Разговор с Гильермо состоялся. Сказать по правде, никто из наших не горел желанием, чтобы они оставались на базе, да и сами они особо не стремились. Ребята они более адекватные, чем те, кого мы уже выперли за ворота, но они тоже не любят кому-либо подчиняться и привыкли сами за себя стоять.

Потому решили так: выделяем им часть города, большой супермаркет в западном районе. Место подходящее — стены крепкие, крыша ровная, подходы простреливаются, а так же я отправлюсь с ними, и часть людей, чтобы помочь зачистить супермаркет, а заодно и присмотрим, как они работают.

Гильермо вопросов задал много, сразу видно человек дружит с головой. Так же он успел коротко рассказать сколько дерьма им пришлось хлебнуть, причём в основном от других выживших...

— Как вы у их оружие отобрали? Что это за хрени у вас спинах? И костюмы эти... откуда?

— Сделал сам, — ответил я коротко.

Он посмотрел, но переспрашивать не стал, хотя очень хотел.

— А орда? В любом городе есть орда. Где они сейчас?

— Уничтожили... Полностью... Теперь в городе остались только одиночные ходячие да те, что заперты в домах, но это уже дело времени.

Гильермо кивнул, задумался, да и сказать по правде на его лице было полное охреневание и растерянность, кажется он сам не понимал откуда вообще нам все это досталось, как мы истребили орду, и прочее. Было видно как он хочет задать ещё кучу вопросов, ну похоже боялся, но он все же собравшись силами он задал главный для себя вопрос.

— И что вы от нас хотите?

— Помогайте с зачисткой. Контролируйте свой участок, чтобы левые личности через него не лезли. Докладывайте, если что-то произойдёт или найдёте, ну там припасы, оружие, инструменты... не беспокойтесь, в обиде вас не оставим и главное не создавайте проблем.

— А если мы не справимся?

— Всё зависит от того в чем именно вы не справитесь, с зачисткой города можете не помогать, просто оставим ваш участок в покое, а там уже сами разбирайтесь, вот если начнёте создавать проблемы, то это уже будет совсем другой разговор — ответил я. — Но пока я верю, что справитесь.

Гильермо усмехнулся.

— Ты дашь нам оружие амигос, хотя бы наше?

Ну, да... Их тоже разоружили на всякий случай.

— Вы получите стволы, да и отдадим те, что отобрали у тех идиотов. Оружия у нас их больше, чем стреляющих, и возможно получите кое-что из моих разработок, но только если вы зарекомендуете себя нормально... Без глупостей.

Он кивнул.

— А припасы? просто сейчас у нас осталось на пару дней, ну это если есть раз в день.

— Выделим немного. На первое время хватит, а дальше сами.

Гильермо протянул руку. Я пожал.

— Договорились.

— И ещё, — добавил я. — Пока ваши раненые не оклемаются, можете оставаться на базе, но только пока.

Как не странно, но ранеными оказались именно люди Гильермо. Те придурки, которых мы выперли, особо на рожон не лезли, и они не пострадали.

— Спасибо, амиго, — сказал он. — Мы не подведём.

— Посмотрим.

***

Вечер. На базе тихо и мирно. Таких вечеров становится всё больше, и я ловлю себя на мысли, что начинаю привыкать к этому ощущению — когда можно выдохнуть, не ждать выстрела из-за угла, не вслушиваться в шорохи за забором.

Мы накрыли довольно большой стол в ангаре. Не парадно, но душевно. Тарёлки, кружки, каша, тушёнка и овощи, причём наши, с огорода. Пока только огурцы, ещё конечно мелкие, только-только пошли, но уже хрустели на зубах. Латиносы сидят за столом, смотрят на это изобилие и, кажется, истекают слюной. Гильермо переглядывается со своими — в их глазах недоверие, они не понимали как люди могут сидеть и спокойно есть? Громко разговаривать? Смеяться? В их мире голод и усталость были вечными спутниками. Здесь, похоже, нет.

Разговор идёт о разном. Кто-то вспоминает, как вчера Теодор чуть не уронил модулем ящик с припасами на ногу Ли. Кто-то рассказывает, как Нейт пел в душе, забыв закрыть за собой дверь и все слышали, как он поёт в душе, и жёстко фальшивит. Смеются негромко, по-своему.

Потом Дэйв спрашивает у Эдвина:

— Ну а как вообще получилось, что этот вирус уничтожил столько людей?

Эдвин задумывается. Ставит кружку, поднимает глаза.

— Теорий много. Ещё когда мы работали в ЦКЗ, пытались понять и пришли к неутешительному выводу.

Он помолчал.

— Этот вирус существовал очень давно, при чём в каждом человеке, но он был абсолютно не опасен. А потом что-то произошло... Какая то мутация.

Морган решил поинтересоваться:

— И что могло послужить?

Эдвин пожимает плечами.

— Всё что угодно. Изменение климата. Утечка в лаборатории очень летучего, мелкого патогена, из-за которого мутировал вирус. Или даже специфическая вспышка на солнце, облучение космической радиацией, от которой магнитное поле Земли не смогло защитить, в общем теорий много, да и мы так не успели понять как это вообще произошло.

За столом становится тихо.

— А животные? Они тоже заражены? — спрашивает Марк.

— А животные нет, — Эдвин качает головой. — У них специфический мозг. Вирус просто не может реанимировать их клетки, и закрепиться в организме.

— Слава богу, — выдыхает Нейт.

— Ага, — усмехается Винс. — Не хватало нам ходячего бегемота.

— Ходячий страус был бы страшнее, — замечает Теодор. — Представьте: бегает, клюёт, и не убежишь.

Все смеются. Латиносы смотрят на это с недоумением.

Гильермо поворачивается ко мне.

— У вас всегда так?

— Почти, — говорю я. — Привыкай.

Он качает головой, но в глазах мелькает что-то вроде зависти.

— У нас так не было... Давно...

— Теперь будет, — говорю я. — Если, конечно, не наделаете глупостей.

Он кивает. Берёт огурец, откусывает. Зажмуривается от удовольствия.

— Хорошо, — говорит он. — Давно свежего не ел.

— Ешь, пока это только первый урожай, в будущем надеюсь будет лучше.

За столом снова заговорили. Обычные вещи — кто что видел, кто что сделал, кто кого подколол. Латиносы постепенно втягиваются, начинают улыбаться, задавать вопросы.

Вечер тёплый... Тихий. И, кажется, все впервые за долгое время почувствовали, что такое нормальная жизнь. Или хотя бы её подобие.

***

Супермаркет встретил нас темнотой и запахом... Тяжёлым, сладковатым, въевшимся в стены, в пол, в потолок. Я шагнул внутрь, активировал фонарь на резаке. Луч света выхватил из темноты ряды стеллажей пустых, и поваленных, с разбитыми стёклами.

— Вперёд, — сказал я. — Зачищаем павильон за павильоном.

Марк и Лили зашли следом. Винс и Харрис прикрывали тыл. Латиносы шли позади, Гильермо хотел идти с нами и стрелять, но я сказал: смотрите и учитесь. Они смотрели. И охреневали.

Первый ходячий вылез из-за стойки. Рваная одежда, серая кожа, пустые глаза. Он сделал шаг, другой. Лили выстрелила и сгусток плазмы вошёл в лоб, ходячий рухнул, даже не дёрнувшись.

— Есть.

— Работаем дальше...

Второй и третий павильон... Ходячие вылезали отовсюду — из-за стеллажей, из подсобок, из-за разбитых витрин. Марк работал гвоздомётом, короткими очередями. Винс подхватывал модулем обломки и отправлял в головы, Харрис бил резаком.

— Четверо возле одежды...

— Ещё двое слева.

— Вижу.

Я шагнул вперёд, и резаком снёс голову ходячему, второй получил ногой в грудь и отлетел в стену. Лили добила его.

— Чисто.

Второй этаж. Лестница была завалена обломками, но модули сделали своё дело, Марк поднял металлическую балку, отбросил в сторону, это вызвало много шума и ходячие полезли сверху, сразу восемь штук, а потом подтянулись ещё любители человечины... Они лезли как муравьи, но гвоздомёты и резаки работали без остановки.

— Девять.

— Десять.

— Слева!

Я развернулся, снёс голову ещё одному. Лили прикрывала спину, Марк чистил правый фланг. Винс поднял модулем целую стойку и обрушил её на толпу.

— Твою мать, — выдохнул кто-то из латиносов снизу.

— Заткнитесь и смотрите, — бросил Гильермо.

Третий этаж. Магазин электроники, и здесь ходячих было немного, всего трое. Они вышли из подсобки на звук, я снял двоих, а Лили одного.

— Чисто, идём дальше...

А дальше были детские товары...

Мы зашли в павильон, и я сразу понял — здесь будет тяжело. Игрушки разбросаны по полу, коляски перевёрнуты, на стенах — детские рисунки... Кровь, пятна, которые уже не отмыть, похоже некоторое время здесь были выжившие...

— Айзек... — начал Марк.

— Работаем, — перебил я.

Они вышли из-за стеллажа. Двое. Маленькие, в рваной одежде. Девочка с обгрызанным лицом, мальчик у которого не было руки. Их глаза пустые, мёртвые, но всё ещё детские. Они шли на нас, спотыкаясь, вытянув вперёд руки.

Лили опустила резак.

— Я... Я не могу, — сказала она тихо.

— Лили...

— Не могу, Айзек. Они же дети.

Я поднял резак, Марк стоял молча, Винс отвернулся, Харрис смотрел в пол.

Из темноты вышли ещё. Трое... Потом пятеро. Они выползали отовсюду — из-под витрин, из-за касс, из примерочных. Все маленькие... Все с пустыми глазами...

— Черт, — выдохнул кто-то.

Гильермо что-то крикнул по-испански, но я не разобрал.

Я поднял резак, прицелился. Первый выстрел. Маленькое тело рухнуло на пол, голова покатилась в сторону. Второй... Третий... Лили включилась следом, с её глаз текли слезы, Марк следом за ней. Винс подхватил модулем детскую коляску, отбросил в ходячего сторону.

Ходячие падали, но их было много. Слишком много для этого павильона.

Я стрелял, пока не кончился заряд. Перезарядил... Снова стрелял.

Когда всё стихло, мы стояли посреди павильона, глядя на маленькие тела, разбросанные по полу.

— Это неправильно, — сказала Лили.

— Всё неправильно, — ответил я. — Пошли.

Мы вышли на крышу. Я снял шлем, вытер лицо. Руки не дрожали... Ведь мне уже приходилось с таким встречаться и не раз... Лили стояла рядом, молчала. Марк отошёл в сторону, оперся на перила, а Харрис просто закурил.

Сам Гильермо смотрел на нас, а его люди молчали.

— Супермаркет ваш, — сказал я. — Завтра начнёте обустраиваться.

Они кивнули, не сказав ни слова, да и говорить особо никому ничего не хотелось. Мы спустились вниз и пошли к выходу. И опять же никто не говорил ни слова. Только шаги гулко отдавались в пустоте.

***

Бен провёл в доме почти четыре дня. Болел, отлёживался и приходил в себя. Температура спала, ломота в теле ушла, но лёгкая слабость ещё оставалась, напоминала о себе, когда он поднимался по лестнице или долго стоял на ногах.

Он обшарил дом полностью. Каждую комнату, каждый шкаф, каждую тумбочку. Всё, что могло пригодиться, складывал в старый рюкзак, который нашёл в спальне. Спички, свечи, моток верёвки, несколько гвоздей, плоскогубцы. В ванной — бинты, пузырёк с йодом, почти полный флакон перекиси водорода. Всё это аккуратно упаковал, уложил.

Так же он нашёл старый диван, кожа была старой, но прочной. Бен резал её полосами, обматывал вокруг голеней и рук поверх одежды, закреплял скотчем который тоже нашёл в кладовке, целый рулон... Эта была защита от укусов, самодельная, нелепая, но лучше, чем ничего.

Из швабры и кухонного ножа сделал копьё. Примотал нож скотчем, проверил что бы держалось крепко. Древко было лёгким, нож острым... Конечно не резак, но для тихой охоты самое то.

Он собрался выходить и уже взялся за дверную ручку, но остановился. Посмотрел на лестницу, на второй этаж, где в комнате всё ещё висел ходячий, он так и замер возле входа что то обдумывая, а после сам себе кивнув поднялся наверх.

Он отодвинул комод и открыл дверь. Ходячий висел на том же месте, руки тянулись вперёд, пальцы судорожно сжимались и разжимались. Бен подошёл близко, почти вплотную.

— Спасибо тебе, — сказал он. — За всё. За крышу, за то, что не тронул... Покойся с миром.

Он замахнулся копьём и с силой вонзил его в глазницу ходячего. Тело дёрнулось и замерло, повиснув неподвижно.

Бен вытащил копьё, вытер куском тряпки, а после закрыл дверь, навсегда покидая этот дом.

Солнце светило ярко, ни облачка. Небо было чистым, голубым, как в старые времена, когда мир ещё не рухнул. Бен посмотрел на него, прищурился, вдохнул полной грудью.

Потом он поправил рюкзак, перехватил копьё и пошёл по дороге. Туда, где, может быть, его ждал новый день. Или не ждал. Он всё равно шёл, ведь Айзек научил его тому, что сдаваться не стоит даже когда ты один, ведь Айзек очнулся абсолютно одиноким в мире который успел рухнуть.

Бен шёл по дороге уже несколько дней. Город остался далеко позади, и теперь вокруг были только поля, редкие дома и бесконечное небо. Он старался держаться подальше от людей — любой шум, любой дым, любой силуэт заставлял его сворачивать в лес или прятаться в кювете. Люди были опасны, он знал это. Слишком хорошо знал.

Он не доверял никому, даже себе.

На третий день он наткнулся на ходячего. Тот стоял у обочины рядом с небольшим домом. Тогда Бен решил действовать тихо, и попробовать убить его копьём, он подошёл к нему сзади и без шума насколько умел, замахнулся, вонзив нож в глазницу, когда ходячий повернулся к нему. Нож вошёл легко, но застрял... А ходячий не упал, нож не повредил мозг. Бен пытался вытащить нож, ну ничего не получалось, а ходячий зарычал и потянулся к Бену гнилыми руками.

Он снова дёрнул копьё на себя, но импровизированное копье сломалось, оставляя нож в голове ходячего. Ходячий шёл на него, размахивая руками, царапая воздух. Бен отступил, споткнулся о камень, упал на спину. Ходячий навалился сверху, клацая зубами, пытаясь добраться до лица. Бен выставил руки, оттолкнул, но тварь лезла... Его зубы скрежетали в сантиметре от его щеки.

В этот момент Бен даже не кричал, он понимал что своим криком может привлечь ещё, в итоге одну руку замотанную в кожу он просто всунул в пасть ходячего, а второй нашёл камень, который лежал возле него и ударил. Камнем был тяжёлым, и то с чавкающим звуком камень встретился с головой ходячего. Бен ударил раз, другой, третий. Ходячий замер, обмяк, сполз с него. Бен сидел, тяжело дыша, и смотрел на разбитую голову. Нож так и торчал в глазнице. Он вытащил его с трудом, вытер о траву... А после он продолжил своё путешествие.

Со временем Бен понял простую истину в домах ходячих больше всего, ведь большинство людей получав укусы бежали домой не знав насколько опасен вирус...

С тех пор он выработал правило. Сначала проверить дом, обойти вокруг, заглянуть в окна, прислушаться. Потом выманить ходячих из дома, постучать в дверь или бросить камень чтобы создать много шума. А уже потом заходить, но с чёрного хода, или через заднюю дверь, через подвал, через окно. Так было безопаснее. Так он оставался жив.

За две недели он научился обшаривать дома быстро, но тщательно. Он собирал припасы консервы, крупы, воду. Менял одежду на более тёплую, прочную и не рваную, он собирал всё, что могло пригодиться. Он складывал вещи в рюкзак, взвешивал, прикидывал не перегрузил ли он его. Бен стал понимать что каждый лишний килограмм мог стоить жизни.

Бен сам не заметил как стал другим, человеком, который научился выживать. Который больше не надеялся на чудо. Который знал, что никто не придёт, не спасёт, не вытащит.

Только он сам.

Бен шёл по дороге, перекинув копьё через плечо. Впереди показался ещё один дом. Он остановился, прищурился, оглядел окрестности. Потом медленно пошёл в обход, проверяя каждый угол, каждую щель. Он уже не боялся, а просто был осторожен.

Потому что страх, это роскошь, а он больше не мог её себе позволить.

Бен подошёл к дому. Небольшой, одноэтажный, с двумя входами и кучей окон. Обычный, каких сотни на этой дороге. Он остановился у входа, создал шум — постучал по стене обломком трубы. Отошёл за угол, замер. Ждал.

Никто не вышел.

Он обошёл дом, заглянул в окна, там было пусто. Вернулся к входу, , и сейчас он увидел что дверь была приоткрыта никаких замков, никаких засовов. Просто приоткрыта, будто кто-то вышел и не закрыл.

Бен шагнул внутрь, и держал копьё наготове, глаза бегают по углам. Он начал осмотр с кухни, обшарил шкафчики, даже нашёл банку тушёнки и пачку макарон, а потом прислушался.

Тишина.

Он двинулся дальше в коридор, а после заглянул в спальню. Пусто. Потом в ванную, там тоже пусто.

И тут он услышал скулёж.

И это был абсолютно новый для него звук, это не хрипы ходячих, не вой ветра, не шорох шагов, просто кто-то скулил. Тихо, жалобно, почти беззвучно.

Бен пошёл на звук и копьё было в руках, а сердце колотится. Скулёжь повторился из дальней комнаты, а там дверь приоткрыта... Он толкнул её, заглянул.

И замер.

На полу, возле кровати, лежала собака. Мёртвая, с рваной раной на шее, шерсть свалялась, глаза закрыты. Бен подумал о том, как она, наверное, пришла сюда, истекая кровью, или может, её укусили, и она успела добежать, прежде чем упасть и истечь кровью... Неважно.

Но вот рядом с собакой были щенки. Маленькие, беспомощные... И большинство не двигались. Кто-то умер от истощения, а кто-то от холода. Тельца остыли, застыли в нелепых позах. Бен вспомнил, как в детстве у него была собака, дворняжка по кличке Бим и Бен так и не узнал, что с ним стало. Может, тоже где-то лежит. Может, его уже съели ходячие.

Один щенок шевелился. Ползал, тыкался носом в живот мёртвой матери. Слабый, истощённый, на последнем дыхании. Бен опустился на корточки. Щенок поднял голову, тявкнул — слабо, едва слышно. Не злобно. Просто... отчаянно.

Бен достал из бокового кармана рюкзака бутылку с водой. Открутил крышку, налил на ладонь. Протянул руку. Щенок понюхал, ткнулся в воду. Начал хлебать жадно, быстро, всё расплёскивая. Бен гладил его другой рукой, проводил пальцами по грязной шерсти, по тонким рёбрам.

— Всё будет хорошо, — сказал он тихо. — Всё будет хорошо.

Щенок лизнул его палец, а Бен улыбнулся, но почему то на глазах были слезы.

— Пойдём со мной...

Он поднял щенка, сунул за пазуху. Тот затих, прижался к теплу, засопел. Бен подумал, чем он будет его кормить. Тушёнкой? Макаронами? Может, найдёт где-нибудь собачий корм. Или просто будет делиться тем, что есть.

Он поправил рюкзак, перехватил копьё и вышел из дома.

Солнце всё так же светило. Небо было чистым. А на душе стало чуть теплее. Хотя бы на грамм.