«Кисть и меч — два крыла одной птицы. Если одно подрезано, птица не взлетит. Самурай, пренебрегающий искусством, — калека в доспехах». — Китабатакэ Тикафуса (1293–1354), японский аристократ и военный стратег

Ночь чёрным шёлком стелилась на периферии зрения. Алмазная крошка звёзд, расшитая по её ткани, щедро сеяла холодный свет на пышные кроны леса. А молчаливая луна вмешивала в холодные краски мира белёсую желтизну.

Воздух после грозы загустел до желеобразной массы: пряный и тяжёлый дух земли закружился в танце с освежающим ароматом промёрзшей листвы и смолистых сосен. К этому букету примешивалось нечто напряжённое — одновременно далёкое и близкое…

Железный запах погони.

Мы бежали уже, наверное, целый час: раз уж Тадзима так быстро нашёл меня, то и другие могли это сделать с относительной лёгкостью… Бегство было единственным спасением в этом хаосе…

Всё моё тело негодовало от такого решения: ступни болели, будто их кто-то зажал в тиски; в боку кололо, в груди пылало, а в висках острыми шестерёнками перекатывалась боль. Она просачивалась в область затылка и начинала ковыряться в мозгах… Горячий и едкий пот морской галькой оседал на ресницах, скатывался под веки, обжигал слизистую.

Скользкие корневища, кочки и приямки, наполненные дождевой водой, то и дело хватали меня за ноги. Вековые деревья с молчаливой жестокостью хлестали сырыми ветками, нанося мне всё новые и новые ссадины — словно безумные, ослепшие художники… Только холстом было моё лицо, а краской — кровь.

Тадзима энергично и бесшумно вёл меня неведомыми тропами. Кромешная темень не мешала ему ориентироваться на местности. Он был истинным сыном Ига и казался мне синей тенью, которую луна вырезала из ночи. Такой же тихий. Такой же неуловимый…

Ветер гулял среди листвы, закручивался спиралью между могучими стволами, затягивал унылую песню. Ему вторили ночные птицы, но в редких промежутках молчания тишина была глубокой и бесконечной, как дно Тихого океана.

Исчерпав свои резервы, Нейра ушла в спящий режим. Правда, фоном она по-прежнему продолжала работу над моим телом, ускоряя заживление ран и блокируя любую возможность заражения крови. Но вот диалога между нами больше не наблюдалось. Это была благословенная тишина, от которой я невольно чувствовал себя одновременно свободным и опустошённым: я и представить себе не мог, что настолько сильно привыкну к искусственному интеллекту. У меня будто бы отняли любимый инструмент, без которого любое дело начинало сыпаться…

Я тряхнул головой, прогоняя глупые мысли, и чуть не врезался в Тадзиму. Масато внезапно замер на травянистой кочке, схватился рукой за ветку кедра и напрягся, как борзая, почуявшая дичь.

— Что не так? — прошептал я.

— Тссс…

Рука сама собой легла на рукоять катаны. Я прислушался. Где-то в густом масле безмолвия надулся пузырь звука: он лопнул, и волна собачьего лая эхом докатилась до нашей опушки. Преследователи продолжали погоню и явно набрели на наш след.

— Вот же ж настырные… — мрачно восхитился я.

— А чего ты удивляешься? — пожал плечами Тадзима. — Если они тебя упустят, то потеряют жизнь. Многих казнят. Многие совершат ритуальное самоубийство, не выдержав позора. Думаю, им даже последнее стихотворение написать не дадут. Отсюда такое рвение…

— Странно… Я вроде запутывал следы. Старался отступать с умом. Да и дождь был на моей стороне.

— Лес — кладезь запахов. Можно затеряться. Но твоя кровь, — Тадзима кивнул на мою перевязанную руку. — Имеет самый стойкий аромат. Люди Набунаги не дураки, а опытные воины. У них отличная подготовка, натренированные собаки и качественное оружие. Нам нужно хорошенько постараться… Иначе нас настигнут.

С этими словами Масато достал из-за пазухи несколько сухих растений и растёр их между ладонями. Получилась горсть бурого порошка. Он развеял его по ветру и невольно чихнул…

— Это намбан-со… Или как у нас говорят — ва-гараси. Португальцы завезли эту специю к нам совсем недавно. Она отлично отбивает нюх у собак. Думаю, фору в пол-ри выгадаем… Но нужно спешить.

Тадзима сорвался с места и нарастил темп. Я еле-еле поспевал за ним. При этом, матёрый самурай успевал по пути сгибать ветки в противоположную сторону, создавая ложное впечатление для следопытов, — будто мы шагали в ином направлении. Он тщательно следил за тем, чтобы я ступал по ветвистым корням и рухнувшим стволам деревьев. Земля была под запретом, если можно было наступить на камень или иную плотную породу. Такой метод обеспечивал наименьшие риски оставить собственный запах на тропе.

В таком движении мы преодолели еще несколько ри, пока не вышли к очередному горному ручью. Его подрагивающая гладь сияла жидким серебром в лунном свете, даруя берегам стойкую прохладу. Тадзима без промедления вошёл в русло речушки и зашагал против течения. Я последовал за ним. Холод иглами вонзился в щиколотки, а спустя мгновение ноющая боль разлилась по пяткам и устремилась в колени. Камни под водой, как природные капканы, цеплялись за ноги и царапали кожу. Бодрящее, но неприятное ощущение. До судорог было рукой подать…

— Потерпи немного, — делая очередной шаг, сквозь зубы бросил Масато. — Так мы точно их запутаем.

Терпение — это всё, что мне оставалось. Сиротское прошлое, война и агрессивный бизнес достаточно закалили мой характер. Я чётко понимал момент, когда нужно было делать то, что должно, несмотря на все неудобства. Поэтому я не жаловался, упрямо шёл вперёд и буравил напряжённым взглядом спину Тадзимы.

Мне казалось, если я остановлюсь, то тут же рухну в ледяной поток, потеряю сознание — и вода унесёт меня в свои тёмные глубины.

Спустя полчаса мы наткнулись на узенький каменистый брод и решили перейти на другой берег. Русло реки в этом месте расширилось до неприличных размеров. До этого момента мы не заходили глубоко — максимум, вода нам доставала до колен. А теперь пришлось уходить дальше. Течение было таким сильным, что на середине ручья нас просто сбило с возвышенности и понесло вниз, как какие-то безвольные кувшинки.

Ледяной поток мгновенно ударил в глаза, хлынул в уши и заполонил нос неприятными крючками боли. Я закружился волчком, ударился спиной о речной валун, посадив на хребет очередной синяк и глубокую царапину. Верх и низ утратили своё значение, ноги задёргались, как у пойманного кузнечика, в поисках опоры.

Через миг мне всё же удалось оттолкнуться от дна. Вынырнув на поверхность, судорожно надул лёгкие до отказа и поплыл к берегу. Тёмный силуэт Тадзимы, посеребрённый лунным светом, уже сидел на большом плоском камне и бросал в мою строну мрачный взгляд: он явно переживал за исход нашей миссии.

Когда я выполз на берег, он тут же протянул мне руку.

— Проверь бумаги, Кин.

Я встал на ноги и дрожащими пальцами коснулся груди — там под кимоно чувствовалось неестественное уплотнение. Сунув руку под складку одеяния, нащупал мокрую бумагу чертежей и письма.

— Всё на месте. — с облегчением выдохнул я.

— Отлично! — Тадзима наклонился и расплёл свои варадзи — самурайские сандалии из рисовой соломы и льняного волокна. — Нам нужно переобуться. Повторяй за мной!

С этими словами Масато повернул подошвы на 180 градусов и хитрыми узлами закрепил их на своих стопах. Я с болезненной неуклюжестью повторил за ним: руки от холода слушались плохо, пальцы с трудом гнулись, а многочисленные ссадины горели огнём. Но теперь следы, которые мы оставляли на тропе, глядели в противоположную сторону от нашего движения. Всё гениальное — просто…

Тадзима развернулся и рысцой побежал прочь от ручья. Я последовал за ним. Собачий лай за спиной то затихал, то приближался: преследователи плутали, но чудом умудрялись идти в нашем направлении.

Декабрьский ветер нещадно трепал моё мокрое кимоно, заползал в поры тела, сковывал мышцы холодом… Я нарастил темп и перешёл на бег, желая хоть как-то согреться. Нужно было срочно найти какое-то укрытие и разжечь костёр.

Постепенно лес начинал редеть. Стволы кедров и сосен истончались, теряли свою силу, а расстояние между ними становилось больше. Почва под подошвами ощущалась острее: мягкий грунт сменился каменистым плато. А воздух потерял свою влажную плотность: сквозь завесу разнообразных запахов стал пробиваться дух давно перегоревших углей, смоченных сотнями могучих ливней…

Странная тоскливая горечь легла на язык, когда мы вышли на широкую поляну, примостившуюся к подножию одинокой горы.

Это было мрачное место. Пепелище… Редкие деревья росли строго по контуру серого пятна. Их кривые ветви тянулись к луне, как пальцы стариков к светлому прошлому. Земля покрылась древней обугленной коркой, на которой даже сорняку негде было прижиться. Надгрызенные верхушки башен, словно печенье, ополовиненное молоком, больше не внушали чувства надёжности. Напротив… Они робко проступали из густого облака тумана, словно боялись показать миру свою уязвимую наготу. Сырые обломки верхних ярусов сверкали бриллиантовой россыпью в холодных лучах звездного неба. А за обрушенными стенами, в белёсой дымке, среди сожжённых домов, гуляли странные призрачные тени. Издали казалось, что там до сих пор живут люди. Но приглядевшись, я понял, что это всего-навсего оптическая иллюзия. Это был некогда прекрасный замок, изнасилованный жестокостью людей и временем.

Тадзима замер и тихо выругался.

— Кто бы мог подумать, что мы наткнёмся на эти руины! — в сердцах сказал он.

Развалины будто услышали его голос и породили жуткий звук: порыв ветра засвистел между тёмных щелей плотным реквием — словно хор мертвецов решил выступить на оперной сцене.

Тадзима испуганно отшатнулся, зацепился ногой о корягу и рухнул на спину, одновременно с этим обнажив меч.

— Проклятие!

Я протянул ему руку и помог подняться.

— Это вряд ли… Просто ночь на улице, ветер беснуется, и местечко не из приятных. — выдохнул я клубок пара. — Вот у тебя воображение и рисует всякую небылицу. Успокойся. Нет здесь ничего сверхъестественного.

— Нам нельзя здесь оставаться. — дрогнувшим голосом отчеканил Масато. — Нужно двигаться дальше.

Я присмотрелся к его лицу и, к сожалению, обнаружил первобытный ужас в карих глазах. Редкость для такого бывалого воина…

— С чего бы? — поинтересовался я. — По-моему это отличное место для ночлега.

В потусторонние вещи я не верил в прошлой жизни, не собирался и в этой…

Тадзима скрежетнул зубами и сильнее сжал рукоять катаны. Ветер как раз донёс очередной жуткий вой из замка.

— Ты ведь уже знаком с кланом Момоти? — севшим голосом обратился ко мне самурай.

— Только с его главой. — ответил я. — Знаю лишь, что это один из трёх великих кланов Ига.

— Всё верно, — кивнул Тадзима. — Но я хочу рассказать тебе о временах, когда Момоти еще не были столь известными и влиятельными. Этот замок принадлежал их пращуру — Танба Ясумицу. Он был талантливым мечником и служил императору в Ёсино.

Масато на мгновение замолчал и сощурился. Он разглядывал белоснежные облака тумана, что серебрились в лунном свете. Думаю, он полагал, что вот-вот из перин дымки на нас выскочит зловещий Ёкай… Лицо воина побледнело и заострилось, а в уголках глаз залегли густые тени — этакие капли дёгтя.

— Некоторые старики рассказывали мне, что прародитель клана Момоти был жестоким человеком. — продолжил Тадзима. — Который, как и большинство самураев, чествовал войну и кровопролитие. Но больше всего он любил свою наложницу по имени Сикибу… Сердца´ мужчин нередко бьются в женских ладонях, если ты понимаешь, о чём я.

Тадзима произнёс новое имя с особым трепетом, как будто остерегался, что давно умершая девица восстанет из могилы и нападёт на него.

— Легенды гласят, что Сикибу была самой красивой женщиной эпохи Намбокутё. — почти прошептал он. — Поговаривают, её глаза были чернее и выразительнее ночного неба, её губы пламенели, как рябина в зимнюю метель, а кожа была гладкой, как крыло бабочки. К тому же, помимо роковой красоты, она обладала широким образованием и была хорошо воспитана. Дочь обедневшего самурая, проданная за пару мешков риса…Неудивительно, что Танба Ясумицу не мог нарадоваться своему счастью: он привозил ей китайские шелка и фарфор из Кюсю, украшения из Сакаи, редкие духи и шкатулки поверженных кланов. Он покупал ей всё, до чего мог дотянуться. Но она, как и всякая любящая женщина, хотела немногого: тишины и покоя рядом с любимым…

Тадзима на миг задумался и нервно пригладил свои усы к подбородку…

— Наложница не жена… — заметил я. — Уверен, история не обошлась без другой женщины.

— Ты прав. — согласился Тадзима. — Супруга Танба Ясумицу была ревнивой женщиной. С горячим сердцем. Ходят слухи, она была еще красивее Сикибу. Но ведь женщина — это не только внешность, верно? Если бы женская красота предстала перед нами в форме радэна, то помимо красоты обязательными перламутровыми частями выступали бы добросердечность, мудрость и терпение. А вот в этих качествах она сильно уступала сопернице… Она не могла простить Сикибу превосходство. Не могла вынести унижения и того факта, что её муж забыл про неё — променял на любовницу. Равнодушие — вот, что убивает жён. Из этой тьмы и родилась её ненависть — чёрная, как глубины Дзигоку.

Ветер вновь засунул свои пальцы в развалины: зашевелил ими, будто играл на разбитом пианино. Ноты, которые он взял, напомнили все оттенки женского плача — от высокого до самого низкого. По спине невольно пробежал легион мурашек, а волосы на руках вздыбились.

— В одну из тёмных ночей, когда Танба-но-ками отправился в очередной поход, — тем временем продолжал Тадзима. — его жена приказала слугам схватить Сикибу. Юную красавицу избили, долго мучили, а затем привели к колодцу и сбросили вниз. Старики болтают, будто гордая наложница не издала ни звука. Только оказавшись на самом дне, она вместо мольбы о помощи, начала петь. Песню о её любимом. Это лишь сильнее разозлило жену Ясумицу — и она самолично стала высыпать из жаровен горящий уголь в колодец. Но песня прозвучала до самого конца…

Масато перевёл дух и приложился к фляге с чем-то горячительным. Затем отпив немного, громко прокряхтел, будто старец, вскочивший с постели.

— Тело наложницы достали со дна колодца лишь через месяц, — когда муж вернулся. Ходят слухи, оно осталось нетленным. Более того, говорят, что и следов от пыток на нём не обнаружили. Мол, сама смерть пожалела Сикибу и оставила ей былую красоту.

Тадзима в задумчивости выставил клинок в сторону разрушенного форта и стал выводить им восьмёрки.

— Супруга тут же сообщила мужу, что его любимая наложница помутилась рассудком и покончила с собой от горя… — Масато замедлил движения катаной. — Мудрецы говорят, что ложь, которой Верят, всегда облачена в наглость. У неё широко открытые глаза, в которых нет ни намёка на раскаяние и неудобство. Она высится гигантской стеной, об которую правда боится постучать. Но Танба Ясумицу знал эту мудрость и не поверил жене. Напротив, он перевернул весь замок вверх дном и нашёл исполнителей. Слуги рассказали ему всю правду. И в ту же ночь легендарный самурай убил свою жену — пригласил в личные покои и угостил отравленным сакэ. Знающие люди утверждают, будто яд был изготовлен из аконита, который всегда славился своими мучительными последствиями. Вероломная жена умирала долго и находилась в сознании до самого конца. Её страшные крики разносились по замку на многие ри вокруг, а Танба-но-ками сидел рядом и хладнокровно наблюдал, как она умирает.

— А что было потом? — спросил я.

— Он сбросил тело жены в тот самый колодец, после чего приказал верным людям сжечь замок и всех его обитателей. Он обезумел от горя и посчитал, что виноваты Все. — вздрогнув от холода, сказал Тадзима. — Поговаривают, он стоял на этом самом месте, где сейчас стоишь ты. Он держал на руках Сикибу, её шёлковые волосы развевались на ветру. Они оба глядели на пожар мёртвыми глазами и слушали, как крики боли и ужаса разрывают тишину в клочья. Всё, что ему было дорого, сожрало пламя ненависти…

— М-да… — протянул я. — Печальная история.

Тадзима ловко воткнул катану в землю.

— Но после того случая это место проклято. Всякий, кто желал поживиться здесь чем-нибудь, никогда не возвращался обратно. Ты слышишь этот вой? Слышишь эти крики? Это беспокойные души усопших, что жаждут человеческой плоти и отмщения.

— Это всего лишь ветер, Тадзима. — возразил я и сделал уверенный шаг вперед. — Ёкаев не существует. Есть только люди и их безумие.

— Ты же не собираешься здесь остаться? После всего того, что я тебе поведал? — ужаснулся Масато и вновь взялся за клинок.

Я взглянул на руины, окутанные лунным светом. На молочную дымку, в которой блуждали женские силуэты в белых кимоно. Я видел во всей этой гротескной картине призрачное движение, однако точно был уверен, что это всего лишь моё разыгравшееся воображение.

— Это место имеет мощный психологический отпечаток. - проснулась Нейра. — Я просканировала каждый кусочек — здесь нет ничего потустороннего. Только болезненная память и домыслы современников. Помножь их на такую ночь и постоянный туман из-за повышенной влажности — и получишь паническую атаку. Ну, а если случайный зверь выпрыгнет из-за угла — прощай сердце. Отсюда и смертельные исходы для особо впечатлительных…

— Отлично! — мысленно усмехнулся я. — А то мне на миг показалось, что Тадзима прав.

— Д емонов, определённо, не существует. Однако из этого не следует, что некоторые места не могут быть проклятыми. — менторским тоном продолжила джипитишка. — Ведь п роклятие — э то сумма плохих событий. А этот замок видел много крови и боли. Поэтому страх, который он вызывает, абсолютно реален.

— А что тогда происходит со звуками? Почему это так похоже на женские крики?

— Смотрите. — бросила Нейра и на минуту усилила моё зрение.

Пелена тумана чудесным образом рассеялась, а камни разрушенных стен стали прозрачными. Сквозь них яувидел в центре двора злополучный колодец. Нейронка отладила фокус, и я смог разглядеть микротрещины на кладке каменных бортиков. Ветер тонкой иглой проходил сквозь них, создавая жуткий свист. Он, в свою очередь, эхом разбивался о башни и стены, набирал новые ноты. Отсюда и рождалась эта жуткая звуковая иллюзия.

— Кин, ты чего молчишь? — спросил Тадзима.

— Мы заночуем здесь. — спокойно ответил я. — Это идеальное место для того, чтобы переждать бурю.

— Ты в своём уме⁈ — зашипел Масато и направил клинок в мою сторону. — Нам нужно убираться отсюда! Немед…!

— Посмотри на меня! — рявкнул я в ответ. — Я ранен! Долго бегать не смогу. Чудо, что я вообще добрался до этой точки. Мы вымокли в ледяной воде. На улице — зима! Нас схватят и казнят. И вся наша миссия пойдёт лису под хвост. Ты этого хочешь?

— Тогда отдай мне чертежи и письмо. — холодно предложил Тадзима. — Я доставлю всю необходимую информацию Хаттори Ясунаге.

— Ага… Так я тебе и поверил. А вдруг ты засланный казачок из другого клана?

— Ка-за-чок⁈ — Тадзима недоумённо захлопал глазами.

А я воспользовался его замешательством: моя катана молнией выскользнула из ножен и одним хлёстким ударом отправила клинок Масато в полёт. Нечего в меня тыкать этой железякой! Меч приятеля звякнул о камень и покатился с каменистого холма, прямо к проклятому замку Сикибу.

— А-а-а! — зарычал Тадзима, выставляя руки в стороны. — Я убью тебя, Кин Игараси!

— Сначала догони! — оскалился я. И на всех парусах устремился к руинам…

Острый гравий заскользил под перевернутыми варадзи, редкие корешки растений цеплялись за подошву, подворачивая её в обратную сторону. Я старался прыгать с камня на камень, но выходило скверно. Пару раз я грохнулся наземь, больно ударившись локтями. Но Тадзима явно запаздывал: суеверный страх мешал ему пуститься за мной в полную прыть.

Через минуту я уже был внизу, у подножия одинокой горы и обрушенной стены замка.

Я смело шагнул вперёд и молочный туман обнял меня с материнской заботой. Луна и звёзды исчезли в белёсой дымке, а от сырости стало еще холоднее. Кожа покрылась пупырышками, а мозги заледенели. Но я упрямо двигался дальше.

Из белой пелены то и дело выглядывали чёрные силуэты обгоревших строений — этакие мрачные великаны. Массивные стены вокруг сжимали пространство, давили на шею, как рабский хомут. Я шёл по уцелевшей грубой брусчатке, и каждый мой шаг отбивал чёткое эхо — звенящие щелчки метронома. Ветер бесновался в колодце и наигрывал новую симфонию ужаса.

Шикарная атмосфера для хоррора, чтоб её!

Спустя минуту я остановился в центре двора и огляделся. Хотя ни черта не было видно.

— Куда дальше, всезнайка? — спросил я.

— Сюда, — сказала Нейра, и в уголке моего зрения зажглась жёлтая точка. — Там стоит башня на возвышенности. Уверена, там сухо. Подойдёт для ночёвки.

Я быстрым и уверенным шагом направился по указанному направлению. И спустя какое-то время наткнулся на полуразрушенный массивный шпиль. Он возвышался в углу двора, а его стены были сложены из чёрного камня. В одном месте кладка осыпалась, образовав тёмный проход.

Я направился внутрь. Тадзима уже был на территории замка, и я чётко слышал его неуверенные шаги. Он блуждал по моим следам и ругался отборным японским матом. Только шёпотом. Наверное, чтобы Сикибу не услышала.

Мрак внутри башни казался вездесущим. Но джипитишка мгновенно изменила мои зрачки, нарастив светоотражающий слой за сетчаткой, — я смог разглядеть детали. Здесь когда-то была комната для стражников. Стены укладывали из грубых булыжников, что было большой редкостью для зодчества того времени. Сейчас на них висели застаревшие следы копоти. Пол был выстелен слоем толстых досок из японского кипариса. Некоторые из них прогнили и превратились в труху, обнажив куски сырой земли.

Я рухнул у стены и прислонился спиной к прохладному булыжнику. Облегчение накатило тёплой волной. Я чуть не зарычал от удовольствия. Всё тело сковала приятная боль, как после доброй тренировки. Меня зазнобило, а в животе нарос комок напряжения, как после жуткого похмелья… Вот такой вот контраст…

— Вам нужно развести огонь, — беспощадно бросила Нейра. — Температура тела на критических отметках — можно подцепить воспаление лёгких. Лучше снять с себя мокрую одежду и хорошенько просушиться. Иначе через пару дней вы можете не проснуться.

— Ты жестокая и бессердечная тварь. — застонал я от досады. Однако отлепился от стены, сорвал с себя мокрое кимоно и начал собирать обломки дерева. Через несколько минут всё было готово.

Когда огонь весело захрустел в полу, его свет упал на напряжённую фигуру Тадзимы, стоящую в тёмном проходе. Он держал меч наголо, его глаза сверкали безумием, и он точно желал моей смерти…

— Ты! — рявкнул он. — Да я…

— Проходи и устраивайся. — бесцеремонно обрубил его угрозу. — Тут тепло и безопасно.

Тадзима глубоко вдохнул, а затем медленно выпустил воздух из ноздрей. Повторил так несколько раз. А затем отступил от входа и сел рядом со мной. Его катана легла на колени, а лук примостился к стене. Глаза самурая прикипели к темному проёму, силясь разглядеть призрачных тварей. Но всё было тщетно. Сейчас он больше походил на затравленного зверя, чем на гордого воина.

В животе у меня громко заурчало — желудок прирос к позвоночнику и требовал топлива.

Тадзима с пониманием хмыкнул, одной рукой залез в походный мешок и выудил оттуда флягу. Пробка глухо щёлкнула, и самурай протянул мне бутыль. Я поднёс горлышко к носу. Принюхался. Пахнуло тёплым рисом и утренней зарёй, будто солнышко коснулись моих ресниц.

— Пей, — приказал он. — Точно согреешься.

Я сделал большой глоток. Терпкая сладость обняла глотку, как старый халат, в котором удобно сидеть летней ночью у костра. Волна огня покатилась по пищеводу и рухнула на дно, согревая всё тело горячей волной.

Тадзима усмехнулся, затем взял флягу из моих рук и залпом ополовинил тару. Он громко и с удовольствием выдохнул: «Фи-и-и-у!». А потом вытер свои аккуратные усы тыльной стороной ладони.

— Ну, рассказывай, — потребовал я, вглядываясь в языки пламени. — Давно ты работаешь на клан Хаттори? И почему Совет Ига допустил предательство?

Тадзима поднёс палец к губам и укоризненно взглянул на меня:

— Говори потише! — прошипел он. — Вдруг ёкаи услышат?

Я хищно усмехнулся:

— Нет здесь никого. Так что вещай смело.

Самурай чуть помедлил, заозирался по сторонам и обреченно прошептал:

— Я служу Хаттори Ясунаге уже много лет. С того самого дня, как он благосклонно простил меня. Это случилось после моего поражения — я командовал отрядом из десяти человек, но мы угодили в засаду. Только я один и выжил. И мне было невыносимо стыдно. Я хотел совершить сэппуку. Однако Ясунага-сама запретил мне это сделать. «Ты нужен мне, Тадзима. — сказал он. — Ты должен сделать выводы и служить дальше.» И до сей поры я верный человек клана Хаттори…

— Звучит как трогательная история преданности, — иронично заметил я.

— Это история долга, — возмутился он. — На всём нашем гигантском острове ты не найдёшь свободного человека! Каждый кому-то да служит. И Хаттори Ясунага — один из достойнейших господ. Мне с ним повезло.

— Ну, прямо верный пёс… — фыркнул я.

Тадзима вонзил в меня ледяной взгляд. От былого испуга не осталось и следа.

— Осторожнее, Кин. Я ведь могу и обидеться.

— Прости, — я примирительно поднял ладони вверх. — Просто последние дни выдались напряжёнными.

Масато кивнул, принимая извинения, и снова сделал глоток сакэ.

— Держись клана Хаттори — и будешь жив, — сказал он. — Ясунага умеет быть благодарным. И никто во всей долине не печётся об Ига так, как мой господин. Заруби себе на носу — никогда не иди против этого человека. Если осмелишься, у нас с тобой будет реальный поединок, а не те тренировочные танцы, что мы с тобой устроили в Танимуре.

— Приму к сведению, — холодно ответил я. — Но что насчёт предателей? Вряд ли Ёсио действовал в одиночку. Наверняка, ему помогали из Совета.

Тадзима помрачнел. Ветер породил в колодце новый жуткий крик. Самурай вздрогнул, крепче сжал флягу в руке, но заставил себя продолжить:

— С предателями всё как обычно… — философским тоном сказал Тадзима. — Их везде хватает в наше время. Ты прибыл в Хигаясиму недавно и успел познакомиться только с главами основных кланов в Ига. Но помимо Хаттори, Фудзибаяси и Момоти здесь наберется еще с полсотни громких фамилий. Каждый держит нос по ветру и ищет выгоду для себя и своего семейства. И нередко выгоду они находят за пределами долины. Ода Набунага явно намерен собрать всю Японию под своим стягом. У него достаточно воли и богатств, чтобы переманить на свою сторону любого малодушного человека…

— И что? Уже бывали прецеденты?

— Бывали… — горько усмехнулся Тадзима. — Но это не значит, что в нашем случае виноваты представители основных кланов. Я в это не верю. Каждый из них готов отдать жизнь за эти земли. Они уже много раз доказывали это. И они очень ценят свою свободу. Они вряд ли захотят почувствовать золотой ошейник на своей холке. И я их понимаю. Я сам дзи-самурай и имею место в совете. У меня большая деревня и плодородные земли. И я просто так это никому не отдам. Нужно выискивать союзников Ёсио по нижней кромке: среди обедневших семейств, которые ищут шанс возвыситься…

Я провёл рукой по своему кимоно, что висело на стене. Там по-прежнему хранились чертежи форта и письмо.

— Для меня все эти интриги теперь личное. Я хочу, чтобы за Кэнскэ отомстили, — твердо сказал я. — Паренёк был молод и невинен. А Ёсио зарезал его, как свинью на базаре… Ударил в спину.

Тадзима поднял веки и взглянул на меня с каким-то родственным уважением.

— Странный ты, Кин. Сам ещё зелёный, а о других говоришь, как закалённый мастер меча. Но не беспокойся. В любом случае, Хаттори этого так не оставит. Виновных найдут и накажут.

— Очень хочется в это верить… Что думаешь о чертежах и письме?

— Ничего. — Тадзима нахмурился. — Думать — не моя забота. Знаю лишь, что Нобунага намерен стереть Ига с лица земли, и у него для этого есть все средства. Но Ясунага-сама разберётся и не допустит этого. Он у нас гений по части стратегии.

— Понятно.

Я в задумчивости уставился на огонь. В его пляске мне почему-то померещилась будущая война. Я гнал от себя эти недобрые мысли, как богач — прокаженного. В прошлой жизни я навоевался досыта, поэтому в этой мне остро хотелось мира. Но что я имел в итоге? Мой меч уже нашинковал кучу людей. Я убивал без сожалений и раздумий. Точно говорят: горбатого могила исправит… Только вот мне это не помогло, — я воскрес. Неужели мне не удастся урвать клочок земли и дожить спокойно до старости? Неужели опять придётся идти по горам трупов?

— Хаттори Хандзо, он же Массанари… — царапнула разум Нейра, выводя меня из раздумий. — Он — сын Ясунаги. И сейчас служит Токугаве Иэясу, который по совместительству является союзником Нобунаги. Не может ли это в будущем вызвать раскол в Совете Ига? Спроси…

А ведь верно… Тут всё так запутано…

— Я слышал о легендарном Хаттори Масанари, — как бы невзначай сказал я. — Он ведь сын Ясунаги? Правда? И служит Токугаве. Мне это кажется немного странным, Тадзима.

Масато бросил на меня холодный, испытующий взгляд. А затем надолго приклеился к фляге. Делал маленькие глотки, зараза. Тянул время, чтобы всё, как следует, обдумать.

— Всё очень сложно. — спустя долгую паузу наконец сказал он. — Более известные и амбициозные из нас, дзи-самураев, конечно же, покидают Ига и отправляются туда, где льётся кровь, дабы возвыситься и обрести богатство. Ясунага считает своего сына мощным политическим активом. Ведь Масанари имеет ценность для Токугавы. А Набунага пока не нападает, потому что не хочет ссоры с Иэясу, ведь он его выгодный союзник, а не вассал… Но всё идёт к тому, что Набунага, рано или поздно, станет очень могущественным. И тогда нам потребуется всё влияние, которое мы сможем заполучить за границами Долины…

— Хм… Тонко. — заметил я.

— Как и всё здесь… Как и сама жизнь. — согласился Тадзима.

Костерок подавился какой-то сухой палкой, затем выплюнул сноп искр и затрещал с прежним ритмом, рассыпая вокруг мрачные тени.

Я окончательно расслабился и зевнул. Усталость и сакэ переплелись в моей крови в единую спираль. Веки отяжелели, и я понял, что начинаю проваливаться в перины сна.

— Отдыхай. — сказал Тадзима, напряженно вглядываясь в сторону выхода. — Я посторожу. Всё равно не смогу уснуть.

— Благодарю.

Я послушно закрыл глаза и полетел в благословенную пустоту. Целебный сон обнял меня бархатными крыльями, а абсолютная тьма подарила мне свой нежный поцелуй…

* * *

Но счастье длилось недолго. Я почувствовал, как небытие рвётся от могучей воли. Зрачки резанула полоска света, и меня беспардонно выдернули из объятий сна. Оказывается, джипитишка решила переместить меня в наш Дворец Духа.

Я стоял на огромном каменном выступе, ветер ласково трепал мои волосы, а внизу стелилась зелёная и сочная долина, испещренная артериями голубых рек. Горы, как начищенные до блеска алмазы, сверкали своими белоснежными шапками. Солнце стояло высоко в зените и щедро поливало мир нежным, убаюкивающим теплом.

Рядом со мной стоял гобан с незавершенной партией в го. Прямо на доске покоилась небольшая глиняная чашка с дымящимся, ароматным чаем… Птицы парили в небе и весело щебетали, наигрывая добрую трель, полную надежды.

Лепота…

— Пока твоё тело отдыхает, я считаю, что иные тренировки должны продолжаться. — мой двойник материализовался из воздуха и изящным движением руки поправил своё чёрное кимоно. Его нефритовые глаза сверкали зелеными, всеведущими звёздами.

— Хм… — задумался я на мгновение. — А почему бы и нет? Здесь ведь не бывает усталости!

Я выставил руку в сторону — и спустя мгновение ощутил, как в ладони появился боккэн.

Двойник натурально, но очень тонко улыбнулся: в его руке материализовалась бива из красного дерева.

— Запомни, Кин Игараси! Истинный самурай не просто машина для убийства. Это воины с многовековой культурой… Они поэты! Они певцы! И они во всём великолепны!

— Мы будем учиться музыке? — скептически спросил я.

Двойник многозначительно взглянул в мою сторону — и провёл рукой по струнам…

p.s. Отдельная благодарность Викингу! Его вера в меня, как в писателя, и мощная поддержка помогают мне не сворачивать с намеченного пути. Аригато! Аригато! Аригато!