«Встреча — это начало разлуки. Но разлука — это не конец, а лишь изгиб пути, ведущий к новой встрече». — Сайгё Хоси

Ноябрь в горах Ига — это особенное время. Воздух становится колючим, как старая печаль, а трава по утрам хрустит под ногами, словно тонкий лед на лужах. Местные называют этот период «симоцуки» — «месяцем инея». Иней лежал на крышах домов, на пожухлой листве, на почерневших от холода стеблях бамбука, и в его серебряном свете деревня казалась нарисованной сказкой…

Я сидел на корточках перед своей верандой и заколачивал очередной гвоздь.

Молоток был тяжелым и неудобным, так как представлял из себя топорно выкованную железяку, насаженную на грубую рукоять. В руках он сидел непривычно, не то что боккэн. Но работа есть работа. Я ударил по шляпке, и гвоздь вошел в сухую доску с тихим скрипом.

За все те недели, что я провел в Танимуре, этот дом стал мне почти родным. Этакая тихая гавань посреди шторма жизни… Я провел ревизию своих запасов, наделал еще кучу хитрых полок, расфасовал скромные пожитки и теперь вот взялся за веранду.

Еще один гвоздь.

Еще один удар.

Пальцы замерзли, но я не хотел прерываться. В простой работе было что-то успокаивающее и медитативное. Ты стучишь молотком — и мир вокруг становится проще: доска, гвоздь, удар, доска, гвоздь, удар. Никаких мыслей о прошлом. Никаких страхов о будущем. Есть только «здесь» и «сейчас».

Закончив с очередной доской, я выпрямился и отряхнул руки от древесной трухи. Солнце уже поднялось над восточными хребтами — оно было бледным и холодным, но щедрым на свет. Оно золотило крыши домов, заставляло иней сверкать алмазной крошкой, рисовало очередную утреннюю сказку…

Я улыбнулся, глядя на свою работу. Веранда получалась ладной: доски лежали ровно, края были обтесаны топором и сглажены. На такой террасе хорошо сидеть вечером, пить чай и смотреть на звезды.

— А неплохо получается. — сказал я вслух, из-за чего в соседних кустах вспорхнула потревоженная птица.

Проследив за ее полетом, я невольно усмехнулся. Воспоминания двухнедельной давности накатили сами собой.

Я вспомнил, как открыл глаза в доме старосты и как надо мной склонился Нобуру. Старик явно был не в лучшей форме: изможденный, осунувшийся, исхудавший…Он какое-то время бормотал благодарности духам гор за мое спасение, а потом склонился надо мной и шепотом поведал, какой легенды нам стоит придерживаться, дабы не накликать гнев жителей деревни.

Кэнсукэ на третий день после моего пробуждения устроил мне допрос с пристрастием. Староста сидел напротив, сложив руки на коленях, и спрашивал ровным голосом. Сколько было нападавших? Как мы отбились? Почему его люди не нашли следов разбойников, а только нашу кровь и наши следы, уходящие в лес?

Я отвечал спокойно, и Нейра помогала — подсказывала слова, интонации, паузы.

— Говори медленнее, — советовала она. — Сейчас он ждет, что ты будешь оправдываться. Не делай этого. Просто повторяй факты.

— На нас напали. — сказал я Кэнсукэ. — Стремительная река была неподалеку. Мы с Нобуро оттеснили их в ее глубины. Течение унесло тела. Разве мало разбойников гибнет в горах, и никто не находит их костей?

Кэнсукэ слушал, кивал, а в его глазах читалась усиленная работа мысли. Он не верил. Но в конце концов поклонился и сказал, что верит. Потому что неверие сулило больше проблем, чем вера.

— Он знает, что мы скоро уйдем, — объяснила Нейра потом. — Его согласие — тактическое. Он ждет, когда исчезнет потенциальная угроза, которую мы представляем для деревни.

Затем я вспомнил, как перебрался в свой дом. Нобуру помог доковылять — я едва держался на ногах, каждые десять шагов останавливался, чтобы перевести дух. Помнил, как рухнул на пороге, чувствуя, что силы кончились совсем.

Первую неделю я только и делал, что ел, спал и медитировал.

— Идеальным завтраком будет рисовая каша на воде, мелко нарезанный дайкон и отвар имбиря, — диктовала Нейра. — Белки необходимы для регенерации тканей. В полдень подойдет бульон из сушеной рыбы с тофу. Вечером — паровые овощи и немного вареного риса. Пей не менее двух литров жидкости в день. Не скупись на сон: десять часов — оптимальный вариант.

Я беспрекословно подчинялся всем рекомендациям. Спорить, когда речь шла о выживании, было бессмысленно.

А на второй неделе я уже начал потихоньку тренироваться. Начинал с долгой разминки, потом работал со своим весом — для этого я смастерил себе брусья и турник. Конечно, результаты были не бог весть какие… Но по крайней мере я не чувствовал себя слабаком. Ну а после работы на «снарядах» традиционно переходил к боккэну: упражнялся с клинком без Нейры и ее подсказок. С двойником я бы сейчас точно не справился, даже на самом низком уровне сложности… Поэтому просто отрабатывал новые и старые приемы.

Но сегодня, после тренировки, я решил заняться своим жилищем. Мне не хотелось уходить, оставляя дом в несовершенном состоянии. Кто-то другой будет здесь жить. Кто-то другой будет сидеть на этой веранде и смотреть на звезды. Пусть ему будет хорошо.

А может быть, я просто тянул время…

Приладив последнюю доску, я отряхнул руки и пошел к массивной бадье.

Умываться ледяной водой в ноябре — удовольствие сомнительное, но бодрящее. Я плеснул в лицо, растер кожу ладонями. Вода стекала за ворот, заставляла вздрагивать, но внутри разгорался теплый огонек удовлетворения от проделанной работы.

Я привел себя в порядок: переоделся в чистое кимоно, подпоясался, провел рукой по волосам — они отросли за эти месяцы, и теперь приходилось завязывать их на затылке простым шнурком.

Потом зашел в дом.

Трофейный клинок висел на стене, над изголовьем футона. Я бережно снял его и благоговейно провел рукой по ножнам из темного дерева. Они казались простыми и невзрачными, но в них покоилась сталь, которая уже не раз проливала кровь.

Я вытянул клинок. Лезвие блеснуло в утреннем свете. Поднес к глазам, всматриваясь в узор хамон. Провел пальцем вдоль клинка — и наткнулся на мелкие зазубрины и неровности. Шероховатость заточки также оказалась неоднородной. Нехорошо…

— Катана периода Муромати, предположительно пятнадцатый век, — заговорила Нейра. — Школа Бидзэн. Длина лезвия — семьдесят два и три десятых сантиметра. Изгиб средней глубины. Состояние удовлетворительное. Дефекты: три микроскопических скола на лезвии, ослабление цубы в креплении. Вероятность разрушения клинка при столкновении с броней противника в текущем состоянии — двенадцать и семь десятых процента.

Я присвистнул мысленно.

— Что посоветуешь?

— Требуется работа. Устранение повреждений возможно только переточкой, но это изменит геометрию. Более реалистично: зачистка, полировка, закалка поверхности для упрочнения стали. Цубу необходимо подогнать, заменив крепежный клин. Рукоять нуждается в новой оплетке — текущая изношена на сорок процентов.

— Где я найду кузнеца, который согласится возиться с трофейным мечом бедняка?

— В Танимуре есть кузница. Кузнец — Дзюбэй, работает по металлу более тридцати лет. Специализируется на сельскохозяйственных орудиях, но имеет опыт работы и с оружием — местные самураи иногда приносят ему свое добро на починку. У вас отличная репутация. К тому же вы знаете его сыновей — Кэйдзи и Таро. Вероятность согласия — семьдесят восемь процентов.

— Ладно. — сказал я вслух. — Пойдем к кузнецу.

Я сунул клинок в ножны, пристроил за пояс и вышел.

Танимура просыпалась. Где-то лаяли собаки. Женщины хлопотали у очагов — над крышами вился дымок. Мужики собирались у колодца. При виде меня они замолкали и кланялись. Я кивал в ответ и шел дальше.

Кузница Дзюбэя стояла на краю деревни, у самой реки. Еще издали я услышал ритмичный звон и почувствовал запах горячего металла.

Сам мастер был далек от того типичного образа кузнеца, что так любили режиссеры и писатели в мое время. Никакой бороды, никакой плотности или брутальности. Его тело состояло из одних лишь углов и жил, а вот руки… руки словно принадлежали другому, более крупному человеку. Широкие, как лопаты, в вечной саже — они смотрелись чужеродно, будто кузнечные молоты, приставленные к тощей трости. Лысину прикрывала грязная повязка, а маленькие глаза поблескивали из-под век с той цепкой живостью, какая бывает у воров, прикидывающих вес чужого кошелька.

Я поклонился.

— Дзюбэй-сан. вы позволите поработать в вашей кузне? Мне нужно починить клинок.

Кузнец отложил молот в сторону, вытер пот со лба и поклонился в ответ — чуть ниже, чем полагалось бы простому ремесленнику перед воином, но я не придал этому значения.

— Конечно, Кин-сама! Для вас мои двери всегда открыты! Почту за честь!

Он посторонился, пропуская меня в кузницу.

Внутри было жарко. Огонь в горне пел и метался, выхватывая из темноты стены, увешанные различным инструментом. Были тут и щипцы разного калибра, и молотки, и зубила, и другие приспособления, названий которых я не знал. В углу громоздились разнообразные заготовки — полосы железа, поковки, несколько готовых серпов и мотыг. Пахло углем, окалиной и потом.

Я вынул клинок из ножен и протянул кузнецу.

— Вот этот… Хочу привести в порядок перед уходом.

Дзюбэй бережно взял меч в руки, поднес к свету, немного повертел им, а затем прищурился.

— Хорошая работа! — с уверенностью сказал он. — Монах с гор показывал мне такие. Дорогой клинок. Жалко, что за ним долгое время не следили.

— Я старался, как мог. — признался я честно. — Но всё это оказалось впустую…

Дзюбэй хмыкнул и покосился на меня с интересом.

— Я вас не виню. Это, наверняка, оплошность его прошлого владельца.

— Тем не менее…

Кузнец хмыкнул снова и положил клинок на наковальню.

— Смотрите, Кин-сама. Меч — он как живой. За ним глаз да глаз нужен. Вот эти зазубрины — от плохой заточки и от ударов о чужую сталь. Их можно убрать, если пройтись камнем. Но осторожно, чтобы не снять лишнего.

Он взял точильный камень — грубый, зернистый — и провел им вдоль лезвия. Раз. Другой. Показал:

— Видите? Скол уходит. Но если перестараться — линия лезвия поплывет, баланс нарушится. Тут чутье нужно. Рука должна чувствовать.

Я кивнул, запоминая. Нейра в голове комментировала:

— Стандартная техника заточки для периода Сэнгоку. Используются камни разной зернистости — сначала грубые, потом тонкие. Мастер определяет степень заточки на глаз и на ощупь. У Дзюбэя хорошая школа — видно по уверенным движениям.

— Можно мне попробовать? — спросил я.

Дзюбэй удивленно поднял бровь, но кивнул:

— Попробуйте. Я присмотрю.

Я взял камень. Нейра заговорила тихо и четко:

— Держите угол наклона в пятнадцать градусов. Постарайтесь давить равномерно, без рывков. Двигайтесь от пяты к острию. Медленно. Еще медленнее. Хорошо.

Я провел камнем по лезвию. Раз. Другой. Третий.

Дзюбэй смотрел, и в его глазах разгоралось любопытство.

— Легкая рука у вас, Кин-сама, — заметил он. — Сразу видно — не в первый раз держите.

— В первый, — ответил я, не отрываясь от работы. — Просто внимательно смотрел, как вы делаете.

Кузнец недоверчиво покачал головой, но промолчал. Подошел ближе, всмотрелся в лезвие.

— Неплохо получается — зазубрина уходит. И ровно так, как надо. Будто век этим занимались.

Я пожал плечами, не отвлекаясь. Нейра диктовала:

— Теперь смени камень на более мелкий. Вон тот, с краю, с синеватым отливом. Им будем доводить до зеркала.

Я взял другой камень, продолжил. Дзюбэй стоял рядом, и его молчание становилось все более напряженным. Когда я закончил и провел пальцем вдоль лезвия, проверяя остроту, он выдохнул:

— Ну надо же… Чистая работа. У вас талант, Кин-сама!

— Благодарю. — улыбнулся я и вернул любезность. — Вы просто хорошо объясняете.

Кузнец кивнул, принимая похвалу.

— Теперь греть надо, — сказал он. — Снять напряжение. Чтобы клинок в бою не треснул.

— Я слышал, что перегрев опасен, — осторожно заметил я. — Если сталь перекалить, она хрупкой станет.

Дзюбэй посмотрел на меня с уважением:

— И это знаете? Верно, Кин-сама. Перекалишь — меч рассыплется от первого же удара. Тут глаз нужен. Смотрите.

Он поместил клинок в горн, поверх углей, следя, чтобы пламя не касалось лезвия напрямую. Я смотрел, как металл начинает менять цвет — сначала темнеет, потом наливается вишневым светом.

— Видите цвет? — спросил Дзюбэй. — Как спелая вишня. Чуть ярче — и уже перебор. Чуть темнее — недогрел. Вот в этом-то мгновении и вся хитрость.

— А как определить точно? — спросил я. — По цвету?

— По цвету, по ощущению, по опыту, — усмехнулся кузнец. — Тридцать лет куешь — и глаз набивается, и рука помнит. Молодым я портил поковки одну за другой. Теперь редко ошибаюсь.

Он вынул клинок из горна, дал ему чуть остыть, потом кивнул:

— Теперь цубу подогнать надо. Гляньте, болтается.

Он снял «гарду», вынул старый мэкуги — бамбуковый штырек, крепящий рукоять к хвостовику. Тот был изношен, истерт и сидел неплотно.

— Новый нужен, — сказал Дзюбэй, протягивая мне бамбуковую щепку. — Хотите сами попробовать?

Я кивнул, взял нож и принялся обтачивать щепку, подгоняя под размер отверстия. Нейра подсказывала:

— Чуть тоньше. Еще немного. Теперь проверь. Туго идет? Значит, хорошо. В рукояти он должен сидеть плотно, но без усилия, чтобы при смене оплетки можно было вынуть.

Я вставил готовый мэкуги. Проверил — сидит надежно, цуба не болтается.

— Ловко, — одобрил Дзюбэй. — А с оплеткой что будем делать? Старая совсем развалилась.

— Покажете, как новую делать? — спросил я.

Кузнец усмехнулся:

— Показать — покажу. Но это дело тонкое, не каждый воин сам осилит. Обычно мы, кузнецы, этим занимаемся.

— Я попробую, — сказал я. — Если не выйдет — вы поправите.

Дзюбэй пожал плечами, но принес кусок сыромятной кожи — грубой, толстой, но гибкой. Показал, как нарезать полоски, как начинать обмотку от цубы, как вести к навершию, делая перехлест, чтобы получался ромбовидный узор.

— Это хира-маки называется, — объяснил он. — Самая простая обмотка. Но требует аккуратности. Кожа ложится виток к витку, плотно, без зазоров. Если оставить щель — рукоять в руке елозить будет, меч выскользнуть может.

Я взял полоски и начал. Медленно, старательно, следя за каждым витком. Нейра молчала — только изредка поправляла:

— Сильнее натяни. Ровнее. Теперь перехлест — ровно на половину ширины.

Дзюбэй смотрел. Сначала просто наблюдал. Потом лицо его начало меняться. Удивление сменилось изумлением, а изумление — недоверием.

— Кин-сама, — сказал он тихо, когда я закрепил конец оплетки у навершия. — Вы точно в первый раз?

— В первый, — ответил я, любуясь работой. Рукоять выглядела аккуратной, плотной. Кожа чуть пахла дымом, но это даже придавало ей особый шарм.

— Так не бывает, — Дзюбэй покачал головой. — Я тридцать лет работаю, учеников ставил на обмотку — они неделями учились, прежде чем ровно получалось. А у вас с первого раза… — он осекся, подбирая слова. — Чудно это.

Я вновь пожал плечами:

— Просто повезло…

Кузнец улыбнулся, взял меч, собрал его, проверил — цуба сидела плотно, мэкуги держал надежно. Клинок вошел в ножны с тихим довольным звуком.

— Готово, — сказал Дзюбэй, протягивая мне катану. — Лучше, чем было. Гораздо лучше. Кто бы мог подумать…

— Спасибо, Дзюбэй-сан, — поклонился я. — Сколько я вам должен?

Кузнец замахал руками:

— Нисколько, Кин-сама. Я сегодня сам научился кое-чему. Глядя на вас… — он запнулся, потом добавил тихо: — Странный вы человек. Очень странный. Но меч в хорошие руки попал. Это главное.

Я поклонился еще раз и вышел.

Солнце уже висело в зените. Я шел по деревне, люди кланялись мне, и я чувствовал на спине их взгляды. В них было то же, что в глазах Дзюбэя — смесь уважения, любопытства и легкого страха.

Нейра заговорила, когда я уже подходил к дому:

— Дзюбэй заподозрил необычное. Но он не будет распространяться — кузнецы ценят тайны ремесла. К тому же, твоя репутация воина, победившего бандитов, защищает тебя от излишних вопросов. Странности списывают на особый дар или обучение у загадочного мастера.

— Хорошо, — мысленно ответил я. — Лишние вопросы нам ни к чему.

— Согласна. Но учти: каждый такой эпизод укрепляет твою легенду. Люди любят тайны. Тот, кого не могут объяснить, запоминается надолго.

Я усмехнулся и толкнул дверь своего дома.

Вечер опускался на Танимуру быстро, как занавес в театре. Тени удлинялись, сливались, и скоро деревня погрузилась в густые фиолетовые сумерки. В домах зажглись огоньки, а воздух наполнился запахами дыма и готовящейся еды.

Я разжег очаг в своем доме. Огонь занялся не сразу- пришлось повозиться с трутом и кресалом, но в конце концов языки пламени лизнули сухие щепки, и я подложил пару полешек покрупнее.

Вода в котелке закипела быстро. Я бросил туда горсть риса, приправленного щепоткой соли, и поставил рядом чайник.

В такие минуты время текло иначе. Медленно. Тягуче. Как золотистый мед…

Стук в дверь вывел меня из задумчивости.

— Входите, — крикнул я, не вставая.

Дверь отодвинулась, и на пороге возник Нобуру. В руках он держал увесистый тюк. Видно, уже собрал все свои нехитрые пожитки.

— Ужином пахнет, — сказал старик, принюхиваясь.

— Заходите, сенсей. — сказал я. — Садитесь. Сейчас всё будет готово.

Нобуру сгрузил мешок в углу, уселся у очага, протянул руки к огню. В свете пламени его лицо казалось старше. Но глаза блестели молодо и живо.

— Ну, рассказывай, — сказал он, потирая ладони. — Как день прошел? Я слышал, ты к Дзюбэю наведывался.

— Было дело, — кивнул я, помешивая рис. — Меч привел в порядок. Дзюбэй показал, как точить, как греть, как оплетку менять. Я все сам сделал.

Нобуру удивленно поднял бровь:

— Сам? И что, получилось?

— Получилось. Дзюбэй сказал, что у меня легкая рука. И что странный я человек.

Старик хмыкнул, довольно щурясь:

— Это он верно подметил. Странный ты, Кин. Но в хорошем смысле странный. Уж я-то знаю, какие люди бывают.

— Я ведь тебя чуть не убил…

— Забудь об этом. Главное — всё позади.

— Вряд ли у меня получится о таком забыть…

— И всё же… Прости себя. И выбрось из головы весь этот ненужный сор. — нахмурился Нобуро. — Ты сделал правильный выбор. Этим и утешься… Ты хороший человек.

Чай заварился терпким и дымным. В нем пряталась особая горчинка, которая оседает на языке и не торопится уходить. Я разлил напиток по пиалам — густой пар пополз вверх, щекоча ноздри запахом сухих трав. Нобуру взял чашу обеими руками, прикрыл веки и втянул воздух. Долгую секунду он сидел неподвижно, а потом выдохнул:

— Здесь пахнет горами и листвой, что уже опала. И тем покоем, который бывает только на перевале, когда солнце садится за хребет.

Я был с ним согласен.

Спустя несколько минут поспел и рис — я снял котелок с огня, разложил кашу по деревянным плошкам. Добавил немного соленых овощей, которые принесла Митико утром.

— Как там Кэнсукэ? — спросил я, жуя. — Все боится?

— Боится, — усмехнулся Нобуру. — Сегодня утром опять про нас спрашивал. Когда уходим, надолго ли. Я сказал — завтра на рассвете. Он аж вздохнул с облегчением, думал, не заметил. А я все вижу, Кин. Уж я-то знаю, когда человек радуется, что гости уходят.

— А что говорят в деревне? — спросил я.

Нобуру отложил палочки, отпил чаю.

— Разное говорят. Старики думают, что мы посланцы гор. Бабы — что ты красивый, но страшный, потому что глаза у тебя синие, как у демона. Мужики — что ты сильный воин, раз бандитов одолел. Дети — что ты сказочный герой, который пришел спасать Танимуру. — Он хмыкнул. — А Дзюбэй теперь всем расскажет, какой ты мастер. Так что слава твоя растет.

— Это ведь неплохо, верно?

— По-разному, — Нобуру покачал головой. — Слава — она ведь как острый меч. С одной стороны режет врагов, с другой — можно и самому напороться. Так что жизнь покажет…

Я помолчал, потом спросил:

— Ты как себя чувствуешь… после реки?

Нобуру отмахнулся:

— Жив. Кости целы, мясо нарастет. Главное, что дух цел!

Я хотел спросить что-то еще, но старик перебил:

— Ты лучше про себя расскажи. Как демон твой? Молчит?

— Он сдался. — ответил я. — И принял мое главенство.

— Даже так?

— Да… Больше он нас не потревожит.

Нобуру задумался, глядя в огонь.

— Ёкаи — они хитрые, — сказал он наконец. — Они не уходят, даже когда их прогоняют. Они ждут, когда человек ослабнет, когда устанет бороться. Ты главное — не уставай, Кин. Борись каждый день. И помни — я рядом.

— Спасибо. — сказал я тихо. — Ты мне как отец, Нобуру.

Старик усмехнулся, но в его глазах застыла грусть.

— Ты про девушку думаешь?

Я вздрогнул. Рука невольно потянулась к груди, где под кимоно лежал сверток с птичкой.

— Откуда ты…

— Глупый вопрос, — перебил Нобуру. — Я старый, я все вижу. Ты на эту шпильку периодически смотришь, как на святыню. И в мыслях она у тебя каждый вечер. Твоя Каэдэ, как моя Саюри…

Я молчал, не зная, что ответить.

— Красивая девушка, — продолжил Нобуру. — Умная. С характером. Такая просто так шпильку не оставит. Это знак, Кин. Она тебя выбрала.

— Но она ушла, — возразил я. — И неизвестно, вернется ли.

— Вернется, — твердо сказал старик. — Такие всегда возвращаются. Уж я то знаю. Когда женщина оставляет воину свою шпильку, она либо хочет, чтобы он вернулся к ней, либо чтобы не забыл дорогу к её сердцу. А бывает, что и то, и другое сразу.

Я вытащил сверток, развернул шелк. Птичка на шпильке блеснула в свете очага- маленькая, изящная, с расправленными крыльями.

— Ласточка, — сказал Нобуру, приглядевшись. — Это хороший знак. Ласточки всегда возвращаются в одно и то же гнездо. Сколько бы ни летали за моря, весной прилетают обратно.

— Ты думаешь, она вернется весной?

— Не знаю, — честно ответил старик. — Может, раньше. Может, позже. Но вернется. Такие, как она, не забывают. Уверен, ваши пути еще не раз пересекутся.

Я снова завернул шпильку, спрятал на груди.

— Ты ее любишь, Кин? — спросил Нобуру прямо.

Я задумался. Люблю? Я знал ее всего ничего. Несколько разговоров, один вечер у костра, ее песня, ее взгляд. Но внутри росло что-то большое и теплое, как огонь в очаге. Что-то, чего я не испытывал никогда раньше.

— Не знаю, — ответил я честно. — Но я хочу ее увидеть. Хочу услышать ее голос. Хочу, чтобы она была рядом.

Нобуру улыбнулся:

— Это и есть любовь, Кин. Когда не знаешь, но хочешь быть рядом. Когда готов ждать и искать. Когда ее образ греет тебя в холода. — Он вздохнул. — Береги это чувство. И помни: любовь — это не только радость. Это еще и страх потерять. И боль, если потеряешь. Но без нее человек — как корабль без паруса… Никогда не доплывет до нужного берега.

— Ты знаешь, о чем говоришь… — бросил я.

— К великому несчастью, мой мальчик. — эхом отозвался старик. — К великому несчастью…