Конфуций сказал: «Если ученик не превзойдёт учителя, он не выполнит своего предназначения. Если учитель боится, что ученик его превзойдёт, значит, он не выполнил своего долга.»

Старик бодро шагал впереди, будто скинул лет двадцать… Его посох мерно постукивал по камням, он напевал себе под нос веселую мелодию, и эта идиллия эхом разносилась по тропе.

Три дня минуло с тех пор, как мы покинули Танимуру, и с каждым часом дорога уводила нас всё глубже в объятия осенних лесов, где клены еще горели редким багрянцем, а ветер сочинял безрадостную элегию.

Воздух был плотным и осязаемым. Он цеплялся за язык, оставлял привкус сосновой смолы и той неуловимой горчинки, которая, обычно характерна для чистого горного ручья, пробившегося сквозь известняк.

По пути мы часто останавливались и упражнялись.

Находили поляны, где мягкий мох заглушал шаги, и выходили друг против друга с боккэнами. Раньше, в горах, Нобуру легко читал мои движения, парировал удары, находил бреши в защите. Теперь все стало иначе.

Несмотря на ранение, я легко двигался и отчетливо видел все уловки сенсея. Нейра молчала, но ее уроки намертво вросли в тело — идеальные траектории, расчет слабых мест, мгновенная адаптация к любому изменению стойки.

В тот день Нобуру отразил первый удар, второй, третий. А на четвертом его боккэн вылетел из руки и откатился в сторону.

Он замер, глядя на свою пустую ладонь. Потом медленно наклонился, поднял оружие. В его глазах блестела странная смесь грусти и гордости.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Очень хорошо.

— Я нечаянно, — ответил я, чувствуя неловкость.

— Знаю. — Он усмехнулся, отряхивая рукав. — Ты вообще многое делаешь «нечаянно». Дышишь нечаянно. Движешься нечаянно. Побеждаешь нечаянно. В этом твоя сила.

— Или слабость.

— Или слабость, — согласился он. — Ну да ладно… Давай займемся чем-нибудь другим.

С тех пор мы больше не спарринговали. Просто отрабатывали отдельные движения — он показывал, я повторял, но уже не как ученик, а как младший коллега, перенимающий нюансы у старшего мастера. Нобуру больше не пытался меня поправлять — только смотрел, кивал изредка, и в его взгляде читалось то, что он не произносил вслух: «Я сделал все, что мог. Дальше ты сам».

А еще мы ловили рыбу.

Горные реки здесь несли прозрачную ледяную воду, в которой темнели тени форелей. Мы заходили в воду по колено, ноги немели, пальцы теряли чувствительность, но когда удавалось выбросить на берег серебристую трепещущую рыбину — холод отступал перед горячей волной охотничьего торжества.

Ночами мы сидели у костра.

Огонь рисовал на лицах причудливые тени, сакэ в маленькой фляжке пахло рисом и терпкой горчинкой, и мы говорили. Обо всем и ни о чем.

— Смотри, — сказал Нобуру как-то вечером, указывая палкой в небо. — Видишь ту звезду? Яркая, но в еле заметную крапинку.

Я прищурился, отыскивая нужную точку среди россыпи светил.

— Вижу.

— Ее называют «Охотник». Говорят, если она поднимается высоко — зима будет холодной. А если мерцает — жди ветров.

— Ты веришь в приметы?

— Я верю в то, что вижу. — Он отхлебнул сакэ. — Много зим я наблюдаю за этим небом. И множество раз приметы сбывались. Уж я то знаю…

— И что ты видишь сейчас?

Нобуру долго молчал, вглядываясь в вышину. Потом сказал:

— Перемены. Большие перемены. Такие, от которых земля дрожит.

— Война?

— Война уже здесь давно, Кин. Она дышит в спину каждому из нас. Я о другом. О чем-то, что изменит саму эту землю. Навсегда.

— Это пугает тебя?

— Стариков уже ничего не пугает, — усмехнулся он. — Разве что мысль, что не успеем научить молодых тому, что знаем сами. А ты… — он посмотрел на меня с хитринкой, — ты уже знаешь больше, чем я. Или скоро узнаешь. Так что мне остается только смотреть на звезды и пить сакэ.

— Неплохая участь.

— Лучшая из возможных, — кивнул он. — Для старика.

Мы рассмеялись. Филин в горах одобрительно ухнул, и эхо покатилось по ущелью, множа его крик.

— Знаешь, о чем я жалею? — спросил Нобуру после долгого молчания.

— О чем?

— Что мне нечего больше тебе дать. — Он усмехнулся в бороду. — Я передал тебе все, что знал. А ты взял и ушел дальше. Туда, куда я уже не дотянусь.

— Это не так.

— Правда? — Он повернулся ко мне. В свете костра его глаза блестели влажно, но я не был уверен — то ли от холода, то ли от чего-то другого. — Ты двигаешься так, как я не двигался даже в лучшие годы. Ты видишь бой раньше, чем он начинается. Ты чувствуешь противника кожей. Я учил тебя этому? Нет. Я только помог прорасти тому, что уже было в тебе.

Я молчал, не зная, что ответить.

— Это не обида, Кин. — Он похлопал меня по колену сухой ладонью. — Это гордость. Как у садовника, который вырастил дерево, а оно дало плоды слаще, чем он мог представить. Дерево уже не нуждается в садовнике. Оно само тянется к солнцу.

— Я всегда буду нуждаться в тебе, старик.

— Врешь, — спокойно сказал он. — И мы оба это знаем. Но спасибо, что врешь. Приятно.

Мы допили сакэ и долго сидели молча, глядя, как угли догорают, рассыпаясь пеплом. Я думал о его словах и о том, как странно устроена жизнь: тот, кто был моим учителем, теперь шел впереди только потому, что знал дорогу. А в бою я уже наголову его превосходил… Что-то одновременно грустное и радостное крылось в превосходстве учеников над своими наставниками…

Что до погоды, то ноябрь в этих краях обычно проходил мягко. Симоцуки, пора инея, продержался всего пару дней, сменившись влажной прохладой, которая пробиралась под одежду, но не кусалась, как настоящий мороз. Мы почти не чувствовали холода, особенно если находили удобное место — под скальным козырьком или в густом подлеске, где ветер терял силу.

Нобуру собирал травы и грибы. Я помогал, но больше наблюдал — за тем, как он присаживается, срезает стебелек, нюхает, прячет в мешок свою очередную находку. В этом было столько же мудрости, сколько в любом боевом искусстве.

— Это зачем? — спрашивал я.

— Это в суп. А это от кашля. А это… — он поднимал невзрачный серый гриб, — это чтобы мясо дольше хранилось. Натрешь — и неделю не портится.

— У тебя на все есть ответ.

— У стариков всегда есть ответы, — усмехался он. — Проблема в том, что молодые редко интересуются их мнением.

Мы варили супы, заваривали чаи, жарили рыбу на прутиках. Жизнь текла медленно и правильно, как вода в горной реке.

Мы обходили селения стороной.

Не то чтобы мы их боялись — просто не было нужды заходить. Лес кормил, поил и укрывал. Нобуру знал здесь каждую тропу, каждый родник, каждое место для ночлега. Я не препятствовал, ведь мне совершенно не хотелось никуда спешить.

— Завтра будем на месте, — сказал Нобуру на исходе третьего дня, когда мы остановились у небольшого водопада, чтобы наполнить фляги. — До Хигасиямы осталось несколько ри.

— Думаешь, нас тепло встретят?

— Нас, определенно, ждут. — уверенно ответил он. — А вот какой прием нам готовят? Большой вопрос. Но слухи бегут быстрее путников. О тебе уже говорят. О синеглазом воине, что защитил Танимуру, перебил банду Кикка-ити и сразил в тренировочном поединке самого Масато Тадзиму. Такое не забывают.

— Такая слава не была моей целью…

— В том-то и дело. — Нобуру улыбнулся. — Искренность подкупает больше любой хитрости. Ты просто делал то, что должен. А люди сами додумали остальное.

Я зачерпнул воды ладонями, умылся. Холод обжег кожу, прогоняя остатки дневной усталости.

— А что в Совете? Там тоже будут додумывать?

— Там будут смотреть, оценивать и просчитывать. — старик вмиг сделался серьезным. — Старейшины Ига не верят никому. Особенно тем, кто приходит извне. Тебе придется доказывать каждое свое слово.

— Ты будешь рядом?

— Сколько смогу. — Нобуро оперся на посох, вглядываясь в темнеющее небо. — Но основную тяжесть придется нести самому. Такова дорога воина, Кин. Учитель может показать тропу, но пройти по ней ты должен своими ногами.

— Значит, буду топать. — улыбнулся я.

— Только не слишком громко. — шутливо погрозил мне пальцем старик, и мы двинулись дальше…

На четвертый день мы спустились в туманную долину.

Сначала я подумал, что это просто низкие облака — обычное дело в горах, когда влажность высокая, а ветра нет. Но чем ниже мы спускались, тем гуще становилась белая пелена, и скоро она обступила нас со всех сторон такой плотной стеной, что я перестал видеть даже Нобуру, хотя он шел всего в двух шагах впереди.

— Держись ближе, — донесся его голос откуда-то из «молока». — Здесь легко заблудиться.

— Ни ёкая не вижу! — крикнул я в ответ.

— А ты не смотри. Просто слушай и чувствуй.

Туман был тяжелым и влажным. Он оседал на лице мельчайшими каплями, забирался под воротник, холодил шею. Воздух стал таким плотным, что каждый вдох требовал усилия.

Нейра ожила в моем сознании, тихо зажужжав своими неведомыми сенсорами.

— Туман, — мысленно сказала она. — Плотность экстремальная. Видимость менее метра. Рекомендация: не отставать от проводника. Ориентация по звуку затруднена из-за акустических искажений.

— Вот спасибо! — с сарказмом выплюнул я. — Сам бы я не догадался.

Но каким-то неведомым способом Нобуру вел нас в правильном направлении.

Я не понимал, как он это делал. Он не останавливался, не принюхивался, не всматривался в белую мглу. Он просто шел, уверенно и спокойно, словно тумана не существовало вовсе. Иногда он делал шаг в сторону, обходя невидимое препятствие, и я, следуя за ним, через мгновение упирался рукой в ствол дерева или натыкался на валун.

— Вот как ты это делаешь? — спросил я, когда мы остановились передохнуть.

— Что именно?

— Ориентируешься здесь.

— А, это. — он усмехнулся. — Горы говорят со мной. Даже сквозь туман. Я слышу, где вода течет, где ветер затихает, где камни лежат. Это как разговаривать со старым другом. Не нужно смотреть ему в лицо, чтобы понять, о чем он думает.

Повышенная влажность раздражала меня. Кимоно липло к коже, одежда пропиталась сыростью и холодила тело, а этот проклятый туман — он давил на глаза, заставлял щуриться и всматриваться в пустоту, от чего быстро начинала болеть голова.

— Долго нам еще? — раздраженно спросил я, когда мы снова тронулись в путь.

— Нет. Уже близко. Скоро туман рассеется — мы выходим к Хигасияме. Там горы по-другому стоят, ветер продувает долину.

— Хигасияма, — повторил я. — Расскажи о ней всё, что знаешь. Думаю, мне пригодится.

Нобуру помолчал, собираясь с мыслями.

— Это не город в привычном понимании. Скорее военный лагерь, который обживали сто лет. Там нет улиц и лавок, как в Киото или Сакаи. Там есть дороги, казармы, склады оружия, дома старейшин. И люди, для которых война такая же работа, как для крестьянина пахота.

— Ига-но-моно.

— Да. Воины-тени. Ниндзя, как их называют в других провинциях. — Он хмыкнул. — Только они не любят это слово. Слишком много сказок про них сложили.

— А что правда?

— Правда в том, что они лучшие в том, что делают. Разведка, диверсии, убийства, защита. Каждый клан имеет свою специализацию. Хаттори — мечи и стратегия. Момоти — яды и хитрости. Фудзибаяси — порох и огонь.

Нейра тут же откликнулась, и в моем сознании развернулась карта — подсвеченные территории, имена, даты.

— Клан Хаттори, — заговорила она своим ровным, чуть металлическим голосом. — Хаттори-си. Самые влиятельные. Контролируют центральную часть провинции. Легендарный Хаттори Хандзо, тот самый, что позже станет главой ниндзя Токугавы Иэясу, происходит из этого клана. Сейчас ему около тридцати четырех лет, и он уже на службе у Токугавы. Но его родственники и соратники остаются в Ига и играют ключевую роль в Совете.

— Хандзо, — мысленно пробормотал я. — Слышал о нем.

— Клан Момоти. Момоти-си. Контролируют западную часть. Славятся мастерами отравлений и диверсий. Их техники работы с ядами считаются лучшими в Японии. Многие из их секретов до сих пор не раскрыты.

— Должно быть, неприятные ребята. — вслух пробормотал я.

— Клан Фудзибаяси. Фудзибаяси-си. Контролируют северо-восток. Специалисты по взрывчатке и пиротехнике. Их мастера умеют обращаться с порохом так, как никто другой в стране. Именно они отвечают за изготовление «огненных стрел» и первых примитивных гранат, которые используют воины Ига.

Я шел за Нобуру, продираясь сквозь туман, и пытался осмыслить эту информацию. Три клана. Три специализации. И все они, несмотря на внутренние распри, умеют объединяться перед лицом внешней угрозы.

— Номинально, — заговорил Нобуру, словно подслушав мои мысли, — Ига подчиняется сёгунату Асикага. Но на деле мы независимы еще с тех времен, когда сёгуны в Киото только набирали силу.

— Но ведь сейчас всем в округе заправляет Нобунага? — спросил я. — Не так ли?

Нобуру остановился, и я едва не врезался в него.

— Тень орла нависла над всей страной, — сказал он тихо. — Ода Нобунага не тот человек, который потерпит независимую провинцию у себя под боком. Он уже начал зачистку соседних земель. Ига готовится к обороне.

— И поэтому Совету нужны воины.

— Поэтому им нужны все, кто умеет держать меч. — Нобуру двинулся дальше. — Но они не берут кого попало. Сначала смотрят, проверяют, испытывают. Ты прошел первое испытание — победил бандитов, защитил лояльную деревню. Теперь тебя хотят увидеть в деле те, кто принимает решения.

Туман начал редеть.

Сначала появились смутные очертания деревьев по сторонам, потом — просветы в белой пелене, сквозь которые проглядывало серое, затянутое облаками небо. А еще через полчаса мы вышли на открытое пространство, и туман остался позади, клубясь в низине, словно огромное белое озеро.

— Хигасияма, — сказал Нобуру, указывая посохом вперед.

Я проследил за жестом и невольно присвистнул.

Перед нами, в распадке между двумя горными хребтами, лежало укрепленное поселение — скорее военный лагерь, чем город. Дома жались к скалам, многие были наполовину вкопаны в землю. Везде, где только можно, виднелись сторожевые вышки, частоколы, замаскированные наблюдательные пункты. Людей было немного, но те, что попадались на глаза, двигались с той особенной, кошачьей грацией, какая бывает только у тех, кто привык к опасности и всегда готов к бою. Хотя с такого расстояния разглядеть что-либо подробно было довольно трудно.

— Основное поселение Ига, — пояснил Нобуру. — Здесь заседает Совет. Здесь резиденции старейшин. Отсюда уходят отряды на задания и сюда же возвращаются с добычей или с потерями.

— Выглядит… сурово.

— Так и есть. Ига — не место для слабаков. Здесь каждый день может стать последним. Но здесь же — настоящая свобода. Понимаешь?

Я понимал. Свобода, за которую платят кровью, ценится выше любой другой.

— Пойдем… — сказал Нобуру, трогаясь с места. — Остался последний рывок.

Мы спускались по едва заметной тропе, когда я заметил странное движение впереди.

Туман уже почти рассеялся, но в низинах еще держались клочья белой ваты, и именно в одном таком клочке что-то мелькнуло. Слишком быстро для зверя и слишком низко для птицы. А потом еще одна тень. И еще.

Я остановился и положил руку на рукоять меча.

Нейра среагировала мгновенно:

— Движение неизвестных наперерез нашему курсу. Объектов — минимум пятеро. Вооружены. Возможность силового столкновения — шестьдесят два процента.

Нобуру тоже замер, прислушиваясь. Старик чувствовал опасность за версту.

— Тут кто-то есть… — тихо сказал он.

— Знаю.

Я сделал шаг вперед, выходя из-за спины Нобуру. Меч оставался в ножнах — пока. Кричать сразу не стал — сперва нужно было понять, кто перед нами. Свои или чужие? Если патруль Ига — они должны откликнуться.

— Эй, впереди! — крикнул я громко, так, чтобы эхо разнесло голос по всей долине. — Выходите! Мы не враги! Мы идем в Хигасияму, к Совету Старейшин!

Никто мне не ответил.

Только ветер шевелил пожухлую листву, да где-то далеко каркала ворона.

Я ждал. Секунда. Две. Три.

— Если вы патруль — отзовитесь! — добавил я.

Но ответом стал свист.

Стрела вылетела откуда-то справа, прошла так близко к виску, что я почувствовал ветерок. Прядь волос упала на плечо, перерезанная острейшим наконечником. Она вонзилась в землю в двух шагах позади меня, мелко вибрируя оперением.

Нейра взвыла в голове:

— Лучник! Координаты — два часа, дистанция — двадцать метров, укрытие — валун! Предупредительный выстрел. Следующий может быть точнее.

— Вижу. — сказал я и начал действовать.

Перекатом ушёл в сторону от возможной второй стрелы. Затем рванул вперед, сокращая дистанцию. Меч вышел из ножен сам — сталь блеснула на солнце.

Из-за валунов, прямо на меня, выступили четверо.

На них была темная и практичная одежда, без вычурности. Двое даже щеголяли в легких доспехах из кожаных пластин, на груди у них пестрели нашивки с родовыми знаками. Движения собранные, текучие, без лишней суеты. У каждого — меч на поясе, а у одного, что стоял чуть позади, за спиной угадывался лук, но в руках он держал короткое копье — явно на случай ближнего боя.

Без сомнений…

Это был профессиональный военный патруль Ига.

Первый бросился на меня без промедления — видимо, решил, что раз стрела не остановила, надо встречать в ближнем бою.

Я ушел в сторону, пропуская клинок мимо. Не стал отвечать сразу — дал ему шанс остановиться.

— Я сказал — мы свои! — рявкнул я. — К Совету идем!

Вместо ответа он развернулся и рубанул снова. Теперь — горизонтально, в корпус.

Пришлось встречать. Я подставил клинок под его удар — скользящим касанием, уводящим меч в сторону. И тут же шагнул вперед, входя вплотную. Свободной рукой жестко толкнул его в грудь.

Он отлетел, споткнулся о камень и рухнул на землю, выронив меч.

Второй и третий напали одновременно.

Это было серьезно. Слаженная работа — один бьет сверху, второй снизу, прикрывая друг друга. Профессионалы. Я ушел в низкую стойку, пропуская оба удара над головой, и крутанулся на пятке, целя ногой по опорной коленке ближайшего.

Попал.

Хрустнуло. Воин вскрикнул и осел, роняя меч и хватаясь за ногу.

Третий оказался быстрее. Он не стал дожидаться, пока я восстановлю равновесие — рубанул сразу, целя в шею.

Я отбил, но неудачно — клинок соскользнул, и я почувствовал жгучую боль в предплечье. Порез. Неглубокий, но болезненный. Кровь потекла по руке, закапала на сухую траву.

Злость плеснула в груди горячей волной.

Я рванул вперед, забыв о защите, входя в его зону до того, как он успел нанести следующий удар. Рукоятью своего меча я ткнул его в солнечное сплетение — он выдохнул со всхлипом и сложился пополам, хватая ртом воздух.

Четвертый, тот самый, с копьем, так и не вступил в бой. Он стоял в стороне, наблюдая, и в его руке копье было опущено — он даже не пытался его применить. Просто смотрел.

Я замер, тяжело дыша.

Трое на земле. Один на ногах, но без желания драться. И где-то там, за валунами, еще лучник, который выпустил ту первую стрелу.

— Выходи! — крикнул я в сторону валунов. — Покажись! Бой кончен!

Из-за камней вышел человек.

Средних лет, поджарый. Одет он был так же, как иостальные — темно, практично, без лишнего. Лук в руке он держал опущенным, и на его лице не было страха — только удивление и странное, настороженное любопытство.

— Ловко, — сказал он хрипловатым голосом. — Очень ловко.

— Ты чуть не убил меня, — ответил я, не опуская меча. Кровь с руки капала на землю, но рана была пустяковой.

— Если бы я хотел тебя убить, стрела вошла бы в глаз, а не срезала прядь волос. — оскалился незнакомец. — Это был предупредительный.

— Предупредительный? О чем?

— О том, что в здешних местах надо быть тише и осторожнее, а не орать на всю долину, привлекая внимание.

— Я орал, чтобы вы отозвались. А вы сразу напали.

— А если бы вы оказались людьми Нобунаги? — он покачал головой. — Так не работают, парень. В Ига сначала стреляют, потом спрашивают. Такие правила.

— Глупые правила.

— Может быть. — он пожал плечами. — Но мы благодаря им до сих пор живы.

Сзади послышались шаги — Нобуру наконец вышел на поляну. Он оглядел поле боя: троих корчащихся на земле воинов, меня с окровавленным предплечьем, лучника с опущенным луком и четвертого с копьем, который так и не двинулся с места.

— Ох, — сказал он только.

Потом присмотрелся к лучнику, и лицо его изменилось.

— Кэнта? — спросил он недоверчиво. — Кэнта Исикава?

Лучник тоже всмотрелся в старика, и его глаза расширились. Лук чуть не выпал из рук.

— Нобуру-сан? — выдохнул он. — Будда всемилостивый… Неужто ты? Живой?

— Живой, — подтвердил Нобуру. — Как видишь.

Кэнта шагнул вперед, забыв обо мне и о своих раненых. Он подошел к старику и вдруг низко поклонился — так низко, как кланяются учителю или господину.

— Три года тебя не видели тут. — сказал он глухо. — Мы уж думали… Все думали, что ты погиб.

— Рано вы меня хороните… — укоризненно проворчал Нобуро.

Кэнта выпрямился, посмотрел на старика влажными глазами.

— Рад, что ты вернулся, — повторил он. — И с учеником, как погляжу. — Он перевел взгляд на меня. — Твой?

— Мой, — подтвердил Нобуру. — Кин Игараси.

— Синеглазый, — Кэнта кивнул, словно что-то подтверждая своим мыслям. — Тот самый, из Танимуры. Мы слышали о пареньке, что странствовал с ямабуси… Но я не думал, что это ты с ним нянчился.

Уж больно много этот Кэнта себе позволял. Мне сразу захотелось дать ему в морду, но я с трудом сдержался…

Трое на земле зашевелились, застонали. Тот, что с подбитым коленом, пытался встать, но у него не шибко-то получалось. Двое других просто лежали, приходя в себя. Молодой, с разбитым носом, сел и зажал лицо руками — сквозь пальцы сочилась кровь.

— Давайте немного остынем, друзья, — сказал Нобуру, жестом показывая мне убрать меч. — Вышло небольшое недоразумение.

Я нехотя убрал клинок в ножны. Рука болела, но кровь уже сворачивалась — царапина оказалась неглубокой, только кожу задело.

Кэнта обернулся к своим.

— Аки, вставай давай. Хватит валяться, не на смертном одре.

Тот, что мучился с коленом, попытался подняться, опираясь на меч, и громко выругался сквозь зубы.

— Кажется, я не дойду, Кэнта-сан.

— Дойдешь. — Кэнта подошел, помог ему встать. — Опирайся на меня.

— Сам дойду, — буркнул Аки, но с благодарностью принял помощь.

Второй, которого я ткнул рукоятью, уже отдышался и сидел, потирая грудь. Он смотрел на меня с уважением и легкой обидой.

— Сильный удар, — сказал он. — Для такого молодого.

— Извини, — ответил я. — Не хотел покалечить.

— А почти получилось, — усмехнулся он. — Ничего, быстро пройдет.

Третий, с копьем, который так и не вступил в бой, подошел ближе. Он был старше остальных, лет сорока пяти, с жестким, обветренным лицом и внимательными глазами. На поясе у него висел меч, но он даже не пытался его вынуть.

— Гэнноскэ, — представился он. — Командую этим отрядом.

— Кин Игараси.

— Вижу. — Он оглядел меня с ног до головы. — Хорошо дерешься. Где учился?

— У него, — я кивнул на Нобуру.

Гэнноскэ перевел взгляд на старика.

— Футацу-но Хана?

Нобуру поморщился, словно от боли.

— Давно меня так не называли.

— Легенды ходят, — тихо сказал Гэнноскэ. — О Двойном Цветке. О том, как он бился в два меча. О том, как исчез. — Он покачал головой. — А ты, значит, жив. И ученика вырастил.

— Типа того, — подтвердил Нобуру. — Теперь вот привел его в Ига.

Гэнноскэ долго смотрел на меня, потом кивнул, принимая информацию.

— Пойдемте. — Он махнул рукой в сторону Хигасиямы. — До Совета час ходу, не больше. По дороге поговорим. А вы, — он обернулся к своим, — Кэнта, подхвати Аки. Косукэ, утри нос и не хнычь. Сабуро, ты как?

— Жить буду, — отозвался тот, которого я ткнул рукоятью. — Идти могу.

— Тогда двигаем.

Отряд собрался, подхватил раненых, и мы двинулись дальше. Кэнта шел рядом с Нобуру, и я слышал обрывки их разговора — о прошлом, о людях, которых уже нет, о том, как изменилась Ига за эти годы.

Я шел чуть позади, чувствуя на себе любопытные взгляды патрульных. Молодой Косукэ то и дело косился на меня, забывая о разбитом носе.

— Больно? — спросил я его.

— Терпимо, — буркнул он. — Ты… это… прости, что напал.

— Бывает.

— Я просто… ну, тренировки у нас такие. Сразу в бой, без разговоров.

— Понял. — Я усмехнулся. — В следующий раз буду знать.

— А научишь? — выпалил он и тут же смутился. — Ну… так драться? Как ты?

— Если останусь в Ига — может быть.

Косукэ просиял, несмотря на разбитый нос.

Гэнноскэ, шедший впереди, обернулся и бросил на меня короткий взгляд.

— Ты не убил моих людей, хотя мог, — сказал он. — За это спасибо. Редкое качество в наше время.

— Я не люблю убивать без нужды.

— Это хорошо. — он кивнул. — Но в Ига меч и милосердие редко носят одни ножны. Придется выбрать, что ближе к сердцу…