Первым ощущением, когда я вынырнул из этой глубокой медитации, был холод. Всё мое тело замерзло и затекло до такой степени, что я его вообще не чувствовал. Через закрытые веки пробивался свет, а в уши упорно лезли звуки ветра и пения далёких птиц.

Я попробовал открыть глаза и не смог. Как будто моё тело забыло как делать такие вещи, я даже на секунд на десять подумал, что приехали, и я что-то сделал не так и нахожусь в странной коме. Мысли текли на удивление спокойно, и к облегчению веки открылись, и я увидел серое небо. Рассвело, но за тучами солнца не было видно.

Попробовал пошевелиться. тело дернулось, завалилось и упало на спину, и я даже звука издать не мог, пока наблюдал, как запрокидывается небо.

— Да ты быстро! — раздался рядом голос Корна.

Интересно, он в прямом смысле или иронизирует? Я хотел ответить, но челюсть пока меня не слушалась. Ладно, надо видимо просто подождать. Попробовал обратиться к знакомым параметрам:

Ци: 0/1125. Мана: 0/2100.

Две тысячи сто.

Я потянулся к кольцам — маны там не было, просто хотелось пощупать форму.

Верхнее — широкое, тугое, восемь узлов, которые я мог перечислить по памяти, потому что вёл каждый руками. Нижнее — плотное, короткое, четыре. И между ними связка, которую я на бумаге рисовал раз двадцать, а сделал в итоге совсем не так.

Но самое главное, всё получилось. И прошло куда лучше, чем я мог рассчитывать в своих самых смелых мечтах.

Самые крохи маны только начали наполнять новый контур, но я уже чувствовал огромную разницу с тем, что было раньше. Думаю, дело сразу в нескольких факторах, но самым основным было неправильное количество маны, а точнее, неправильной емкости и с неправильными точками тишины контур.

Я пялился в серое небо и улыбался одной половиной лица, потому что вторая пока не подключилась.

— Голова работает? — спросило лицо Корна, заслонившее собой небо.

— Ра-бо-та-ет, — Кое-как, по слогам, ответил я.

— Тогда всё в порядке. Остальное вернётся.

Он сказал это очень уверенно, и я вдруг понял, что моё состояние — абсолютно нормальное.

Ведь помню как он после прорыва сидел за прилавком, закутанный в одеяло поверх фартука, промахивался дрожащими пальцами мимо страницы, ругался и переворачивал со второго раза.

А я до этого думал что «беспомощен, как котёнок» это просто фигура речи.

А сейчас мне это казалось большим преувеличением, потому что котята обычно умеют ходить, бегать, и всё такое…

Да уж. Если до шестой точки я еще погружался не слишком глубоко, иногда сверяясь, рассвело перед веками или нет, то вот после неё нырнул настолько сильно во внутренний мир, и провел так столько времени, что был уверен, что прошло минимум несколько дней. Но судя по его тону, вряд ли больше полутора суток.

— Ты лучше пытайся двигаться и говорить, а не просто лежи. Быстрее пройдет.

Я начал честно пытаться и к удивлению, смог дернуть рукой и ногой. Подсознательно ожидал ощущение неприятных, болезненных мурашек, как когда конечность «затекла», но ничего подобного не было.

— Сколько… прошло… времени?

— Одиннадцать часов, примерно. Закончил в один круг?

Чего? Так мало? Я был уверен, что минимум сутки и еще половина.

— Нет. Два.

— Два… — он сделал паузу, — Ну-ка, рассказывай. И почему сердце так потускнело?

Оу… Это наверно надолго. Но слава богу, с каждым словом я всё сильнее ощущал язык и челюсть. Попробовал перевернуться, но слишком рано, и рука просто упала на тело.

— Сначала пробовал сам… Настраиваясь на сердце… Но у меня не получалось… Зафиксировать точки…

— Ладно, пока пробуй встать. Потом расскажешь. Самое главное, всё прошло хорошо.

Сайрус пришел минут через сорок, когда я уже с огромным трудом, но смог принять более-менее удобную позу — сел, опираясь спиной под подставленный мешок и вытянув ноги. Корн немного помог принять нужную позу, но делал это с явной опаской, словно от любого неосторожного движения я могу рассыпаться.

— Собираемся. — коротко сказал наёмник.

— Он даже сидеть не может, — ответил Корн.

— Старик, они не сворачивают.

— Вы о чем? — кое-как влез я.

— Туда посмотри, — указал он рукой на запад.

Я повернул голову. Но делал это так медленно, что в голову пришло странное сравнение с древними осадными орудиями на стенах, которые долго разворачивали.

Над горизонтом стояла пыль. И видны были черные точки где-то совсем далеко.

— Часа два как появилось, — сказал Сайрус ровно — Идут на северо-восток. Быстро, и много. Не караван. Мимо нас пройдут западнее, часа через два будут вровень.

Два часа — это когда я, может быть, заново научусь держать руку перед с собой с зажатым предметом. И это я не про меч или алебарду, а про ложку.

— Кто?

— Не знаю. И узнавать не будем.

Спорить я не собирался. В голове само собой полезло, кому в сезон «вдоха» надо идти толпой к разломному полю. Первый вариант, клановые охотятся на тварей. К нам они не приближались из-за Тики-тика, но так-то они вываливались из разломов довольно часто. Второй вариант, это они же, но идут чистить разломы. Мало ли, вдруг только сейчас до них дошло, что вдох за пару месяцев так и не кончился. А там пока собраться, пока добраться… Вполне возможно.

А еще был вариант что это Ганн со своим полком, или кто-то еще из столицы, или из какого-то другого города. Может быть кто-то еще, но что-то конкретное придумать было затруднительно. Но это точно не костегребни и не монстры, ведь те прут в другую сторону. Не полезут же они обратно?

А учитывая сколько у нас с собой денег и зерён, это может быть даже хорошо. Ведь можно будет сторговаться или обменяться. Если конечно с нами вообще будут договариваться, а не решат сразу ограбить или чего похуже.

Корн начал было говорить, что мага после перехода трогать нельзя, и я был бы рад, если бы он в этом споре победил. Но он оборвал себя на середине фразы и молча полез сворачивать свою алхимическую мастерскую. Судя по запахам, которые иногда приносил ветер, я только сейчас понял, он определенно что-то делал с тем вонючим мхом.

— Я идти не смогу, — сказал я в пространство. — Вообще.

— Ну, у тебя два варианта. Либо тебя понесет Сайрус, либо Тики-тик.

— Один вариант. — прокомментировал Сайрус, напряженно вглядываясь на запад.

Несмотря на мои протесты Корн попросил и Тики-тик просто взял меня поперёк корпуса, схватив огромными пальцами подмышки.

Я внутренне замер, вспомнив как он хватал за шкирку волка — но повезло, и меня не сплющило. Хоть и ощущения были омерзительные.

Никогда не обращал внимания, как он двигает руками при ходьбе, я чувствовал себя как на качелях, которые не получается остановить. Я пытался напрягаться, чтобы смотреть в одну точку, но долго не получалось, и голова болталась в такт шагам, давая рассмотреть калейдоскоп картинок: небо, разломы, трава, железная нога, опять небо.

— Надо ускориться, — сказал Сайрус.

И тогда мы побежали. Ну как мы — Сайрус точно бежал, как и Корн, а Тики-тик просто начал шагать быстрее. Вскоре Тики-тик опять согнулся, и на другом его плече устроился Корн, который не мог так долго бежать. Везет ему, он хотя бы выбирает куда смотреть. Трава, нога, разломы, небо… Судя по ощущениям, двигались мы на северо-восток, параллельно с всадниками позади.

Голова моталась, живот подкатывал к горлу, и с каждым шагом я всё меньше был благодарным человеком.

Головой я всё понимал. Я лежал на руке у железного монстра, который сутки назад молча качал из меня Ци, пока я перекладывал собственную ауру, а теперь тащил меня бегом, потому что сам я не мог даже сидеть. Полагалось испытывать что-то тёплое. Я честно попробовал испытать.

Не получилось. Чувствовал я только одно: пусть эта карусель, блин, остановится.

Небо, разломы, трава, железная нога, опять небо. Я закрыл глаза, стало хуже.

— Быстрее, — снова скомандовал Сайрус.

Теперь и Корн высказывал всё, что думает о таком методе передвижения, и я с ним был полностью согласен.

Да уж. Вчера утром, под теми деревьями, мы стояли и всерьёз обсуждали, как Тики-тика тут оставим. С моей красивой формулировкой про то, что решим на подходе.

А сегодня из нас троих своими ногами шли двое, и я был не из них.

Я решил, что скажу спасибо, когда остановимся. Обязательно скажу. Но мы, блин, не останавливались. Но слава богу, в один момент хоть немного замедлились.

Я понял это не сразу, потому что старался абстрагироваться от мельтешения, но фиолетового становилось всё больше и больше. Если сначала трещины мелькали изредка, то теперь стали попадаться в каждом куске обзора, а потом их стало столько, что фиолетовое отсвечивало на железном плече ровно, без перерывов.

Мы шли в поле разломов, попёрек. Обычно, когда выбирали разломы, Сайрус вёл нас вдоль, по кромке, и так глубоко мы не заходили. Тут даже свечение было более насыщенное.

— Хватит. — сказал Сайрус.

Меня сгрузили на землю только после Корна, который предварительно положил на землю одеяло и мешок, чтобы меня удобно уложить. Какое счастье — мир наконец перестал качаться! Я минуты две просто сидел, и, кажется, продолжал немного раскачиваться. Потом покрутил голову и понял, почему мы на самом деле остановились. Трещины дальше шли так густо, что Тики-тик просто бы не прошел.

А место ощущалось очень жутко.

Фиолетового света столько, что тени множились и как будто ложились во все стороны сразу. Постоянный ровный гул на самой границе слуха, и больше никаких звуков. Здесь вообще почти ничего не было — только голая, сухая земля с редкими клочками травы.

— Сюда никто не полезет, — сказал Сайрус, отвечая на вопрос, которого никто не задал.

— И мы бы не полезли, — буркнул Корн, оглядываясь.

Я прикинул и понял, что он прав дважды. Твари из трещин сюда не полезут, только если выскочат так, что мы будем на их пути. Да и те люди, кто сюда шёл, вряд ли будут заходить так далеко.

Логика была отличная. Ощущения были поганые.

А потом Тики-тик, глаза которого горели очень ярко, выстрелил.

Он как раз выпрямился, отойдя от меня на пару шагов, развернул купол — и в здоровенный булыжник шагах в пятидесяти ушла молния.

Звук был короткий и очень плотный, как будто над ухом лопнула бочка. Камень раскололо, полетела крошка, по земле пробежал белый огонёк, но очень быстро погас. Резко запахло грозой.

Корн заорал что-то нечленораздельное и сел там, где стоял. Сайрус развернулся к нам с глефой раньше, чем крошка долетела до земли.

А я сидел у мешка, с нулевой Ци и нулевой маной, и первое, что подумал, было не «мамочки», а «так вот оно как выглядит».

Потому что про эту молнию я знал. Не раз даже брал её в разные билды. Хоть в исполнении босса и видел впервые, в игре он её никогда не применял. И это выглядело сейчас невероятно мощно. Хех, кажется в кузне я даже об этом подумал, а вдруг после починки он начнёт молнией пользоваться?

Тики-тик издал звук. Тихий и довольно длинный, словно оправдывался.

Старик поднялся, отряхнулся.

— Он был слишком полный, — сказал он наконец. — Здесь очень высокий фон из-за порталов. Да и Ци он сколько впитал…

Да уж, если посчитать, то за одиннадцать часов примерно два резерва, да и до этого еще под пару тысяч из куч металла.

— Спасибо, — сказал я. Вышло почти чисто.

— Тик.

Я даже задумался о том, чтобы специально заряжать Тики-тика. Такая молния очень здорово может поджарить огромное количество разных тварей, кроме разве что иммунных к стихийному урону. Только вот он ни разу никого не атаковал. Получится ли его уговорить?..

Но провести разведку я на эту тему не успел, потому что Корн уже достал чернила, перо и бумагу. И начал допрос.

— С самого начала и подробно, — сказал он, придавливая угол камушком. — Мне не результат нужен.

Сайрус сел чуть в стороне. Неужели послушать интересно? Обычно он находил себе дела, а тут даже свой любимый точильный камень доставать не стал. Но на меня не смотрел.

Я начал с того, что не получилось.

Первые часа полтора я честно делал так, как планировал. Настраивался на сердце, ловил унисон, вёл первую точку — и точка не вставала. Мана уходила из-под пальцев, форма плыла, я ставил заново и снова плыл. Два раза снимал сделанное и начинал с нуля. Вот эти полтора часа были самые мерзкие в моей жизни, потому что старый контур я уже разрушил и чувствовал подкатывающее отчаяние.

— А эликсир? — спросил Корн.

— Эликсир работал. В том и дело. Мана была мягкая, я её мял, как тесто. Только всё равно внимания не хватало удерживать старую точку, пока делал новую.

— Ну да, — сказал старик. — А как иначе. Я тебе говорил, это не просто.

А потом, я повинуясь наитию, потянул ману из сердца разлома. И из-за того, что моей маны в тот момент не существовало вообще, только облако вокруг, она ощущалась настолько послушной и податливой, настолько стабильной, что я не удержался и начал вить круг из неё. Чем дальше я рассказывал, тем более острым становился взгляд Корна.

— Оно ко мне тянулось ещё в разломе, — начал оправдываться я. — Я думал, резонанс, и всё. А там взял и потянул в ответ.

— И пустил в контур, — сказал Корн ровным голосом. — Чужую ману. В свой контур. Во время перехода.

— Пустил.

Он молчал долго. Я успел посмотреть на трещины, на Сайруса, на собственные руки, которые лежали на коленях и не собирались ничего делать.

— Дальше, — сказал Корн.

— Дальше стало хорошо. Слишком хорошо.

Тут было тяжело со словами, потому что я сам понял только сейчас, вслух.

— Она встала и осталась стоять. Понимаете? Я её поставил, отвлёкся, вернулся — а она стоит. Я её стиснул, она держит. Она сама себе каркас.

— Понимаю, — сказал Корн. Как-то нехорошо сказал.

А вот дальше было самое сложное. И сложно было именно из-за легкости.

Материала стало заметно больше, чем в расчётах. И я, сидя внутри собственного перехода, с отсутствующим старым контуром, на полном серьёзе начал прикидывать, не растянуть ли верхнее кольцо. Тысяча четыреста — это же смешно. Я ведь могу поставить и третий круг на две тысячи сто. Или увеличить каждый круг вдвое. Маны из сердца я забирал совсем немного, по желанию смешивал её со своей, и вспомнил, что Эльма достроила на этом шестой круг, пять внутренних и еще оставалось столько, что ей становилось плохо. Это ведь в районе десяти тысяч маны, мне хватит с огромным запасом.

Я себя даже не одёрнул. Взял и на ходу начал считать шаг витка под новый диаметр.

И остановился на третьем числе, потому что считал я в уме, ночью, в поле, без листов, опираясь только на собственное чувство эйфории. И ведь если ошибусь даже на полшага, то только всё себе испорчу. Самым сложным было задавить всю эту жадность и идти по нормальному плану.

— Я оставил как было, — сказал я. — Семьсот и тысяча четыреста. Как на бумаге. Жадничать не стал.

Корн опрокинул чернила, пока макал перо, и ругаясь, поднял обратно.

— Ну хоть что-то. — сказал он, когда снова перевел на меня взгляд.

И всё. Я честно рассчитывал, что хотя бы похвалит. Зато Сайрус хмыкнул.

— А одиннадцать часов откуда? — спросил Корн.

— Видимо, оттуда же. Я перестал ману держать и просто шёл вдоль. Она сама держала форму, мне оставалось только выстраивать контур, ни на что не отвлекаясь. Восемь узлов, связка, четыре. Но я думал, что прошло гораздо больше времени.

Корн что-то записал и ничего не сказал. Вот это было обиднее всего, честно говоря.

— Вы сказали, что сердце потускнело? — спросил я.

— Да. — Корн полез в один из мешков и достал оттуда сердце разлома. В кольцо его убирать тоже почему-то было нельзя. — Сам посмотри.

Я покрутил его в руках, чувствуя, что резонанс стал гораздо глубже. Моя мана, которая немного подкопилась за эти пару часов, билась очень ровно, и чувствовать этот резонанс было безумно приятно.

— Неудобно вышло. Взял сверяться, и в итоге использовал. — Я повернул голову к Сайрусу. — Из своей доли посчитаюсь.

Сайрус не ответил. Он смотрел на камень у меня в руках, и по лицу его нельзя было прочитать вообще ничего, не смотря на все мои продвинутые навыки в этом деле.

— А сколько ты из него вынул? — спросил Корн.

Я открыл рот, чтобы сказать «треть», и закрыл. Может ведь и половину. Я ведь столько её просто выбросил по пути, полностью заменив и перестав смешивать со своей.

— Не знаю, — сказал я честно. — Весь контур я сделал из неё, и свою ману не использовал вообще.

Старик посмотрел на сердце, потом на меня, потом снова на сердце. Да почему он так молчит⁈

Ведь ничего такого. Я как сейчас помню, как Тагрис капал мой эликсир в чашу и орал, что оно идёт в шестой круг. Сайрус вылил остаток целиком. А потом контур замкнуло, ману стало некуда девать, и я вдавил тыльную сторону ладони во внешнюю линию печати, и татуировка начала пить.

Я тогда гнал встречную Ци, пока меня не оторвали. Мана ушла в татуировку, а остатки выплеснулись и разнесли комод.

И через минуту Тагрис сказал, что круг замкнулся. Шестой. Она его достроила.

Из маны Сердца разлома.

— Мастер Корн, — сказал я. — Я это уже один раз видел, как делается. Поэтому знал, что всё будет нормально.

И рассказал всё еще раз. Сайрус вроде не возражал, а Корн слушал, не перебивая, и лицо у него делалось всё более неподвижным.

— И как она потом? — спросил Корн у Сайруса. — Она говорила что-то про ману?

Он довольно долго вёл камнем по кромке, туда и обратно.

— Плотность высокая, — сказал он наконец. — Отклик слишком быстрый. Тагрис, говорит, очень удивлен был. Запретил магией пользоваться, да и утверждал, что в ближайшие недели после прорыва она просто не сможет этого делать.

— Она потом Царя молнией положила, — сказал я вслух. — Одним ударом.

Сайрус не ответил и на это.

Значит, картинка такая. Единственный человек в мире, у кого в контуре стоит мана из Сердца разлома, живёт в доме у Корна, по оценкам врача колдовать не должна, а на практике убивает B-ранга с одного заряда. А теперь нас таких двое. Хотя, может я заблуждаюсь. Я же не знаю, как свои круги строил тот же Орион.

Я вот пока рассказывал это всё, чувствовал, как понемногу прихожу в себя, как руки-ноги начинают шевелиться всё увереннее, и было ощущение странной настороженности. Я не сразу понял, в чем дело, а потом обратился внутрь себя

Ци: 1125/1125. Мана: 220/2100.

Я совсем не чувствую давления на круг! А ведь у меня полный резерв, и раньше, если Ци было в пять раз больше, давление присутствовало всегда.

— Мастер Корн.

— М?

— У меня полная Ци.

Старик как раз подносил ко рту кружку. Так и застыл с ней в руке.

— Ты сколько не сливал?

— С прорыва. Тики-тик тянул, потом перестал.

— А маны в круге?

— Десятая часть. И не давит совсем.

Корн встал, обошёл меня по кругу, потом сел обратно и перебрал свои записи. Я его таким видел раза два.

— Ты уверен?

— Да! Почти пустой круг держит давление!

— Держит не круг, — сказал старик. — Держит то, из чего ты его свил.

Тут я и сам уже дошёл, просто произносить не хотелось.

— Мастер Корн. А насколько это плохо?

— А кто сказал, что плохо?

— Ну, вы за всё это время ни разу не сказали «хорошо».

Он хмыкнул.

— Плохо будет в следующий раз. Помнишь, я объяснял, отчего маги тянут с переходом? Старый каркас становится слишком плотным и не даётся. У тебя он такой уже сейчас, парень. Считай, что третьего круга без «Лёгкого круга» у тебя не начнётся вообще. И то, я не уверен, что тебе даже его теперь хватит.

Теперь молчал я, потому что я-то подумал, что плохо будет, когда новый слой возьму. Охренеть. Ну, и Корн сразу добил.

— Да и боюсь, теперь и слив маны тебе не поможет остановить закалку.

М-да. Если это действительно так, то желательно иметь с собой как можно больший запас зёрен, чтобы ломать по пути в столицу. Или закалять до сотни следующий, и до тех пор не рыпаться, и не уходить от разломов. А новый слой я собираюсь ставить на первое же приличное зерно. И когда оно еще придёт…

Я долго лежал и смотрел, как фиолетовое марево колышется вокруг. Вид не успокаивал вообще. Вот вроде и хорошо всё, а вот последствия… Если вдруг мне придется принимать два-три зелья легкого круга при прорыве на третий, то что дальше? Использовать алхимию, которую юзают при переходе на седьмой-восьмой? Отказаться от маны сердца разлома? Но ведь уже не выйдет. Когда я её сломаю, это снова будет она. А чужую взять — это только снова из сердца. Я влез в замкнутый круг.

Сайрус вскоре куда-то ушёл.

Заснуть после такого не получалось, поэтому я взял семигранку.

Сидел, вертел её в пальцах и гонял по кругу свою ману. Брал маленькие кусочки, мял из них ниточку, вёл вдоль верхнего кольца, доводил до узла, выпускал, вёл снаружи, сколько хватало концентрации, и начинал заново. Раньше мне такой контроль и не снился.

А заодно спорил с Корном, который тоже не спал.

— Пять золотых за три пустых кристалла. Это же смешные деньги. Три куска камня, в которые можно вложить заклинание.

— Лучше хоть такие, чем просто три бесполезных кристалла.

Я как раз перехватил семигранку поудобнее, и грани легли в пальцы так, словно их специально под руку делали. Говорить я про это не стал: он в прошлый раз смеялся до слёз.

Но Корн смотрел не на железку.

— Ты сколько так сидишь?

— Как — так?

— Ты ведёшь нитку маны. И железку крутишь. И со мной разговариваешь. И ни разу её не уронил.

— Ну… с полчаса.

Корн отложил лист.

— Раньше мог?

И вот тут щёлкнуло.

Раньше я не мог толком держать даже одно. Мана занимала голову целиком: пока держу, больше ничего. Я на том холме предлагал выделить кусочек сознания на слив Ци и делать это фоном, и мне было сказано, что это юношеская дурость.

А ещё раньше Корн объяснял, почему зёрна пакует маг четвёртого круга. Один поток на ощущение зерна, три на оболочку. Неужели полноценный второй поток сознания есть всегда, и можно заниматься маной? Или думать в два раза быстрее? Я попробовал, но не получилось. Да и странно это.

— Это действие круга? Почему вы раньше не говорили, что так всегда можно?

— Я тебе это говорил.

— Вы говорили про упаковку!

— А ты услышал про упаковку. — Он развёл руками. — Я не виноват, что ты слышишь только то, что тебе сейчас надо.

Значит, у Корна их четыре. Он одновременно может алхимичить, держать телекинез, что-то записывать и успевать мне ехидничать.

А у меня теперь два. Воодушевленный, я даже попробовал разделить нитку надвое. Хватило секунды на три, потом обе распустились, и в затылке заныло так, что я закончил.

— Не гони, — сказал Корн, глядя на мою физиономию. — Это годами.

— Понял.

— Ни хрена ты не понял. — Он всё-таки усмехнулся. — Но фокус ты выдал, парень. Мелкий, но фокус.

— А огонь я зажечь смогу?

— Так в мешке огниво есть, тебе кто мешает?

Захотелось показать ему язык, но я сдержался.

Я лежал до рассвета и пробовал ещё. Нитка и Ци в ладонь. Выходило плохо, но выходило. Попробовал сплести пленку, но нитка начала отталкиваться и рваться. Ладно. А если так?

Плёнка и нитка Ци в руку делались независимо. Так-так-так…

Я начал разгонять плетение пленки, и кажется, сделал её быстрее чем когда-либо, но жутко заболела голова, так резко, что я даже за неё схватился.

— Перестань. Ты только прорвался, дай себе отдохнуть, — отреагировал Корн.

Я пообещал, что больше не буду. А внутри всё безумно чесалось. Сколько я плел, секунд сорок? Тридцать? Не знаю, было легко и быстро. Очень хотелось пойти и с кем-нибудь подраться, чтобы оценить уровень восприятия и работы мозга в бою.

И кажется, это желание сбудется быстрее, чем мне хочется. Вернулся Сайрус.

— Встали.

— Я не могу встать, — честно сказал я.

Он молча взял меня за шиворот и поставил.

Ноги держали. Плохо, на честном слове, с трясущимися коленями, но держали. Я сделал два шага и чуть не сел, а на третьем Сайрус подтолкнул меня в спину, и это оказалось эффективнее любых уговоров.

— Куда?

Ответа не было. Был Корн, который упирался, сворачивался вдвое дольше обычного и говорил всё, что думает про наёмников, которые тащат в разлом полутруп и старика. И был Сайрус, который на это не отвечал вообще, а просто шёл сзади и время от времени подталкивал.

Трещину он выбрал шагах в двадцати, ближе к краю густоты. Огромную, синеватую, с запасом размера от габаритов Тики-така раза в два.

И так быстро выбрал, что я даже забыл попросить выбрать тот, где есть рывок. Вот же блин!

Корн подхватил меня под плечо, но с его огромным ростом это было совсем неудобно.

— Давай, пару шагов.

Я их сделал.

Внутри был лес.