«Если пребывать в покое и сосредоточиться на одной вещи, можно достичь всего».

— Ямамото Цунэтомо, «Хагакурэ»

Рассвет яркой бабочкой скользнул по векам, щекоткой прошелся по ресницам и заполз в разум, прогнав сонную негу.

Я потянулся, зыркнул в потолок — тени, подернутые солнечной пылью, шевелились, как золотые рыбки в аквариуме.

Огонь в очаге погас ещё в полночь, но я не стал его снова разжигать. Я хотел, чтобы тёплая ночь поменялась местами с холодным утром. Чтобы этот контраст на рассвете ударил по мне легким морозцем, чтобы сразу привел в чувство и напомнил, что дорога уже светлеет за порогом…

Я протер глаза и стал собираться. Рядом на циновке лежал кусок застывшего моря — моё тёмно-синее кимоно. Неторопливо окунулся в него, туго затянул пояс: катана прицепилась, как репейник.

Когда вышел во двор, Нобуру уже вовсю колдовал над грубым столиком: он постукивал глиняными чашками, что-то растирал на деревянной доске, что-то напевал под нос…

— Садись. — бросил он, даже не обернувшись.

Я послушно сел напротив. Старик молча пододвинул чашку. Чай оказался студеным, как воды Дзи-но-О в самый лютый месяц. Я отпил — и вместо привычной горечи на языке замерла терпкость каштанового мёда с кисло-сладким послевкусием диких ягод.

— Что-то новенькое… — сказал я.

— Горячий согревает тело. — Нобуру с улыбкой взглянул на чашку в моих руках. — А холодный бодрит и настраивает на рабочий лад. Я подумал, сегодня это будет кстати…

— Кхм… Зябко… — вздрогнул я, сделав последний глоток. — Мне не по душе холодные напитки в такую пору… Но вынужден признаться, это, действительно, бодрит.

— А то! — старик улыбнулся еще шире и задумчиво посмотрел на небо. — Я мог бы рассказать тебе одну занимательную притчу о холодном чае… Но, к сожалению, тебе пора, Кин. Тебя уже ждут.

Я мельком отметил, как пальцы учителя коснулись края стола в поисках опоры. Видно, последние неспокойные дни сильно на нем сказывались… Тело не переставало напоминать, что оно старше духа. И тут можно было только посочувствовать. Но мне не хотелось оскорблять старого самурая открытой жалостью.

Поэтому мы молча вышли со двора и отправились в путь.

Солнце уже вскарабкалось на восточный гребень: его свет стекал по склонам длинными золотыми языками, он прикасался к крышам домов, освещал небольшие палисадники, жёлтым шёлком струился по улицам Хигаясимы. На небе не было ни облачка — только на западе держалась тающая луна да последняя звезда теплилась рядом: будто угольки, в которых всё ещё дышало тепло угасшей ночи.

Дома внизу казались чёрными пятнами, вжавшимися в скалы. Ни одного огонька. Только тени да ветерок с севера, что приносил с собой запах редкого в этих краях снега.

Узкая и сутулая спина Нобуро маячила впереди, а я размышлял о том, сколько дорог он прошёл. Сколько раз он провожал близких людей? Сколько раз встречал их? И сколько раз провожал, чтобы не встретить…

Ворота Хигасиямы были распахнуты настежь.

Два стражника стояли по бокам, их копья-яри торчали вверх чёрными спицами. Они с интересом покосились на нас, но до разговора дело не дошло. Гаргульи оставались гаргульями…

Пройдя ещё немного вперед, мы остановились.

Нобуру обернулся ко мне. В рассветном свете его лицо блеснуло сталью клинка, что видел множество битв, но так и не нашел покоя в ножнах. Морщины змеились, как зазубрины на лезвии, а глаза походили на два пятна старой полировки, в которых ещё угадывался зеркальный блеск.

На миг крючковатые пальцы старика сжали ткань моего кимоно, затем он похлопал меня по плечам и отступил на шаг, — будто сам Тарас Бульба провожал Остапа на войну…

— Дальше ты сам… — сказал он. — Люди Фудзибаяси уже ждут тебя.

— Не переживай, Нобуро. Я обязательно вернусь.

— Я помолюсь духам гор за твой успех.

— Не сомневаюсь. — с этими словами я повернулся и шагнул на тропу.

Никогда не любил долгих прощаний. Да и в себе ни капельки не сомневался…

Проводников я заметил у подножия холма, когда утро уже утвердилось в горах и свет потерял свою розовую нежность.

Две фигуры стояли на тропе, обратившись ко мне спиной, и казались частью этих гор — такими же неподвижными, такими же чуждыми спешке. Я ещё только различал их силуэты, а они уже знали, что я здесь.

Я шёл, не ускоряя шага. Ветер дул с севера, и я чувствовал запах дыма от их одежды, запах старой кожи и древесного масла, которым пропитаны луки. Люди, которые живут в горах, пахнут иначе, чем те, кто живёт в долинах. В их запахе нет земли. Только камень и ветер.

Когда между нами осталось пять шагов, я представился:

— Кин Игараси.

Старший из двоих кивнул. Ему не было и пятидесяти, но жизнь в горах сделала его лицо жёстким, как старый ремень — ни морщин, ни складок, только сухая, обветренная кожа. Цепкие темные глаза смотрели на меня с настороженностью, но на лице играла фальшивая улыбка.

— Я — Ёсио, — сказал он, коснувшись своей груди. Затем указал на второго: — А это Кэнскэ. Фудзибаяси-сама просил нас проводить тебя.

Голос у него имел низкую и неприятную хрипотцу, будто связки его горла были сплетены из сыромятной кожи и не рассчитаны на громкие слова.

— Ещё он сказал, что ты дерзкий и быстрый. — добавил Ёсио и придирчиво оглядел меня. — Надеюсь, ты быстрее, чем кажешься.

Я холодно встретил его взгляд.

— У нас тут смотрины? Или как?

Ёсио усмехнулся.

— Точно дерзкий…

Кэнскэ стоял чуть позади. Он был моложе — гибкий, поджарый, с глазами, которые всё время двигались, не задерживаясь ни на чём дольше мига. За спиной у него висел короткий лук. Он то и дело прикасался к нему, будто в любой момент готовился выстрелить…

В его взгляде было что-то от зверя, который ещё не решил, опасен ли стоящий перед ним человек.

— Проводники, — прошептала Нейра. — Ёсио — старший, опыт работы в горах — более двадцати лет. Кэнскэ — следопыт, специалист по дистанционному бою. Уровень доверия к вам — минимальный. Они проверяют вас. Не форсируйте контакт.

Ёсио развернулся и пошёл вперёд, даже не оглянувшись, чтобы проверить, иду ли я следом. Кэнскэ пропустил меня мимо себя и двинулся сзади, замыкая нашу короткую цепочку.

Тропа уходила вниз, в ущелье, где солнечный свет ещё не пробился сквозь кроны. Воздух здесь был плотным, влажным, и каждый шаг отдавался эхом от каменных стен.

— Сколько тебе лет? — спросил Ёсио, не оборачиваясь.

— Около двадцати. — пожал я плечами. — Но по ощущениям мне все сорок…

— Откуда ты? — он перешагнул через упавший ствол.

— Спустился с гор…

— С каких таких гор? У нас в Японии их тут много.

— С тех, где живёт Нобуру. — не желая особо откровенничать, бросил я.

Ёсио хмыкнул.

— Это старый монах научил тебя ходить?

— Если ты думаешь, что Нобуро воспитывал меня с пеленок, то ты глубоко заблуждаешься, Ёсио.

— Да я не про ноги. — он остановился, пропуская меня вперёд на узком участке тропы. — Я про то, как ступать, чтобы земля не слышала. Как дышать, чтобы ветер не нёс твой запах. Как смотреть, чтобы лес не помнил твоего взгляда.

Я прошёл мимо него, чувствуя, как он оценивает каждый мой шаг.

— Да ты поэт… — заметил я. — Старик многому меня научил, а чему именно — рассказывать не буду.

— Ясно… Не хочешь — как хочешь…

К полудню мы вышли к ручью. Он шумел в тени скал, пряча чёрную глубину, и затихал на солнце, где его воды растекались серебряными пятнами по камням. Ёсио остановился у плоского валуна:

— Думаю, это отличное место для привала.

Кэнскэ тут же куда-то испарился — только что стоял за спиной, и вот его нет, только ветер шевелил ветками там, где он только что был.

Я уселся на нагретый камень, а Ёсио принялся разводить костёр. Через минуту пламя уже лизало тонкие прутья, и над ручьём потянулся тонкий дымок. Он пах кедром и уходящим годом — сухими листьями, последними ягодами, инеем на утренней траве, ещё не успевшим толком растаять.

Он достал из мешка горсть риса, бросил в котелок, залил водой, поставил на огонь. Зёрна лежали на дне плотно, присыпанные белой мутью, — им предстояло разбухнуть, впитать тепло, стать едой. Ёсио смотрел на них, как смотрят на посев, которому предстоит взойти.

— Сколько ты живёшь в Ига? — поинтересовался я.

— Всю жизнь. — Он помешивал рис, не глядя на меня. — Мой отец был проводником. Отец Кэнскэ — тоже. Мы оба знаем эти тропы, как свои пять пальцев.

— И много людей вы провели по этим дорогам?

Ёсио поднял голову. В его глазах мелькнула какая-то странная тяжесть.

— Много. — Он вернулся к рису. — Некоторые даже вернулись живыми.

Кэнскэ появился из-за валуна так же тихо, как и ушёл. В руке он держал трёх кроликов. Шерсть на спинах зверьков была тёмно-бурой, а брюшки — светлыми. Две стрелы торчали из тушек, третья, видимо, прошла насквозь или попала в голову — крови было мало, только у ртов тянулась тонкими полосками.

— В верховьях напоролся на них, — сказал он, опуская добычу на землю. — Вышли на водопой. Трёх успел взять, пока остальные не ускакали в норы.

Ёсио взял кроликов, взвесил на руке.

— Жирные… У нас будет пир.

Он протянул одного мне.

— Умеешь свежевать?

Я кивнул и достал нож. Кролик ещё не остыл: шёрстка лежала по руке, мягкая, как теплая вода в тихой заводи. Я взял тушку за задние лапы, натянул шкуру, сделал надрез, и дальше руки пошли сами, повторяя то, что въелось в них за месяцы у костров Нобуру: потянуть, подрезать, потянуть снова, чтобы шкура сошла чулком, не порвавшись, не оставив на мясе ни клочка. Кровь выступила только на сгибах… Но это было неминуемо.

Кэнскэ тем временем внимательно наблюдал за мной.

— Чисто сработано, — сказал он. — Где учился?

— Всё там же… У Нобуро.

— Он многому тебя научил.

— Ага…

Ёсио тем временем разделал двух остальных кроликов — быстро, экономно, без единого лишнего движения. Шкуры он свернул и убрал в мешок — пойдёт на рукавицы или на подкладку, не пропадать же добру. Мясо нарезал кусками, нанизал на прутья, пристроил над огнём.

Жир зашипел, закапал на угли, и запах жареного мяса смешался с ароматом риса и дыма. Спустя несколько минут Ёсио снял котелок с огня, разлил рис по трём плошкам.

— Ты слышал о Китабатакэ? — спросил он.

— Китабатакэ Томонори, — отозвалась Нейра. Её голос в моей голове был тихим, почти ласковым — она теперь знала, когда нужно говорить, а когда молчать. — Глава рода, правившего южной частью провинции Исэ. Происходит от императорской крови. В 1569 году был разбит Одой Нобунагой, отрёкся от власти и принял постриг. Его сын усыновил второго сына Нобунаги, Оду Нобукацу, который стал номинальным главой рода.

— Они правили Исэ больше ста лет, — сказал Ёсио, переворачивая мясо над огнём. Кусочки шипели, покрываясь золотистой корочкой. — Может, двести. Когда Нобунага пришёл, они держались два месяца. В замке Окоти. Тысяча человек против семидесяти тысяч.

— Семьдесят тысяч, — тихо повторил Кэнскэ. — Как саранча…

— Нобунага предлагал сдаться. Китабатакэ отказались. — Ёсио помолчал, глядя на огонь. — Потом в замке кончилась еда. Томонори-доно согласился на переговоры. Условие было одно: его люди останутся живы.

— Нобунага согласился?

— Нобунага всегда соглашается, когда это выгодно. — Ёсио усмехнулся, но в его усмешке не было веселья. — Он забрал земли, забрал власть, забрал имя. Посадил своего сына в род Китабатакэ. Старого господина отправил в монахи…

Он снял мясо с огня, положил на лист лопуха. Крольчатина вышла румяной и сочной…

— Но это был не конец. Этой осенью Томонори-доно заложил новый замок. На границе с Ига. Хотел показать, что он ещё здесь. Что он всё ещё силён.

— Замок Маруяма, — сказала Нейра. — Стратегическая позиция на гряде, откуда открывается прямой путь в провинцию Ига. Трёхъярусная главная башня на каменном фундаменте, сложная извилистая дорога к главному двору, сухие рвы и валы. Но сейчас он, должно быть, недостроен.

— Нобунага узнал об этом, — продолжал Ёсио. — А он не прощает тех, кто мозолит ему глаз своей силой. Двадцать пятого дня одиннадцатого месяца он отдал приказ сыну. Это было совсем недавно.

— Нобукацу? — спросил я, пытаясь уловить суть.

— Нобукацу. — Ёсио разломил тушку пополам, протянул мне половину. — Тот, кто носит имя Китабатакэ, но чья кровь — Ода. Он собрал отряд. Такигава Кадзумасу, Такигава Юритоси, Нагано Садасигэ. Бывшие вассалы Китабатакэ, которые переметнулись к нему.

— Они окружили дом Томонори-доно, — сказал Кэнскэ. — В Сансэ. В Трёх Ущельях.

— Томонори-доно встретил их с мечом, — добавил Ёсио. — Говорят, он убил девятнадцать человек, прежде чем пал. Отступал из комнаты в комнату, коридор за коридором. Они не решались подойти близко. Тогда пустили стрелы. И ружья.

— Ружья? — переспросил я.

— У Нобунаги много ружей от португальцев. — Ёсио посмотрел на огонь. — Говорят, пуля вошла ему в грудь, когда он уже поднял меч для удара. Он рухнул, но не выпустил клинок. Так и лежал с мечом в руке, пока не остыл.

— В тот же день убили его сына, — сказал Кэнскэ. — И братьев. И племянников. Всех, кто носил имя Китабатакэ.

— Прямо-таки всех? — спросил я.

— Почти. — Ёсио поднял голову. — Некоторые всё равно успели бежать в Ига. Мы хоть и не особо дружны были, но у нас с ними старые связи — через браки и торговлю. Теперь они здесь. Живут в деревнях и ждут отмщения…

На пару минут мы замолчали, переключившись на еду. Я жевал крольчатину, наслаждаясь ее вкусом. В каждом куске было то, чем зверь жил последние дни: горьковатые побеги, сухая лесная трава, капли росы, что он слизывал с листьев на рассвете.

— Замок, куда мы идём, — сказал я, дожевав. — Он недостроен?

— Да. Стройку остановили после смерти Томонори-доно. — Ёсио вытер руки о траву. — Но ненадолго. Нобукацу быстро возобновил работы. И тебе нужно попасть туда, пока там ещё не всё закончили.

— Но это будет непросто. У них есть собаки, — добавил Кэнскэ. — Мы пробовали подойти неделю назад. Не вышло.

— Что случилось?

— Мы подошли не с той стороны. Собаки учуяли нас за пол-ри, и пришлось уходить. — он помолчал. — Они держат их около восточной стены. Ветер там обычно дует с севера, запах относит от них, но если сменится — учуют.

Я кивнул, запоминая ценные сведения.

Ёсио встал, засыпал костёр землёй.

— Заканчивай трапезничать… Нам ещё долго топать.

На третий день пути мы поднялись на скалистый гребень.

Ноги гудели, в боку кололо — горный переход и прогулка по равнине различаются так же, как меч и палка, которой мы учились махать в детстве.

Ёсио остановился у расселины между двумя валунами. Там можно было пройти только боком, да и то… только прижимаясь спиной к холодному камню. Внутри, в естественной нише, было темно и сухо, и пахло мхом и старым пеплом — видимо, парни тут часто останавливались на привалы.

— Остановимся здесь, — сказал Кэнскэ, сбрасывая мешок. — Дальше идти небезопасно.

Я подошёл к краю.

Долина лежала передо мной, как полотно Левитана, наспех нарисованное тушью на сыром шёлке. Туман стлался по низине белым молоком, в которое кто-то случайно рассыпал сухари недостроенных башен и прочих фортификационных сооружений. Там строился замок, который должен был стать воротами в Ига. Воротами, через которые рано или поздно войдёт война.

— Активирую протокол ночного видения, — сказала Нейра.

Перед глазами вспыхнула зеленоватая сетка. Мир изменился: туман стал прозрачным, очертания строений — чёткими, а огни факелов превратились в яркие пятна, которые двигались медленно и предсказуемо, по одному и тому же маршруту.

— На территории замка — не менее сотни охранников. Два стационарных поста у ворот, три мобильных патруля. Две собаки у восточной стены. Интервал между сменами караула — четырнадцать минут. Оптимальное окно для проникновения — через три часа после полуночи.

— Что-нибудь видишь? — спросил Ёсио.

— Вижу.

— Сможешь пройти?

Нейра уже вовсю рисовала на сетчатке схему проникновения — красные точки патрулей, зелёные линии возможных маршрутов, синие зоны укрытий.

— Смогу.

Ёсио хлопнул меня по плечу, а затем сел на камень. Он достал из мешка кусок вяленого мяса, разломил пополам, протянул мне.

— Тогда дождемся глубокой ночи и начнем. Мы будем здесь до рассвета. Если не вернёшься, то…

— Я вернусь.

— Хочется верить…

Мы сидели в темноте, слушая, как ветер поёт в расселине. Кэнскэ устроился у входа, положив лук на колени: его пальцы перебирали тетиву, будто он собирался сыграть нам пару аккордов. Где-то далеко внизу кричала ночная птица — коротко, отрывисто, словно выдыхала то, что не могла больше держать в груди.

Я зажал зубами твердый кусок мяса и откинулся на спину, глядя в узкую полоску неба над расселиной. Звёзды казались трещинами в старой керамике, которые мастер залил золотом: они светились в небе, напоминая, что красота всегда неполна. От них столетиями шёл обреченный свет, который всё равно не успевал согреться по дороге… Загадочно и печально…

— До начала операции — три часа, — сказала Нейра. — Рекомендую восстановить силы.

Я послушно закрыл глаза…