– Привет, Базз. Дорогой, где ты был? – спросила Фелисия, протянув руку, казавшуюся сейчас хрупкой под грузом колец.

– Привет, коротышка, посмотрим, как тебе это понравится, – мистер Лаки улыбнулся и кивнул стоявшему у изножья кровати Бобу, а также Роде, расслабленно сидящей в самом удобном кресле, и, как всегда, похожей на груду небрежно сваленных нарядов. – Я был на крыльце вместе с Фисби, – пояснил мистер Лаки.

Он остановился, чтобы поцеловать игривый локон Фелисии. «Просто чудесно, что она сделала перманент и стрижку всего за день до аварии», говорила Фелисия. И теперь, будучи прикованной к постели, она могла выглядеть не так уж плохо.

– Я думал, что уже никогда от него не избавлюсь, – добавил мистер Лаки.

– Да, это трудно, – подтвердил Боб. – Странный человек. Я никогда не мог понять его. Либо он хвалится эрудированностью (настоящей или нет), либо ведет себя обезоруживающе ребячливо. Вирнеги относятся к нему, как к нечистой силе. Интересно, как он это выносит?

– Так же, как и некоторые другие члены семьи: терпит, – вставила Рода.

Бледное лицо Боба покрылось румянцем. Его голубые глаза прищурились за очками в роговой оправе, и он улыбнулся. У него был привлекательный рот с изящно изогнутыми губами; но иногда его улыбка выглядела зловеще.

– Что ты имеешь в виду, дорогая? – спросил он.

– Дети, бросьте, – запротестовала Фелисия.

– Ты сам знаешь, – ответила Рода, – что в первую очередь это Ив – твоя жена. Что касается других…

– А где сейчас Ив? – спросила Фелисия с неестественным энтузиазмом.

– Осторожней, парень, – сказал мистер Лаки, обращаясь к Бобу. – Не толкай кровать.

– Дорогой, я бы и не заметила, даже если бы он её перевернул.

– Я не знаю, где Ив была сегодня утром, – заметила Рода. – А вчерашнее утро, по словам Джастина, она провела в офисе Джералда.

– Так я и думал, Джастину Вирнегу не помешало бы заняться собственными делами, – проворчал Боб.

– Кстати, Боб, – быстро вставил мистер Лаки. – Фисби просил передать тебе хорошую рифму: «примерный – характерный». А также он передавал тебе привет.

Боб наклонил голову и поправил очки на переносице.

– Интересно, что старик имел в виду? Тайный смысл? Примерный… Передайте ему спасибо и сообщите, что сейчас я не нуждаюсь в рифмах – я занят другим.

– И чем же ты сейчас занят? – спросила Рода, повернув своё желтоватое лицо к Бобу и на секунду опустив глаза.

– Ты что, не слышала? – Боб выпятил грудь и вздернул подбородок, но его лицо снова покраснело. – Дражайшая сестра, я сейчас занят написанием романа о кровавых преступлениях, лунном свете и красоте, уликах, пещерах, шифрах, дерзких детективах и брутальных ковбоях. Пиф-паф! За оружие! И оружия много, дорогая. Как и цокота копыт. За пышными усами скрываются злодеи, и злодеи бьются о заклад! Заметь! У каждой жертвы есть завещание, но большая их часть утеряна. А там, где есть завещание, там есть и… Да, дядя Базз? – щелк! Боб скрутил фигу. – Как гласят боги свободы: «Получи!».

Фелисия рассмеялась. Миссис Фординг, ее сиделка, вернулась в комнату как раз во время монолога Боба, она улыбалась, словно ей было неловко наблюдать за ним. Мистер Лаки был не в том настроении, чтобы смеяться. Он наблюдал за Родой, и ему показалось, что та на глазах превращается в желе. Ему полегчало, когда она вскрикнула:

– Роберт! Ты не посмеешь писать такое в этом доме!

– Книга будет посвящена тебе. Надпись будет такой: «Дражайшей сестре Роде, без помощи, содействия и советов которой это произведение не было бы написано». Не было бы написано? Нет. «Не увидело бы свет».

– Бобби, – успокаивающе сказала Фелисия, – прекрати мучить свою сестру.

– Я уйду из дома, – заявила Рода. – Мне придется покинуть дом, если он будет в нем писать что-то в этом роде. Найду где-нибудь комнату, как-нибудь…

– Вероятно, у Вирнегов? – предположил Боб.

– Рода, дорогая, не говори так, – сказала Фелисия, притворившись, будто инсинуаций Боба и вовсе не было. – Ты не можешь вот так вскочить и уйти из дома из-за того, что Бобби пишет книгу. Я уверена, это будет очень милая книга. Я и не знаю, что без тебя будут делать родные, особенно твой папа…

– Маяться без розового, голубого и прочих расцветок. Не уходи, дражайшая, умоляю тебя. Но если ты хочешь оставить нас, то, уходя, оставь свою библиотеку. Вчера вечером я копался в твоих трактатах (помнишь, ты ведь ушла с Джастином, так?) и нашел классную штуку. Яд. Вот он, – Боб вынул из кармана блокнот и пролистал его. – Называется б-р-у-г-м-а-н-с-и-я, она же индийский дурман, или трава дьявола. Не уверен, как оно правильно произносится. Это из твоей книги о Древней Индии. Этот дурман произрастает в Индии и вызывает потерю сознания и смерть. Можно возразить, что того же можно добиться и при помощи мышьяка или старого доброго тупого орудия. Но есть подвох. Б-р-у-г-м-а-н-с-и-я (вероятно, я неправильно произношу это слово) убивает, не оставляя следов, по которым можно выйти на причину смерти. Ясно? Мечта детективщика. Яд, который бросает вызов лаборантам; отчаяние для Локара и Спилсбери.[6] Как видите, я все вызубрил. Ив настояла.

– Так Ив знает, чем ты занимаешься? – спросила Рода, скрестив руки на груди и подавшись вперед. После вопроса она позабыла сомкнуть уста, так и застыв, разинув рот.

– Ну, конечно. Самый строгий критик, как и принято. На самом деле это Ив вчера вечером нашла для меня ту увлекательную историю. Но не в одной из твоих книг, дражайшая сестрица. Тетушка, хотите послушать? Там был парень по имени Эмиль Гурбин. Он был влюблен в некую Мари – я позабыл ее фамилию. Рода, не хмурься, у этой истории есть мораль. Справедливо иль нет, но Эмиль решил убить свою возлюбленную. «Ведь каждый, кто на свете жил, любимых убивал», – это Оскар Уайльд, тетушка, так что тема отражена в культуре. Он, то есть Эмиль, устроил все так аккуратно, что словами не передать. Играя в карты с компанией друзей, он перевел часы в доме. Таким образом компания думала, что Эмиль играл с ними до двенадцати, тогда как на самом деле это продолжалось лишь до одиннадцати. А когда они думали, что уже час (хотя на самом деле они ни о чем не думали, так как к этому времени уже спали), на самом деле было двенадцать, а Эмиль где-то душил Мари. Вернувшись в дом, он перевел часы обратно. А вот и мораль, Рода: Эмиль был неряхой, он не ухаживал за ногтями. Дни сменяли друг друга, а ногти Эмиля оставались нестрижеными. До тех пор, пока их не состриг доктор Локар. Помимо прочего (не буду углубляться в неблаговидную тему) он нашел под ними и пылинки пудры Мари. Так что все алиби пошло насмарку, и Эмиль отправился на виселицу. Будь он героем книжки, он бы, конечно, совершил самоубийство. Сколько бы ни было зверских убийств, читателей они уже не ужасают, но палачей это не останавливает…

– Фу! – шикнула Рода и, вскочив на ноги, погрозила Бобу кулаком. – Никогда, никогда больше не говори о таких вещах в этом доме!

– Но почему же? – удивилась Фелисия. – Рода, в чем дело?

– Ничего страшного, тетушка, – ответил Боб, в то время как Рода повторяла: «Он знает! Он знает!».

– Рода, милая, ты больна? – поинтересовалась Фелисия. – У тебя приступ или что-то вроде того?

Рода открыла дверь и вцепилась в ее край. «Как кадр из „Скалы на века“[7]», – подумал мистер Лаки, прикидывая, можно ли предложить Роде чек на покупку нового платья. Синяя юбка выглядела просто ужасно.

– Да, – Рода ответила на вопрос Фелисии. – У меня больное сердце… и душа. Дядя Базз, можно вас на минутку?

В кивке Фелисии было как сожаление, так и извинение, но кивок предназначался не Роде, а мистеру Лаки.

– Сейчас вернусь, – сказал тот.