«Я постиг, что Путь Самурая — это смерть. В ситуации „или–или“ без колебаний выбирай смерть. Это нетрудно. Исполнись решимости и действуй» — из «Хагакурэ» Ямамото Цунэтомо

Я схватил первый попавшийся камень и метнул его в лицо Ёсио.

«Снаряд» громко рассек переносицу, будто кто-то раздавил рыхлое яблоко на оперной сцене: кровь брызнула во все стороны — одна капля даже села на мою щёку.

Предатель отшатнулся, прижимая ладони к лицу… Как банально…

— Не вмешивайся, — мысленно зарычал я. — Я сам прикончу ублюдка. Слышишь? САМ.

— Принято. — недовольно пробурчала Нейра в голове. — Но! Я а ктивирую вспомогательные протоколы. Выброс адреналина — 0.3 миллиграмма. Норадреналин — 0.5. Кортизол — повышение на двести процентов. Сужение периферических сосудов для перенаправления крови к мышцам. Рана на предплечье — блокировка болевых сигналов по С-волокнам. Гликоген в печени — мобилизация. Вы получите три минуты пиковой эффективности. Затем — неизбежный спад. Не тратьте время впустую….

Мир вспыхнул полотном Дали…

Краски стали ярче — даже в этой серой, дождливой предрассветной мгле, когда небо смешалось с землёй, я видел каждую трещинку на камнях, каждый лист папоротника, каждую каплю, застывшую на ножнах моего меча, — они висели там, как маленькие хрустальные луны, готовые сорваться при первом же движении. Звуки заострились — я слышал, как бьётся сердце Ёсио, как кровь стучит в его висках, как дождь несет какой-то отчаянный бред, который способны разобрать только мёртвые да горные духи. Запахи кувалдой врезались в ноздри — железо, пот, и смрад свежей крови Кэнскэ, которая всё ещё дымилась на камнях в двух шагах от меня.

Нейра открыла клапаны — выпустила всё, что было заперто в глубине моего тела, все те резервы, которые эволюция запрятала на чёрный день, на ту самую минуту, когда жизнь висит на волоске. И теперь моя кровь горела, как печь, мышцы напряглись, наполнились силой, и я почувствовал, как каждая клетка моего тела кричит одно-единственное слово: «УБИТЬ-УБИТЬ-УБИТЬ».

Меч ласточкой нырнул в ладонь.

Сталь блеснула в тусклом свете звезд, как чешуя гадюки. Я шагнул вперёд, не давая Ёсио опомниться, и рубанул с плеча, целя в шею.

Ублюдок отскочил в самый последний момент: отшатнулся, как кошка, на которую чуть не наступили. Его сандалии скользнули по мокрым камням, едва не отправив его на землю. Кровь заливала ему лицо, смешивалась с дождём — он вытирал её рукавом, но она всё текла и текла.

Так тебе и надо, сволочь…

Однако его замешательство длилось секунду. Глаза блеснули расчетливой злостью, и он в миг собрался…

— Быстрый, — прохрипел он. — Только вот быстрых я убивал десятками, мальчишка. Десятками!

Он сжал окровавленную рукоять ножа и швырнул клинок одним отточенным движением — лезвие полетело, взрезая пелену дождя, как маленькая злая комета.

Я отбил эту дрянь катаной.

Дзинькнуло, будто струна лопнула на биве. Нож отлетел в сторону, ударился о камень, высек сноп искр — они на мгновенье вспыхнули оранжевым и погасли в дождевой пелене, не успев даже согреть воздух вокруг.

Но этой секунды Ёсио хватило сполна, чтобы достать меч. Клинок сверкнул длинным росчерком стали, и на простой железной цубе мелькнул выцветший герб: две перекрещённые молнии под сосной. Должно быть, это был какой-то очередной старый род, забытый бесконечными войнами и растворившийся в пыли веков…

— Слышал, ты одолел Тадзиму, — проговорил ублюдок, облизывая разбитые губы. — Но Тадзима — слабак. Он уже забыл, как пахнет настоящий бой. А я… я гораздо искуснее, синеглазый. И сейчас ты это узнаешь.

Он сделал мягкий шаг вперёд — будто кошка перед рывком к добыче. Его клинок описал в воздухе молниеносный росчерк — такой же быстрый и яркий…

Я едва успел подставить блок.

Клинки встретились двумя молниями — в небесах громыхнуло… Ёсио не был сильнее меня… В конце концов, он был старше, и годы уже взяли своё, оставив на его теле шрамы и старые травмы. Но весом он вкладывался знатно… В каждое движение он вложил десятилетия практики: каждую схватку, из которой он вышел живым; каждого человека, которого отправил в могилу.

Его меч скользнул по моему, высекая искры, и я почувствовал, как вибрация отдаётся в плече — будто я ударил в храмовый колокол…

— Я убью тебя… — прошептал он. — И сообщу людям Нобунаги, что Совет в Ига слишком много стал себе позволять. Я получу богатые земли. Имя и почёт! Всё, чего ты никогда не получишь, мальчишка. Всё, о чём ты даже мечтать не смел.

Мы кружили по расселине, как два голодных зверя, загнанные в одну клетку. Наши клинки встречались снова и снова — искры гасли в дождевой пелене, а где-то на периферии слуха уже доносились голоса преследователей.

— Слышишь? — Ёсио усмехнулся, уклоняясь от моего выпада. Его меч скользнул по моему клинку, и он сделал шаг назад, разрывая дистанцию, давая себе передышку. — Они уже идут. И скоро будут здесь. Твоя смерть близка, синеглазый. Очень близка!

В опровержение я нанёс серию коротких, рубящих ударов, вынудив гада отступить к стене расселины, к тому месту, где камни опасно нависали над головой… Я ненароком понадеялся, что один из них грохнется ему на темечко. Но ублюдок отпарировал все мои атаки и отошел в сторону — мне оставалось только усилить натиск.

— Хорош. — выдохнул он, отбивая очередной удар. В его глазах мелькнуло нелепое и высокомерное сожаление. — Лучше, чем я думал. Гораздо лучше…

— Заткнись и сражайся, урод! — рявкнул я.

Ёсио не понравились мои слова, но он послушался — лишь зарычал низко и бросился в атаку.

Теперь он не экономил силы. Он рубил и рубил, не оставляя мне времени на контратаку, и его меч свистел в воздухе, как сотня голодных ос, как ветер в бамбуковой роще перед тайфуном. Я отступал, отступал и снова отступал — чувствуя, как каменная стена приближается к моей спине…

Он вас теснит, — тревожно прозвучал голос капитана-очевидности. — Уходите в сторону. Сейчас же!

Я резко шагнул вправо, пропуская его удар мимо себя. Клинок вонзился в камень, и Ёсио на мгновение потерял равновесие…

Мой меч вспорол воздух и вошёл ему в плечо. Лезвие скрежетнуло о ключицу, и я почувствовал немое удовлетворение, будто был маньяком со стажем.

Ублюдок закричал от ярости и унижения. От того, что какой-то мальчишка посмел его ранить.

— Ты… — прошипел он гневно. — Ты заплатишь за это! Я тебя в землю закопаю, синеглазый. Своими же руками!

Он отступил, поднял меч одной рукой и перестроился, приспосабливаясь к ране, и меня пробрало от того, как спокойно этот покалеченный ублюдок адаптируется. Мы снова сошлись, и бой превратился в вязкую, медленную возню — как драка двух пьяных мясников в грязи, только вместо ножей у нас были мечи, и каждый удар отдавал тупой болью в костях. Мы оба текли: он из плеча, я из руки, из мелких порезов, которые саднили, но которых я даже не замечал. Никто не хотел умирать здесь, под этим холодным дождём.

Он наседал, и я отступал, пропуская его удары, впитывая ритм его дыхания, его шагов, его сбивчивого пульса. Он был хорош — чёрт возьми, он был очень хорош, — но я уже прочитал его. Он уставал. Не так, как я, но достаточно, чтобы начать повторяться: тот же замах, та же подсечка, та же ложная выдержка перед решающим ударом. Я ждал. Стиснул зубы и ждал.

Когда его меч пошёл в очередной рубящий, я шагнул вперёд, в слепое пятно между замахом и ударом. Его глаза расширились — он не ожидал, что я полезу на смерть, — и в ту долю секунды, пока его мозг переваривал неожиданность, моя правая нога уже летела в его бедро. Удар пришёлся, как кувалдой по сырому мясу… Нога подогнулась, и он рухнул на колени.

Я мгновенно шагнул к нему за спину — там, где оставалась только смуглая шея, с бьющейся жилкой. Мой меч описал дугу и прошел между позвонками. Кровь брызнула на мою руку красным кипятком. Голова отвалилась с мокрым чмоком, перекатилась по камням и застыла, глядя в небо остекленевшими глазами. Тело постояло на коленях пару секунд, будто вспоминая, что надо упасть, и рухнуло лицом в лужу.

— Хорошо сработано! — похвалила джипитишка. — Время — две минуты сорок три секунды. Но я бы управилась за полминуты.

— Не выёживайся…

Я взглянул на тело Кэнскэ.

Парень лежал на боку, и его глаза были открыты. В них застыло удивление — такое же, как у того парня из банды Кикка-ити, которого я убил в первый раз, когда Нейра взяла надо мной контроль. Та же пустота.

Мы шли вместе три дня. Три дня по горным тропам, под дождём и в тумане, деля хлеб и сушёное мясо, деля тишину и редкие разговоры..

А теперь он лежал здесь, в луже собственной крови, и я ничего не мог сделать.

Потому что я был слишком медленным. Потому что не заметил, как Ёсио достал нож. Потому что доверился тем, кому доверять не следовало.

— Ты прости… — прошептал я, обращаясь к мёртвому. — Но я хотя бы отомстил за тебя. Надеюсь, мне это зачтется…

Я наклонился и вытер меч о кимоно обезглавленного ублюдка. Письмо и чертежи находились у него за пазухой, свёрнутые в трубку и перевязанные тонкой верёвкой. Я сунул их обратно, туда, где они лежали раньше, — поближе к сердцу, чтобы не потерять.

Подошёл к краю расселины.

Внизу, в долине, горели факелы — десятки маленьких огней двигались между деревьями, как блуждающие духи. Люди бегали, собаки лаяли, и голоса командиров перекрывали шум дождя.

— Нам нужно идти, — сказала Нейра. Они слишком близко. Если не уйдём сейчас — окружат.

Я бросил последний взгляд на тело Кэнскэи рванул вниз по склону, туда, где за стволами сосен уже угадывался рассвет. Пока я бежал, пелена дождя окончательно развеялась, и наступило холодное утро.

Спустя полчаса такой гонки в боку закололо, а легкие порывались сбежать через глотку… Но я не сбавлял темп — мне нужен был запас…

Шум воды нарастал с каждым шагом, ноги скользили по мокрой траве, а ветки хлестали по лицу. Поэтому обрыв возник внезапно — камни под ногами оборвались, и я увидел внизу, метрах в пятнадцати, бурлящую чёрную воду, усеянную белыми клочьями пены. Не успел затормозить. Только и хватило сил, чтобы оттолкнуться под углом, подальше от торчащих из воды валунов.

Полет показался вечностью. Ветер дёргал за волосы, сердце ухнуло куда-то в живот, а перед глазами мелькнуло холодное и равнодушное небо, затянутое рваными тучами.

Вода встретила ударом, от которого заложило уши и потемнело в глазах. Ледяная, как сама смерть. Она впилась в каждую царапину, каждую ссадину, выжала воздух из лёгких. Я ушёл в глубину с головой, закрутился в потоке, потерял направление. Потом нога зацепилась за что-то твёрдое. Боль вспыхнула в лодыжке и ударила вверх, до самого позвоночника.

Я закричал, выпуская пузыри воздуха. Затем сжал челюсти, чтобы не захлебнуться, и заработал здоровой рукой, выбираясь на поверхность. Многострадальные продолжали гореть. Вода вокруг окрасилась в розовый — это из раны на предплечье снова хлынула кровь.

Выбрался я уже далеко от места прыжка, на каменистой отмели. Холод пробирал до костей.

— Нужно уходить дальше в горы. Преследователи не рискнут забираться далеко от замка — у них нет проводников да и территория эта — нейтральная. Ваш маршрут: на северо-восток. Там есть старые пещеры.

— Веди, — прохрипел я.

Нейра зажгла в уголке зрения полупрозрачную стрелку, и я двинулся дальше.

Каждый шаг отдавался в лодыжке тупой, пульсирующей болью. Я чувствовал, как сустав распухал, как теснил промокшую ткань штанины. Левая рука висела плетью — повязка пропиталась кровью и теперь не столько останавливала кровотечение, сколько притягивала к ране грязь и мелкий мусор.

— У вас приличная кровопотеря. Не критический уровень, но вы слабеете. Нужно найти укрытие и обработать рану. В противном случае возможен сепсис через 18–24 часа.

— И где я тебе возьму антисептик в этом лесу?

— Мочевина. Она стерильна. Или хвоя — в ней есть природные фитонциды. Я подскажу, когда остановимся.

— Ты серьёзно предлагаешь мне… — я не договорил. Потому что понял: да, серьёзно. В этом мире, где даже чистая вода — роскошь, приходится использовать то, что есть. Нейра права.

Я шёл ещё несколько часов. Ноги двигались на автомате, сознание плыло, но Нейра не давала мне упасть — посылала короткие импульсы в двигательные центры, заставляя мышцы сокращаться даже тогда, когда они уже отказывались слушаться.

— Через двести метров — скальный выступ. Под ним должно быть углубление.

Я свернул туда. Выступ оказался неглубокой пещерой — скорее, широкой трещиной в скале, прикрытой сверху нависающим козырьком. Внутри было сухо, пахло грибами, но больше всего меня порадовал хворост, который тут кто-то, по счастливому стечению обстоятельств, оставил.

Я помочился на рану, чувствуя себя придурком… Затем рухнул на землю, прислонившись спиной к холодному, шершавому камню. Одежда промокла насквозь, зубы отбивали громкую дробь, пальцы онемели, и теперь каждое движение требовало всё больше усилий.

— Нужно развести огонь. Температура вашего тела — 35.2 градуса. Это переохлаждение. Ещё час — и начнётся гипотермия.

— Знаю… — проворчал я. Губы не слушались, слова выходили невнятными. — Но руки не слушаются.

— Я помогу. Возьмите кресало.

Я нашарил кресало дрожащими пальцами, выронил, снова поднял. Нейра взяла управление на себя: искры посыпались на трут, и через минуту маленькое пламя лизнуло сухие ветки.

Огонь разгорался, потрескивал, выхватывал из полумрака стены пещеры, покрытые налётом копоти. Тепло поползло по телу, и меня начало клонить в сон…

— Нейра… — прошептал я. — Дай мне поспать несколько часов.

— Хорошо. Я разбужу, если что-то пойдёт не так. А пока займусь вашим организмом…

Я прикрыл веки и с большим удовольствием провалился в темноту.

Сон был беспокойным и каким-то рваным. Добрыня смотрел на меня с укором. Акира что-то говорил, но слов я не разобрал. А потом всё исчезло, потому что Нейра бахнула в уши, и я услышал рычание.

Открыл глаза…

Огонь превратился в горстку пепла, за пределами пещеры было темно — луна спряталась за тучи, и даже звёзды не проглядывали сквозь плотную пелену.

Но повсюду мелькали жёлтые огоньки.

Они парили в темноте на высоте моей груди, неподвижные, немигающие. Потом ещё два — чуть ниже, левее. И ещё. И ещё. Шесть пар. Шесть зверей.

— Обнаружена стая волков. Canis lupus hodophilax — японский волк. Шесть особей. Вожак — крупный самец, весом около тридцати килограммов. Охотятся стаей. Ваше состояние — критическое. Шансы на выживание — 12%.

— Спасибо, что подбодрила, — язвительно проворчал я, хватаясь за меч.

— К сожалению, человеческое тело слабо, а я все силы бросила на ваше исцеление… Не смогла заметить угрозу вовремя…

— Халтурщица…

Клинок вышел из ножен с тихим, зловещим звуком — металл царапнул дерево, и этот звук в тишине показался оглушительным.

Я попытался встать, но нога не слушалась — лодыжка распухла ещё сильнее, и любое движение отдавалось острой, режущей болью.

Волки не торопились. Они сидели у входа и смотрели. Ждали. Чувствовали, что добыча ранена и не опасна. Зачем рисковать, если можно просто подождать, пока жертва сама упадёт?

Вожак шагнул вперёд. Я разглядел его — серую, свалявшуюся шерсть, подпалины на боках, длинные клыки, блестевшие в свете сияющей луны. Его пасть приоткрылась, и я увидел розовое нёбо и капли слюны, повисшие на клыках.

— Они начнут атаку, когда поймут, что вы не представляете угрозы. Демонстрируйте агрессию. Кричите. Размахивайте мечом. Волки боятся того, чего не понимают.

— Ты хочешь, чтобы я заорал на волков?

— Да. Это повысит шансы на 5–7%.

Я усмехнулся и заорал, затем взмахнул мечом: лезвие сверкнуло, и волки отступили на шаг. Вожак оскалился, обнажив клыки, но не бросился.

— Хорошо. Продолжайте. Не замолкайте. Пока вы кричите — вы живы.

Я кричал, как идиот. Кричал до хрипоты, до боли в связках, до тех пор, пока голос не сорвался на шёпот. Меч в моей руке дрожал, но я держал его направленным на стаю.

Но волки не торопились драпать. Они ждали, когда я угомонюсь и меч выпадет из моих пальцев.

И я точно знал: это скоро случится…

Я взглянул на жёлтые глаза в темноте и невольно рассмеялся.

«Вот так? Серьёзно? После всего — погибнуть в пещере, сожранным волками? После жизни в горах, после предательства, после того, как я погиб в той, прошлой жизни, чтобы начать новую?»

— Да вы издеваетесь⁈ — заорал я в последний раз. Голос сорвался, превратился в хрип. — ДА ВЫ, МАТЬ ВАШУ, ИЗДЕВАЕТЕСЬ⁈

Эхо разнесло мой крик по ущелью.

И в тот же миг снаружи раздался свист.

Тонкий, пронзительный — как ветер, разрезающий бамбук. Я узнал этот звук. Стрела.

Вожак взвизгнул и рухнул на землю, прижатый к камням длинным оперённым древком. Стрела вошла ему под лопатку, пробила лёгкое — он ещё попытался встать, но ноги подкосились, и он забился в агонии, оставляя на камнях тёмные пятна крови.

Остальные волки шарахнулись, зарычали, заметались. Из темноты вылетел второй свист — и второй зверь упал, поджав лапы.

А потом из мрака шагнул человек.

В одной руке он держал лук, в другой — зажжённый факел. Его лицо скрывала тень, но я узнал эту походку — тяжёлую, уверенную, с лёгкой хромотой на левую ногу.

— Объект идентифицирован: Тадзима Масато. Вероятность враждебных намерений — 7%.

Человек подошёл ближе, бросил факел в центр стаи. Волки отскочили, зарычали, но огонь перекрыл вход в пещеру, и они, не выдержав, растворились в темноте так же внезапно, как и появились.

Тадзима наклонился, поднял факел и шагнул внутрь.

Я смотрел на него, сжимая меч. Рука дрожала.

— Ты громкий, Кин Игараси… — сказал он с усмешкой. — Я услышал твой крик за пол-ри. Хорошо, что ты не замолчал раньше.

Он опустился на корточки рядом со мной, вытащил из-за пояса флягу, протянул.

— На вот. Выпей.

Я взял флягу. Вода была холодной, но не ледяной — он держал её за пазухой, у тела. Сделал глоток, потом другой. Вода обожгла горло, но принесла облегчение.

— Ты… — прохрипел я. — Ты следил за мной?

Тадзима хищно оскалился…

— Хаттори-сама подозревал Ёсио уже несколько месяцев. У него были свои люди, свои сведения. Когда Фудзибаяси предложил тебя в качестве воришки, Хаттори понял: это шанс. Если Ёсио предатель — он выдаст себя на этой миссии. Если нет — ты просто принесёшь чертежи.

Он заново разжег костёр, подкинул несколько веток из связки хвороста. Огонь взметнулся, осветил его лицо — усталое, с глубокими тенями под глазами, с морщинами, которые стали глубже, чем я запомнил.

— Я шёл в двух часах позади, — продолжил он. — Держал дистанцию, чтобы не спугнуть. Когда ты ушёл в замок, я ждал у подножия. Потом услышал шум, лай… и понял, что что-то пошло не так.

— Как ты нашел меня здесь?

— Пошёл на звук. — он дёрнул подбородком в сторону выхода. — Да и несколькими часами ранее я нашёл твои следы у водопада. Думал, ты утонул. Но потом увидел, что след тянется в эту сторону.

— Я так заметен?

— Увы…

Тадзима усмехнулся, поправил повязку на моей руке — я даже не заметил, как он начал её менять. Пальцы у него были грубыми, но работал он аккуратно, затягивая узлы так, чтобы не передавить, но и не ослабить.

— Волки просто оказались рядом, — сказал он. — Они не удача и не неудача. Они — звери. А ты — человек, который умеет орать громче, чем они рычат.

Он затянул узел потуже.

— Теперь слушай. Чертежи и письмо при тебе?

— Да. — Я машинально коснулся груди, где за пазухой лежал свёрток.

— Хорошо. Хаттори-сама ждёт их. И ждёт тебя. Он хочет услышать всё своими ушами. Ёсио был не один — это точно. В Совете есть кто-то ещё. Может, сам Момоти. Может, его люди. Хаттори должен знать, кому доверять.

— А если это сам Хаттори? — спросил я, глядя в глаза Тадзиме.

Он недобро посмотрел в ответ.

— Если бы это был Хаттори, ты был бы уже мёртв, Кин Игараси…