«Разрушение любого государства начинается именно с разрушения его музыки» . — Конфуций (551 — 479 до н.э.)

Мудрецы говорят, что жизнь без песни была бы ошибкой. Иные толкуют о странных музыкальных энергиях и вибрациях мира, что постоянно пронизывают своими шёлковыми нитями душу человека. Мол, всё поёт, дрожит и соприкасается. Так что никто не умрёт без последнего аккорда…

Красивая философия. Точная, как ход атомных часов.

Однако…Всё «Прекрасное» успело утомить моё сердце… Ведь, как ни крути, а быть пленником собственного сновидения не входило в мои планы. Особенно, если сон растягивается на целый год.

Это как питаться любимым блюдом каждый день. На завтрак, обед и ужин… Это как жить с красивой женщиной под одной крышей и никогда не ссориться…

Приестся…Опостылит…Надоест…

И от былой любви не останется и следа: захочется чего-то нового. Захочется покинуть зону комфорта, — возьмёшь рогатину и отправишься в густой, тёмный лес, чтобы в равной схватке свалить зверя и отведать его жёсткого полусырого мяса… Потому что от этого сумасбродного действия будешь чувствовать себя живее. Настоящим!

Собственно, именно поэтому уже через месяц я возненавидел собственный Дворец Духа.

Этот иллюзорный мир в моей голове, как и всегда, был слишком безупречным. Настолько, что зудела кожа. Будто я десять раз принял душ с жёсткой мочалкой.

Идеальные водопады гремели вдали и трудолюбиво возводили совершенные радуги в низовьях гор. Их сапфировые потоки щедро наполняли голубые реки, которые, в свою очередь, искрились золотой пенкой на солнце. Возле идеально отполированного гобана всегда стояли две чашки «раку». В них дымился идеальный чай. Насыщенный, с богатым древесным оттенком. Небо всегда было либо очень лунным и звездным, либо синим, как полировочный слой топаза. Куда ни плюнь, всюду — лепота! Ни комарика. Ни мошки.

— И надолго мы здесь? — хмуро спросил я двойника. Внизу расстилалась великая долина. Она казалась мне жирной, зелёной кашицей — такой же сочной и яркой, как и реклама дорогого тура. — Меня там уже, возможно, вовсю нарезают на суши, а я тут с тобой музыкой занимаюсь.

Мой аватар сидел на гигантском валуне и невозмутимо потягивал чай из чугунной пиалы «тэцубин». При этом он одной рукой умудрялся наигрывать на биве незамысловатую мелодию — этакий японский Цезарь с маской Моцарта. Его изумрудные глаза были полуприкрыты от наслаждения, а на губах сверкала паскудная улыбка, которую в последнее время мне очень хотелось вбить ему в глотку.

— Прошло всего несколько дней… — прервавшись, сказал он текучим голосом — будто кто-то ударил по струнам сямисэна. — Ты ещё не освоил музыкальное искусство и не создал собственный стиль. Это требует много времени. Ты бежишь за сомнительными целями, Кин Игараси… Забыв о том, что для истинного самурая важен только сам Путь.

— Путь без цели — всё равно что блуждание во тьме. — парировал я. — Любому судну нужен маяк на горизонте. А я хочу вернуться в Хигаясиму. Да побыстрее. У них там Нобуро на крючке.

— Твои маяки очень зыбкие. Да и любая цель — это лишь алчная заявка на амбицию. — двойник включил менторский тон. — Путь же… это Честь с большой буквы. Ты запутался и часто противоречишь сам себе. Ты постоянно споришь со мной, хотя я часто даю полезные советы. Мы застряли в самой кровавой эпохе Японии, а ты пытаешься остаться гуманистом, несмотря на то, что в прошлой жизни воевал, убивал и побеждал. Почему вдруг возник такой разворот на 180 градусов? Почему ты отказался от своего Пути воина?

— Ты мне решил сеанс психоанализа провести или вновь хочешь взять власть надо мной? — выгнул я дугой бровь и потянулся за воображаемым клинком.

— Нет. Мой господин — это ты. Это даже больше не обсуждается. Как скажешь, так и будет. Я просто силюсь разобраться в иррациональной природе человека, а заодно — просветить перед тобой дорогу в тысячи ри. Успешную дорогу, должен заметить…

— Я больше не желаю успеха. — рубанул я. — Всё моё прошлое было посвящено «достигаторству» — и что осталось? Ни-че-го. Ни дочери, ни сына, ни жены. Даже — друзей… Я впахивал, как проклятый, а жизнь промелькнула мимо осколочной гранатой. Хочу быть свободным и счастливым. — Оскалился я. — Хочу заваривать чай поутру в каком-нибудь живописном месте, хочу делить время с теми, кто мне дорог. Хочу наслаждаться каждым пейзажем и каждой птичьей трелью в этом мире. Господь дал мне второй шанс. Поэтому я хочу прожить иначе. Вот такой вот «зыбкий» маячок у меня нарисовался.

— Лучшие мечты — это несбыточные мечты. — задумчиво бросил мой аватар и взглянул нефритовыми глазами на небо. — Только такие и способны прорасти в Путь.

— Ты на что это намекаешь?

— На то, что у тебя ни-че-го не получится. — передразнил двойник. — В уравнении Сэнгоку просто не существует переменных «Мир» и «Свобода». Более того, свободы вообще не существует. Ты будешь вынужден сражаться за эти ценности. Поэтому прольётся море крови.

— Это мы ещё посмотрим. — возразил я. — Говорят, дипломатия может творить чудеса.

— Если только она подкреплена силой. — аватар многозначительно тренькнул струну на биве.

— Давай возвращай меня обратно. — окончательно разозлившись, процедил я сквозь зубы. — Надоело мне с тобой философские диспуты разводить.

Двойник медленно и глубоко вздохнул, будто собирался погрузиться в медитацию, и аккуратно поставил чашку на камень. Затем отложил биву в сторону и одним изящным движением поднялся с места. Он талой водой перетёк в мою сторону — настолько его действия казались совершенными. Каждый шорох его чёрного кимоно, каждый шаг… Рождали будничную мелодию бытия.

— Я, конечно, могу тебя вернуть обратно, но ты должен кое-что знать. — сказал двойник. — На самом деле, пока ты здесь находился, в реальности прошло всего лишь три минуты. Поэтому для тебя это уникальная возможность стать лучше. — Он щёлкнул пальцами, и над долиной загорелось гигантское голографическое табло. На нём отчётливо светились зелёные символы: 362 дня,2 часа,47 минут. — Ровно столько у нас осталось на освоение новых навыков. Безусловно, ты можешь плюнуть на всё это. Просто очнёшься в замке Сикибу, на холодном кипарисовом полу, с раненой рукой — такой же, как и раньше — неизменённый, неполный, окружённый врагами… Ты начнёшь действовать впопыхах и, возможно, погибнешь. А здесь… — он провёл ладонью по воздуху, обводя взглядом совершенный пейзаж, — Здесь тебя будет ждать сон длиною в год, который очень многое тебе даст.

— Хм… Это шантаж и подкуп одновременно? — иронично спросил я. Перспектива остаться тут на целый год меня совершенно не радовала.

— Считай, как хочешь. — спокойно ответил аватар. — Но дело в том, что я постоянно бодрствую, Кин… Собираю и коплю ресурсы… За шесть месяцев скрупулёзной работы мне, наконец, удалось создать это «эпическое сновидение». Хипэрониридзуму — по-японски. Или, проще говоря, «Путь Долгого Сна». Я погружаю тебя в состояние глубокой комы, но твоё сознание продолжает эффективную работу в замедленном течении времени. Ты, наверняка, знаешь о случаях, когда люди входили в подобный транс из-за серьезных травм. Их разумы создавали полноценные иллюзии, и «счастливчики» проживали целые жизни в своих грёзах. Более того, навыки, приобретённые в симуляции, сохранялись с ними и в реальности, после пробуждения. Иными словами, пока твоё тело будет отдыхать, твой дух сможет пройти через сюгё-аскезу. Я подготовил отличный план тренировок. Ты проснёшься в замке совершенно иным человеком. Однако, если ты хочешь отказаться, я больше не буду тебя переубеждать. Но имей ввиду: следующая такая попытка будет возможна только через полгода. Да и то, если всё будет гладко.

— Точно подкуп. — резюмировал я, но в глубине души заинтересовался. — Что за программа тренировок?

Двойник едва заметно улыбнулся, будто уже одержал победу в нерешаемом споре, и бросил на меня лукавый взгляд.

— Здесь ты узнаешь, каково это — держать в руках настоящую катану, выкованную по всем правилам школы Бидзэн. Здесь ты услышишь, как запоёт бива в твоих пальцах — не просто инструмент, а голос древних сказаний. Ты окончательно поймёшь, что такое Нито-рю — танец двух клинков, которым владел твой учитель. Ты научишься стрелять из аркебузы. Ты станешь мастером, который сможет чувствовать подлинный иай — дух меча.

Прагматик во мне присвистнул от предвкушения. Положа руку на сердце, я не мог не признать выгоду от такого предложения. В конце концов, знания и навыки — это та валюта, которая никогда не обесценивается. А в этой эпохе мне бы очень пригодились новые способности. Чтобы защитить Нобуро и собственные убеждения, чтобы отстоять свободу, мне нужна будет сила. И этот год станет отличной инвестицией. Я ничего не теряю.

— Красиво стелешь… Так уж и быть. По рукам! — в сердцах бросил я, чувствуя, как продаю душу дьяволу. — Я останусь. Но только если в реальности пройдёт всего лишь одна ночь! И даже не пытайся меня обмануть!

— Я — часть тебя, — мягко улыбнулся мой аватар. — А лгать себе — контрпродуктивно. Я лишь могу отсюда показать тебе твой настоящий потенциал… Это закон Дзэн — не искать истину вовне, а находить её внутри.

Он щёлкнул пальцами, и исполинское табло в небе испарилось, как туман под полуденным солнцем.

— Что ж, тогда приступим немедленно. — я демонстративно хрустнул пальцами.

Двойник указал рукой себе за спину — там, на камне, покоилась бива. Шёлковые струны были натянуты до предела, а колковый блок играл на солнце полированным деревом. Объёмный корпус был инкрустирован перламутровой крошкой, которая мастерски изображала цветущую сакуру. Дорогой и изящный инструмент…

— Сегодня мы продолжим занятия музыкой. — двойник вновь вернул себе менторский тон. — Ведь без песни в сердце мы всего лишь проходящие тени в этом бурлящем потоке жизни. За каждым взмахом клинка должна скрываться мелодия духа.Ты постигнешь бумбу рё:до — путь, разветвляющийся на множество дорог: искусство, науку и физическое превосходство. Но все эти тропки будут вести к одному — к цельности твоего бытия. — Он на миг задумался и сверкнул нефритовыми глазами. — Истинный воин никогда не наслаждается смертью: он приносит её, как подаяние или возмездие. Рука, опускающая клинок на шею врага, должна быть твёрдой, но и милосердной. Мастер, в отличие от жестокого рубаки, всегда обрывает чью-ту жизнь с великим сожалением, он отдаёт должное несовершенству этого мира. Только так тебе покорится моно-но аварэ — грустная и тоскливая прелесть всего сущего, что пронизывают эту эпоху.

— Мне это подходит.

Двойник кивнул и взмахнул рукой. Бива, подчиняясь его воле, оторвалась от валуна и ласточкой устремилась ко мне.

Я принял инструмент со странным трепетом: где-то в глубине души я уже чувствовал, что мы с ним породнимся. Нагретое солнцем дерево коснулось моих ладоней, будто шерсть любимой кошки. Мои пальцы неуверенно дотронулись до струн. И в ответ послышался раздражающий звук — словно красивая танцовщица взвизгнула, возмутившись грубости своего партнёра.

В груди растеклось пятно невесомой досады.

— Всё получится. — прочитал мои мысли аватар. — Просто почувствуй этот инструмент. В конце концов, это ведь не только доска и струны, а истинная котодама — голос богов и твоего сердца. Будь нежнее…

Я исподлобья взглянул на него, но промолчал. С этого мига и началось моё полноценное обучение.

Первые недели прошелестели, как страницы из романа Лавкрафта — мучительно и болезненно. Подушечки пальцев кровоточили от постоянных ударов по струнам — плектр намеренно был выведен из уроков. Нейра сказала, что настоящий мастер должен уметь обходиться без подобных костылей. Поэтому я стирал кожу на руках в мясо — благо, симуляция была абсолютно реалистична и позволяла насладиться всей гаммой острых ощущений. Напряжение высасывало из глаз все силы — они слезились, как от ведра с репчатым луком. А в голове стоял неприятный шум, как у гипертоника со стажем… Мой аватар не давал мне покоя ни на секунду. Он нацепил на лицо маску строгого наставника из монастыря Энряку-дзи и не желал её снимать. Был в образе, чтоб его…

— Опять фальшивишь… — бесстрастно говорил он, кивая на биву в моих руках. — Музыка должна течь единым и неторопливым потоком. А у тебя она скачет бодрым галопом. Представь, что ты поймал мотылька — пережмёшь, и он умрёт. Слишком ослабишь хватку — улетит. Это принцип тю:до — абсолютного равновесия.

Я сжимал зубы и делал очередные попытки. Каждый час, каждый миг… Покуда пальцы не поймали нужное состояние, а струны не стали продолжением моей воли.

Сразу после освоения этого навыка, аватар принялся обучать меня более сложным техникам. Например, сорибаси — изгиб нот таким образом, чтобы звук обретал парящую плавность, как утренняя дымка в горах. Или хаяси — стремительный ритмический такт, передающий тяжёлый бег кавалерии. Не забывали мы и пройогёку — это была практика тихой и мечтательной мелодии, которая могла бы воплотиться в лунное пятно на поверхности пруда. Я старательно закреплял в памяти нужные позиции. Кагэ-но-тэ была одной из моих любимых. «Тень руки» — так обозвал её мой двойник. Пальцы ласточками парят над струнами, словно над водой, едва касаясь их, создавая при этом небесную мелодию рассвета.

Поэтому не мудрено, что музыка расцвела во мне белым лотосом. Я понял, что бива — это зеркало моей души. Каждая струна — это эмоция, рождённая в жерле моего сердца. А каждый аккорд — это моё истинное «Я», обретшее идеальную форму.

— Ты не сможешь быть настоящим самураем, если не будешь знать своего нового прошлого. — спустя пару месяцев сказал мне двойник. К этому моменту мои пальцы достаточно огрубели, а мастерство в музыке перешагнуло на новую ступень. — Определенную часть я тебе, конечно, уже рассказывал, но это далеко не всё. Путь без памяти обречён на неудачу.

Так мы приступили к урокам истории. Нейра во всех деталях поведала мне о пожаре в Киото и о том, как война Онин расколола Японию и породила настоящий хаос. Фактически, наступила феодальная раздробленность. В её горячем котле кодекс Бусидо перековывался в нечто монолитное и основательное. Позже это свод правил приобрёл нотки неоконфуцианства и окончательно закрепился в сердцах Острова. Но то было потом… А в эти тёмные времена он работал без лишнего эстетического лоска. Ибо каждый день для любого воина мог стать последним. Сэнгоку был щедр на горести и кровопролитие, как и на громкие предательства…

Нейра также напомнила мне о ключевых личностях Сэнгоку. Это помогало ощутить себя в потоке истории и найти мощные преимущества на будущее.

Токугава Иэясу обладал невероятной проницательностью и схожим терпением. Он умудрился пережить всех личных врагов и взять власть в свои руки. Подобных ему стоило остерегаться в первую очередь. Уэсуги Кэнсин и Такэда Сингэн вели долгую вражду между собой, но уважали друг друга больше, чем собственных друзей. Это считалось истинным проявлением чести.

По мере наших бесед с Нейрой, в моей голове распускалось искусно сотканное полотно эпохи. По своей природе, оно было достаточно сложным и кровавым, но, в целом, — удивительно красивым в своих отдельных рисунках.

Я вдруг понял, что быть Кем-то в эти времена… быть истинным самураем — это уже в какой — то степени подвиг. При выборе господина или клана, ты всегда лишался права на(такой нужный мне) нейтралитет. Ты автоматически получал целый клубок врагов и союзников. Последних, кстати, могло и не быть вовсе. Такой путь гарантировал тебе в верные попутчики Костлявую. Истинное следование бусидо, по определению, являлось искусством жить на грани. И было в этом что-то романтическое и одновременно — роковое…

— Не будем забывать о поэзии… — сказал мне двойник, когда мы перестали изучать исторические периоды Японии. — Ты не сможешь влиться в местное высшее общество, если не будешь уметь складывать слова.

И аватар принялся учить меня основам рэнга. Это было что-то вроде коллективного фристайла, когда каждый участник добавляет свою строчку, пытаясь сохранить и углубить суть прошлых виршей. Я также узнал, что каждая поэтическая форма имеет свой особенный почерк. Например, в хайку было всего семнадцать слогов, но даже в таком минимализме могла уместиться целая вселенная. Танка всегда строился на 31-ом слоге, где каждый являлся тонким кусочком богатой мозаики.

«Сочла кукушка… Мгновения летних дней… И улетела» — Морио Таскэ.

Я крутил эти строчки в голове и поражался их необъятному смыслу. Наверное, в этом и крылась суть Японии — они могли видеть красоту в обыденности и понимали, что истинное совершенство всегда сокрыто в простых вещах нашей жизни.

Я изучал иероглифы — сотни, тысячи. Нейра терпеливо объясняла значение каждого, его историю, его душу. Я узнал, что иероглиф «воин» состоит из двух частей: «меч» и «человек». Что «любовь» пишется как «сердце», оказавшееся в плену. Что «путь» — это просто «дорога», по которой идёшь. Я учился каллиграфии — сёдо, проводя кистью по бумаге, чувствуя, как тушь ложится на волокна, создавая линии, которые являлись отдельным видом искусства.

Всё это было красиво. Всё это было удивительно. Но я чувствовал, что чего-то не хватает. Чего-то, что лежит за пределами слов и знаний.

— Я вижу, что ты втянулся… И больше не хочешь быть отдельным винтиком в этой истории… — сказал двойник однажды, когда я сидел на краю выступа и смотрел на закат. — Ты хочешь быть кем-то большим. Но чтобы стать этим «большим», нужно пройти через огонь, через боль, через потерю. Знания — это только начало. Ты должен почувствовать их. Ты должен пройти через сюгё — аскезу, которая оставляет шрамы на душе.

Я кивнул, прекрасно осознавая эту аксиому… Любые изменения всегда приходили только с потом и кровью… Но в этом сне я чувствовал себя оторванным от реальности. Мне нужен был вкус. Запах. Прикосновение. Что-то, что доказывало бы, что я ещё жив. А то так и свихнуться было недолго…

Двойник словно прочитал мои мысли. Он щёлкнул пальцами, и рядом с нами появился низкий деревянный стол — тэндай. На нём стояла чашка с дымящимся зелёным чаем маття, тарелка с умэбоси и несколько кусочков мисо-сиру.

— Ешь, — великодушно бросил он. — Ты должен привыкнуть к этому вкусу. В реальности тебе придётся часто жить на такой еде.

Я взял палочки и накинулся на эти простецкие блюда. Умэбоси был кислым, солёным и сладким одновременно. Чай разливался по горлу тёплой горькостью, насыщенной древесным и земляным умами, которое ещё долго оставалось на губах после трапезы.

— Ты, наверняка, сделал это специально, — сказал я с набитым ртом. — Ты знал, что мне опостылело жить в этом сне без обычных человеческих потребностей.

Двойник улыбнулся своей загадочной улыбкой.

— Я — это ты. Конечно, я знал. Это и есть кокоро — сердце вещей, их внутренняя суть.

Прошло полгода без сна… Здесь, во Дворце Духа, я не спал — я просто обучался, и обучение не прекращалось ни на минуту. Мои дни и ночи были заполнены практикой, как у монаха, проходящего кэссэй — сто дней аскезы.

— Теперь — Нито-рю, — сказал двойник, когда мы стояли на поляне, залитой лунным светом. — Искусство двух мечей. Твой учитель Нобуру владел этим искусством, но так и не передал его тебе в полной мере. Я сделаю это.

Он протянул мне два боккэна, отполированных до бархатистого блеска. Я взял их, чувствуя, как знакомое тепло разливается по ладоням.

— Два меча — это не просто два клинка, — объяснял двойник, вставая в стойку камаэ. — Это два потока мысли. Два сердца, бьющихся в унисон.

Он показал мне основные ката: содзин — атака двумя клинками одновременно вверх и вниз; кагэно-ити — «тень и свет», когда один меч защищает, а второй наносит удар; хига-но-нори — «полёт в огне», где я кружился, как лист, и оба клинка описывали смертоносные дуги.

Мы начали тренироваться. Я сражался с голографическими противниками — сначала с одним, потом с двумя, потом с четырьмя. Каждый бой был похож на танец, медленный и красивый. Мои клинки описывали в воздухе круги, восьмёрки, спирали. Я учился чувствовать ритм боя, его дыхание, его музыку — хики-но-кокоро, сердце движения.

— Хорошо, — сказал двойник после одного из поединков, когда я стоял посреди пяти поверженных голограмм, тяжело дыша. — Теперь ты понимаешь иай — мгновенное обнажение меча, когда удар и выхват происходят в одном движении. Но это только начало. Настоящее мастерство приходит, когда ты перестаёшь думать о клинке и становишься им.

Он протянул мне чашку с чаем — горьким, терпким, с лёгким привкусом дыма. Я сделал глоток и почувствовал, как усталость отступает, как мышцы наполняются новой силой.

— Теперь — оружие, — сказал он. — Ты должен уметь не только пользоваться им, но и создавать его. И не только мечи. Ты должен научиться стрелять из тэппо — аркебузы, которую португальцы привезли на остров Танэгасима.

Он привёл меня в кузницу — идеальную кузницу, где каждый инструмент был на своём месте, где огонь горел ровно и жарко, как в татара — традиционной японской плавильной печи.

— Катана — это душа воина. Я думаю, ты понял в это в полной мере. — сказал двойник, показывая мне рукоятку цука. — В каждом клинке живёт хамон — волнистая линия закалки, которая рассказывает историю его рождения. Ты должен научиться читать эту историю и создавать её. Чтобы даже Дзюбэй обзавидовался…

Я взял в руки молот тэцуи и начал ковать. Сначала грубо, неуклюже, сбивая ритм, оставляя на металле следы моей неумелости. Но со временем мои движения стали точными. Я научился различать цвета раскалённой стали: ака-гэн — вишнёво-красный, когда металл готов к закалке; ки-гэн — жёлто-золотой, когда он перегрет; ай-гэн — синеватый, когда он уже остывает. Я научился создавать хамон, используя глиняную обмазку цуюри, чтобы сталь закалялась неравномерно, создавая ту самую волнистую линию, которая делает клинок неповторимым.

— Теперь аркебуза, — деловито бросил двойник, когда я закончил ковать свой первый клинок. — Тебе необходимо научиться не только стрелять, но и чинить, и даже создавать её с нуля.

Он показал мне устройство тэппо: ствол из кованого железа, дзандзо — замок с кремнём и полкой для пороха, яку-ко — деревянное ложе, выточенное из ореха. Я узнал, что порох смешивают в пропорции «семь-пять-три» — селитра, сера, уголь, и что это соотношение даёт самый мощный выхлоп. Я научился заряжать: сначала порох — каяку, затем пулю — тама, затем пыж — удзэ, чтобы порох не высыпался.

Я стрелял снова и снова, пока моя рука не запомнила этот ритуал на уровне мышечной памяти. Я мог бы собрать аркебузу с закрытыми глазами, как дети собирают кубики в детстве. Я знал, как чистить ствол, как менять кремень, как подгонять прицельную планку.

— Это всё… — я неопределённо взмахнул рукой, когда мы закончили тренировку. — Очень интересно… Но утомительно. Я ведь не собираюсь становиться кузнецом или артиллеристом.

Двойник улыбнулся, и в его нефритовых глазах мелькнула искра мудрости.

— Я хочу, чтобы ты выжил. Ведь мы с тобой в одной лодке. А чтобы выжить, нужно уметь всё. Даже то, что кажется бесполезным. Кто знает — может быть, однажды твоя жизнь будет зависеть от того, сможешь ли ты починить сломавшуюся аркебузу или выковать новый клинок. В эпохе Сэнгоку каждое знание — это кокоро, сердце, которое может спасти тебя от смерти.

Но в один из дней — я не знал, какой именно, потому что время здесь текло иначе, как вода в горном потоке, — двойник пришёл ко мне с серьёзным лицом. Он был бледнее обычного, и в его нефритовых глазах горела тревога.

— Я должен тебе кое-что сказать, — произнёс он, опускаясь на камень рядом со мной. — То, что тебе, возможно, не понравится. Это о гэнкай — границах возможного.

Я отложил биву, предчувствуя неладное… Что бы ни сказал двойник — это было важно.

— Говори.

Он бросил на меня нехороший взгляд. Обычно, так врачи смотрят на пациента с необратимой болезнью.

— Всё, чему ты научился здесь… — начал он медленно, подбирая слова. — Когда ты вернёшься в реальность, большая часть этих навыков срежется. Ты, конечно, станешь лучше, но не таким, как здесь.

— Насколько именно? — спросил я.

— Где-то на сорок процентов, — сказал он тихо. — Ты будешь играть на биве, но не так виртуозно, как здесь. Ты будешь владеть двумя клинками, но не так идеально. Ты будешь знать, как создать оружие, но твои руки ещё должны будут привыкнуть к настоящей, физической работе. Это закон гэнкай — каждое действие в реальности требует усилия, которого нет в этом сне.

А я уж понадеялся на эту вундервафлю… Но так даже интереснее. Хотя некая обида всё же засела в душе.

— Тогда зачем всё это? Зачем я тратил время, если результат будет таким скромным? Зачем мне было изучать хамон, если я не смогу повторить его в реальности?

Двойник всё также мягко улыбнулся:

— Потому что даже срезанный навык — это больше, чем отсутствие навыка. Ты вырастешь. Ты станешь сильнее. Ты сможешь делать то, чего не мог раньше. И это, Кин Игараси, — важнее, чем совершенство. Это и есть кэнкю — постоянное самосовершенствование, путь, который не имеет конца.

Он коснулся моего плеча.

— Кроме того, я уже запланировал для тебя ещё одно «эпическое сновидение». Но оно возможно только через шесть месяцев в реальной жизни — и только если ты не вляпаешься в очередную смертельную передрягу. Так что постарайся не умереть до того времени, как настоящий самурай, который помнит, что смерть — это не конец, а переход.

Я усмехнулся.

— Хорошо. Но ты сказал, что я вырасту. Насколько именно?

Двойник задумался, будто перебирал в памяти тысячи вариантов ответа.

— Сейчас ты можешь сражаться с четырьмя грозными мастреами, — сказал он. — В реальности это будет два, максимум три. Но это больше, чем было до нашего обучения, верно? Сейчас ты можешь наладить аркебузу, но в реальности на это уйдёт в два раза больше времени. Это всё равно делает тебя полезным, Кин. Очень полезным. Ты станешь тем, кого называют ёдзё — тем, кто может выполнить задачу даже с ограниченными ресурсами.

Я кивнул, чувствуя, как в груди разрастается смесь гордости и смирения.

И не заметил, как пролетел оставшийся год. Я стоял на каменном выступе, глядя на долину, расстилающуюся внизу. Зелень стала гуще, реки — голубее, а закатное солнце светило ещё ярче, чем в первый день.

Где-то там, внизу, среди гор и лесов, лежала настоящая Япония. Настоящая, живая, со своей болью и красотой. Я мог бы вернуться туда. Мог бы дышать воздухом, пахнущим соснами и дымом. Мог бы слышать голоса живых людей, а не это цифровое эхо.

Но я поймал себя на мысли, что не хочу уходить… Это место окончательно стало моим домом. Моим дзаммэй — состоянием ясности, которое я обрёл после многих месяцев практики.

— Последний день, — сказал двойник, подходя ко мне. Он держал в руках две чашки чая — дымящегося, ароматного, с лёгкой горчинкой, заваренного по всем правилам тяною — чайной церемонии. — Ты выучил всё, что я мог тебе дать за это время. Музыку. Поэзию. Историю. Бой. Ковку.

— Что? Устроишь экзамены? — спросил я, принимая чашку. Мои пальцы коснулись тёплой керамики, и я почувствовал, как тепло разливается по ладоням.

Лицо двойника осталось бесстрастным.

— Всего один. — поправил он и указал на табло, которое висело над долиной, — до пробуждения осталось семь часов двадцать одна минута. — Ты решил, какую песню хочешь сочинить? Какую историю ты хочешь рассказать?

Я сделал глоток чая и посмотрел на цифры.

— Пожалуй, да, — сказал я. — Но я не знаю, как это сделать с помощью бивы и японской поэзии. Ты говорил, что в искусстве нет ограничений, но я чувствую, что мои руки не умеют говорить на этом языке. Я знаю хайку, я знаю рэнга, но как соединить их с европейским ритмом?

Двойник присел рядом со мной на камень, скрестив ноги в позу дзадзэн.

— Ты ошибаешься, — сказал он. — Ты знаешь этот язык. Ты просто забыл, как им пользоваться. Музыка — это не про технику. Это про чувства. Если ты сможешь донести до струн то, что у тебя в сердце, — они заговорят. Не важно, японская это бива или португальская гитара. Всё просто. Это ведь кокоро-но-ото — звук сердца.

Он протянул мне инструмент. Красное дерево блеснуло в лучах закатного солнца, и я взял его, ощутив привычное тепло в ладонях.

— Представь Нобуро, — сказал двойник. — Вспомни его лицо. Его голос. Его историю. Я чувствую, что ты хочешь рассказать именно о нём. Сделай это так, как умеешь только ты. Вспомни о-но-дзи — принцип истинности, который он тебе завещал.

Я закрыл глаза. И в этот момент я увидел его — старого самурая, сидящего у костра в горах. Его морщинистое лицо, освещённое пламенем. Его руки, покрытые шрамами. Его глаза, в которых горела тихая, неугасимая боль. Я увидел его посох, его конса с кольцами, которые звенели при каждом шаге.

Я увидел Саюри. Её улыбку, похожую на лепесток сакуры, упавший на воду. Её глаза, в которых отражался весь мир. Увидел, как она умирает в его руках. Как он хоронит её и своего сына. Как он бродит по горам, гонимый горем, и находит приют у водопадов.

Я почувствовал его боль. Его одиночество. Его отчаянную попытку сохранить человеческое в себе, даже когда мир пытался раздавить его своей жестокостью.

Мои пальцы коснулись струн.

И полилась музыка.

Я не знал, откуда она пришла. Она текла сквозь меня, как вода сквозь пористый грунт — легко, естественно, неизбежно. Я не управлял ею. Я просто отпустил её и позволил ей звучать так, как она хотела.

Сначала тихо, почти шёпотом. Одиночество. Первая нота — как первый шаг в пустоту. Вторая — как вздох. Третья — как слёзы, которые ещё не пролились. Я использовал технику кагэ-но-тэ, чтобы звук был призрачным, как туман над озером.

Потом — смех. Я вспомнил, как Нобуро смеялся, когда я впервые попытался медитировать под водопадом. Как он подшучивал надо мной, когда я спотыкался на утренней пробежке. Как он учил меня слушать тишину между ударами сердца. Переход к хаяси — быстрому, игривому ритму, который передавал его озорной дух.

Музыка становилась громче. Ярче. Она переливалась, как свет на воде, играла, как ветер в бамбуковых рощах. Я перешёл на сорибаси, изгибая ноты, придавая им плавность и глубину.

И я начал петь.

'Красный шёлк струится в дымке,

Блеск клинков и твёрдый взгляд

Чёрных глаз прозрачней льдинки.

Нито-рю — железный яд.

Самурай с горячим сердцем,

С головой прохладней льдов.

Схоронил жену, младенца…

Но скрестил мечи в любовь!'

Я вложил в каждое слово всю свою тоску, всю свою благодарность, всю свою любовь к этому старику, который стал мне отцом.

'Судьбы ползают, взлетают,

Ищут смысл в капле чая…

Кто не видит, те растают…

В злом сакэ немой печали.

Между сталью и улыбкой,

Между смехом и тоской

Самурай берет от зыбкой

Жизни весь ее покрой.'

Я использовал приёмы йогёку, чтобы передать мечтательность его мировоззрения.

'Было много в жизни госи

Смертных битв, кровавых дней.

Время с ветром память носит

На плечах своих теней.

Осушив глаза до капли,

Самурай забыл про меч.

Лишь боккэн да мирность цапли

Он в себе оставил течь…'

Струны дрожали в такт моим словам, и я чувствовал, как каждая нота отзывается в моей душе. Они были моно-но-варэ — печальной прелестью вещей, которую я наконец осознал.

'Презираем, опозорен…

Он лишён Сэппуку прав.

Доживает беспризорник

Свой печальнейший обман…

Но горит на горизонте

В розах алая заря —

Пятьдесят штормов на фронте:

Дух Сэнгоку в свете дня!'

Последний аккорд замер в воздухе, повис на мгновение, а потом растаял, как утренняя дымка над голубым озером. Я опустил биву, чувствуя, как руки дрожат, а сердце колотится где-то в глотке.

Вокруг было тихо. Луна стояла высоко, полная, огромная, заливая долину серебряным светом. Звёзды горели на небе, как маленькие алмазы, и их свет отражался в слезах на моих щеках.

Двойник сидел рядом. Его нефритовые глаза были влажными, что само по себе являлось подозрительным фактом…

— Прекрасная песня, Кин, — вдруг резюмировал он. — Пусть я в твоих глазах обыкновенная джипитишка, но мне кажется, я начинаю понимать, что такое душа. Нобуро для меня — это вы, люди… Мои несовершенные создатели, с вечным кокоро в сердце…

Я поднял взгляд на двойника.

Он с тихой печалью улыбнулся.

Затем коснулся пальцем моего лба — мягко, почти невесомо. Я почувствовал, как по моему телу пробегает электрический ток, как мир начинает расплываться, таять и исчезать.

— Время вышло, — сказал он. — Пора возвращаться в реальность.

Мир схлопнулся, как мыльный пузырь, оставив после себя только тишину и свет.

А затем я открыл глаза…