старуха с доской передвинула последний камешек, пересчитала ряды и, ничего не сказав, ушла с доской под мышкой. Миску с жетонами я убрал за стойку.
— Уборка, — сказал я. — Рокан, плита и чан. Тэй’ла, столы. Бурти, садись и пиши. Всё, что продали, сколько замесов, сколько соусов каких. Считать будем вместе.
Бурти сел. Уголёк у него в пальцах дрожал, но знаки на дощечке ложились один к одному.
Дождавшись, когда зал опустеет и плита остынет, Рокан сел на лавку напротив меня и заговорил:
— Мы думали, ты этой чисткой нас наказываешь.
— Знаю.
— Дядя сказал: пойдёшь к верховому, будешь у него в прислуге, поумнеешь. Я и думал, что это прислуга. Клубни, вода, зелень и вся эта возня. А сегодня… — он провёл большим пальцем по ладони. — Если бы я чистил по-старому, мы бы к полудню легли. Все трое.
Бурти рядом кивнул и ничего не добавил, потому что Рокан сказал за обоих.
— Обучение началось с первого клубня, — ответил я. — Жарка — последний этап. Вся кухня начинается задолго до плиты. Ты сегодня первым заметил, что клубни кончаются. Раньше меня. Я ещё прикидывал, а ты уже шёл к корзинам.
Рокан смутился и поджал губы. От разжёванного гриба они ещё светились зелёным.
— Бурти, ты сам понял, почему поплыл замес, и не стал жарить остаток. Уже не спрашивал, так ли. Сам сказал, в чём ошибка. Это дороже любого замеса.
Бурти снова втянул голову в плечи, но уши у него покраснели от похвалы.
— Тэй’ла, ты одна удержала три плиты. Ещё вчера у тебя горела вторая партия.
— Сегодня я считала, — послала она.
— Я видел.
Высыпав жетоны на стойку, мы принялись за подсчёт. Жетоны были из тёмного лёгкого камня, гладкие, с дыркой посередине. На половине болтались обрывки шнурков: расплачиваясь, люди снимали связки с шеи и отрывали нужное число жетонов. Бурти читал с дощечки, я раскладывал кучками. Сто сорок семь порций. Тридцать восемь торговых замесов и столько же доз вытяжки: один замес ушёл в отход, одна порция на пробу мне, остальное в зал. Утреннюю порцию деду Ма’руна готовили отдельно. Почти четыре корня за день. Соус на семечках опередил два остальных всего на несколько мисок. Стражи оказались правы, а стражей в Гроте много.
Сто сорок семь жетонов.
Тридцать отложил на ближайшую закупку: клубни, зелень, семечки, ягодный сок. Остальное разделил.
— По двадцать пять каждому. За открытие. Дальше выплаты считаем после закупок. И выручка будет меньше. Сейчас объясню почему.
Все замолчали. Рид вылизывал лапу; в притихшем зале было слышно, как язык шуршит по шерсти.
Рокан сгреб свою кучку, отсчитал пять жетонов и остановился.
— Погоди. Это каждому?
— Каждому.
Он пересчитал деньги до конца, оглянулся на Бурти и вдруг засмеялся, показывая ему полные ладони. Бурти сидел, расправив плечи, и трогал пальцем ближайший жетон.
— Забирай, — сказал я.
Бурти подгрёб к себе всю кучку. Один жетон покатился по стойке, и он накрыл его ладонью с таким испугом, будто тот мог исчезнуть. Потом поднял на меня глаза.
— Это всё уже моё?
— Твоё. Заработал.
Он выдохнул и разжал ладонь.
— Дядя даёт мне на неделю меньше, — сказал Рокан.
— Дед тоже, — сказал Бурти. — На неделю всего восемь жетонов. И то ворчит.
Взяв свои жетоны, Тэй’ла убрала их в складку на груди и промолчала. Рука задержалась там дольше, чем требовалось для двадцати пяти камешков. В первый день она отдала на мою кухню единственный корень. Сегодня кухня впервые вернула ей часть долга. Тэй’ла посмотрела на плиту и спросила:
— Завтра во сколько?
— До того, как разгорятся деревья.
— Мы придём раньше, — сказал Рокан.
— А дяде ты что скажешь? — спросил Бурти.
— Ничего. Положу на стол двадцать пять жетонов и пойду спать. Пусть сам думает, за что меня наказали.
Бурти впервые засмеялся. Получился короткий хрюк.
Глядя на них, я почти перестал жалеть о трёх запоротых замесах. Ну, почти. Замесы всё-таки жалко.
Придвинув к себе оставшиеся сорок два жетона и закупочные тридцать, я провёл пальцем по двум кучкам. Первые деньги, заработанные в Провале. Трофеи, туши в обмен на место в отряде и продукты от Круга сюда не входили. Деньги. Свои.
Пособие за сотню. Десяток материалов для Вульфрама, чтобы старик мог возиться с маской.
— Маска, хозяин, сама себя не починит, — вклинился он из глубины. — И заметь, я даже не напоминал.
— Ты сейчас напомнил.
— Я констатировал.
Хм. Сорока двух на всё сразу не хватало, и хорошо. Спустить всю выручку в первый же вечер умеет любой дурак. Пособие подождёт три дня. Материалы куплю по паре, пусть Вульфрам сначала покажет, что вообще умеет с местным сырьём.
Со спросом надо было разбираться сегодня, поэтому весь расчёт я проговорил вслух. Завтра троим за стойкой работать с этой очередью.
Сто сорок семь порций за день. Корня при таком темпе на четыре дня. Простейший ход: очередь за дверь, товара мало, ставь два жетона и продавай вдвое меньше за те же деньги. Рокан уже открыл рот, чтобы сказать именно это.
— Нет, — сказал я раньше него.
В прошлой жизни один знакомый удвоил чек через месяц после того, как к нему выстроилась очередь. Через полгода он закрыл заведение и винил во всём гостей. Постоянные гости вспоминали только скачок цен в разгар очередей. О еде уже никто не говорил.
— Порция по-прежнему стоит жетон. Вместо повышения цены введём предел: шестьдесят порций в день, не больше двух в руки. Число пишем на доске с утра. Кто не успел, приходит завтра. Поднимем цену тогда, когда будем знать, сколько стоит корень у охотников, и сможем объяснить это любому, кто спросит. Цену поднимают вместе с причиной, которую понимает покупатель. Иначе город запомнит обман, а не вкус.
Рокан закрыл рот. Бурти записал «шестьдесят» на дощечке и обвёл.
Он ещё дописывал остатки продуктов, когда в дверь вошли трое.
Следующий том читать ТУТ: https://author.today/reader/650365/6222967