1

Шли годы, и матерому петербургскому чиновнику Аполлону Аполлоновичу Светозарову былая история с путешествием в Париж и знакомством с прекрасной и загадочной княгиней Аделаидой Савойской все чаще казалась выдуманной им самим. Столь мало яркого происходило в его личной жизни, так немного страстей проносилось через его сердце и бушевало в нем, что он просто обязан был придумать романический сюжет и прекрасную даму. Так поэт сочиняет свою превосходную лирическую героиню, щедро наделяя ее всеми чертами лучшей, по его мнению, из женщин, и живет с этим образом, как с реальным человеком, порой до гроба. Но и любовный сюжет не пошел далее предисловия, лишь ограничился чувственным прологом, а потом попросту сошел на нет и скис, как застоявшееся молоко. Вспыхнув яркой звездой в его жизни сначала во время пожара в Санкт-Петербурге, когда сгорел Зимний дворец, а затем в Париже в ресторане «Гранд Вефур» и в Египетском зале Лувра; и эта женщина исчезла из жизни Светозарова навсегда.

Так ему тогда казалось. Хотя ее повелительные и нежные слова: «Сейчас вы посадите меня в экипаж, помашете мне рукой и будете ждать новой встречи» – все эти десять лет звучали в его ушах. Она еще требовательно спросила: «Все так и будет?» И его собственный ответ: «Все будет именно так, милая Аделаида» – тоже звучал убедительно и ясно. Вот поди и разбери – было это на самом деле или он придумал себе такую чудесную историю.

А исполнилось к тому времени Аполлону Светозарову тридцать пять лет; возраст серьезный. Среди старших товарищей, партнеров по фараону и висту его считали еще удальцом хоть куда, среди молодежи из министерства он числился едва ли не стариком, а в светском обществе пожилые дамы его уже перестали даже сватать кому бы то ни было. Был у него романтический порыв, сватовство к одной милой барышне, дочери тайного советника, да не сложилось. За ним закрепились отчасти ироничные прозвища: «волк-одиночка», «отшельник», «неприкаянная душа»; а среди коллег-чиновников его просто и всерьез называли «серым волком», потому что служил он не кем-нибудь, а ревизором от Министерства внутренних дел. К тому времени Аполлон Светозаров получил уже титул статского советника, пятый в табеле о рангах, что соответствовало по военной части подполковнику гвардии. Министерство посылало его в самые отдаленные участки империи инспектировать жадных зарвавшихся градоначальников, воров всех мастей в мундирах – сдирать с них три шкуры, валять в дегте и перьях, сечь до крови, а то и гнать в Сибирь. Все это Аполлон Аполлонович, будучи докой своего дела, проделывал виртуозно, беспощадно, с издевкой и огоньком. На коленях за ним ползали по своим кабинетам проворовавшиеся боровы в эполетах с пышными бакенбардами, батюшкой-благодетелем называли, пачками денег пытались увлечь, но за все это получали еще большее наказание.

Жестоким стал Аполлон Аполлонович Светозаров, отчаявшийся получить столь желаемое в обычной человеческой жизни. Любовь той, кого не выманишь, не выкинешь, не вытравишь из сердца. Так пусть его жизнь чиновника и слуги царю и отечеству пойдет со всей грозной и неумолимой отдачей. Так решил он, сам пригвоздив себя к одинокой имперской скале служения отечеству.

Вот таким вот холодным и собранным ревизором его отправили проверять уездный город Царев на Волгу, свободолюбивый, дикий, одним боком казацкий, другим попросту разбойный, разноплеменный, самоуправный, и Разину легко сдавшийся, и Пугачеву ворота открывший, оттого и нелюбимый и презираемый в столицах.

Аполлон Светозаров странствовал в добротной черной карете без каких бы то ни было опознавательных знаков, как и все опытные ревизоры Российской империи. Приедет такая карета затемно в спящий мирным сном городок, остановится на постоялом дворе никому не известный субъект, скажется путешественником; а утром выйдет из гостиницы строгий и лукавый видом, в черном сюртуке и цилиндре, ну чистый дьявол, и пойдет себе гулять и смотреть на дома и улицы, рынки и горожан, послушает, о чем те судачат, в присутственные места заглянет, в полицейский участок, в богадельни, справится еще, а как бы ему в такое вот место прислугу старую пристроить, потому что сам он уезжает далече. Все высмотрит, все подслушает, все облазит, как матерый кот, которого завезли в новый дом, а потом, выбрасывая важно трость, и переступит порог священных чертогов, в которых прячет свое дородное бесценное тело и осторожную душу «их высокородие» хозяин городка, именуемый городничим. Выдернет, как пистолет, из нагрудного кармана мандат Министерства внутренних дел – тут и кричи караул. Говорят же: незваный гость хуже татарина. И даже если городничий окажется в табеле о рангах выше ревизора, все равно тот ревизор возьмет за шкирку хозяина городка, положит на одну ладонь, а другой прихлопнет, так что мокрого места не останется от бесценного человека в эполетах да с бакенбардами. Даже если городничий похож на самого государя императора. Такое вот кощунство способен совершить гость из черной, сверкающей полиролем безымянной кареты.

Именно так, по старой кальке, и сделал Аполлон Аполлонович в городке Цареве. Приехал ночью, поселился в гостинице «Дары Востока», ранним утром вышел в черном сюртуке и цилиндре да с тростью и пошел гулять по городу. Все осмотрел цепким взглядом, а после обеда, когда трудягам чиновникам из городской управы отдыхать самим Господом Богом велено, хотя бы часика полтора подремать в креслах, и ступил пришлый злодей в святая святых – явился к городничему с мандатом от самого государя императора.

– Ну так что, Филимон Филимонович, собирайте своих присных, и как можно скорее, и показывайте мне ваш чудесный город. Чем он дышит, что ест и пьет, как молится, кому, не мамоне ли, как торги идут, как бумаги по канцеляриям проходят, все ли верно и все ли соответствует букве закона.

Прихватил бледный как смерть городничий Филимон Филимонович Шелкопрядов серебряный колокольчик, чтобы вызвать секретаря, хотел задребезжать, а колокольчик сам уже истерично звенел в его трясущейся руке, созывая господ чиновников на их голгофу.

Тут и началось. Через час в кабинете «их высокородия» господина Шелкопрядова стояли перед ревизором все по рангу. Сам городничий, Филимон Филимонович, за ним уездный судья, за тем – капитан-исправник и один из трех его становых приставов, заехавший из глубинки в город случайно и попавший как кур в ощип, а еще два смотрителя – училищ и богаделен. Остальные чиновники, меньшего ранга, прятались за спинами вышестоящих начальников. Все смотрели на ревизора благостно и подобострастно, но читалась в их бегающих глазках особая мысля: ах, как бы хорошо было тюкнуть этого господина из Санкт-Петербурга по его умной и хитрой головушке, да хоть писчим прибором, что потяжельче, или лопаткой, чтобы наверняка, вывезти подалее от города и прикопать где-нибудь в овражке, чтобы и духу от него не осталось. А кто спрашивать будет, тому сказать: «Ничего не знаем, никого не видели и не слышали, и не приставайте к нам, супостаты, не терзайте душу. На нас где залезешь, там и слезешь. А кому непонятно, стало быть, вот вам! – и сложить тугой, налитой кровью и силушкой кукиш. – Выкусите!»

Ах, мечты, мечты!

И вдруг старший непременный заседатель Земского суда Коловраткин, третье лицо в управлении уездного судьи, в тесных кругах известный картежник и устроитель пиршеств, балагур и заводила, да еще дамский угодник, выступил вперед:

– Дорогой Аполлон Аполлонович, ваше высокоблагородие, а может, отобедать изволите-с, для начала-то, ушицей из стерлядки, как повар сообщил, она на подходе, а за трапезой мы и начнем наш разговор. И наливочка у нас есть на березовых почках – чистое здоровье! А потом и пирог с белыми грибами, что сейчас в печь отправляют, корочкой хрустящей покроется. Одним словом, чем бог послал! Чем не грандиозный план?

– Убью, – едва слышно процедил уездный судья.

Теперь либо пан, либо пропал! Строго посмотрел ревизор на своих будущих жертв, еще теплых и немного смешных. Это была наглость, но наглость в обеденное время вполне приемлемая. Наконец, куда человеку без обеда деваться? Без хорошей трапезы ноги протянешь. И подумал Аполлон Светозаров: «А почему бы и не отобедать?» На него лесть и ушица из стерлядки никак не подействуют, неподкупен он, а желудок уже поскуливать начинал. Ну а головы он им потом начнет отрывать – в порядке очередности и старшинства. Еще забегают местные чиновники как курицы безголовые по двору, сшибая друг друга…

– А давайте отобедаем, господа, – сказал незваный гость. – И ушицы вашей отведаю, и рюмочку вашей наливки выпью, и пирогом закушу. Приглашайте за стол!

И вот в управе в банкетной зале они сели обедать – цвет общества, бледно-зеленый лицами, с трясущимися щеками и вялыми языками. А иные, как смотритель богаделен, в предобморочном состоянии, потому что судейские дела еще рассмотреть надобно, дни посидеть за бумагами, прежде чем выпучить глаза и закричать в голос: «Постойте-ка! А ну-ка пред мои очи эту скотину!..» – а в богадельню только зайди – и упади сразу на обе лопатки, так там все человеколюбиво и богоугодно. И только он, ревизор, во главе стола, стройный, немного бледный, одетый с иголочки, как положено палачу, с острым, как лезвие, взглядом и дьявольской улыбкой смотрел на всех так, как смотрит с облаков Вседержитель на детей своих грешных. Готовый вкушать ушицу, пироги и закуски под десять сортов водки и вин, включая настойку на березовых почках. А стол так и ломился от яств и при других обстоятельствах внушал бы взору и сердцам человеческим счастье, но, увы, не в этот раз…

Ели в полном молчании и легком мычании местных чиновников, а ревизор, наслаждаясь трапезой, задавал и задавал бесхитростные вопросы. Почем нынче овес? Чего в их озерах больше: карася или окуня? И часто ли к ним степняки наведываются и какие товары с собой несут? И вдруг осекся ревизор, глядя перед собой и чуть выше, часиков так на одиннадцать. Жевать перестал и улыбаться перестал, глаза выкатил, онемел.

– Поперхнулся, что ли? – изумленно спросил градоначальник.

– Да нет, удар, кажись, у него, – с трудом скрывая радость, заметил уездный судья.

– Молодой еще для удара.

– Так служба у него нервная – людей мытарить.

– Может, по спине его треснуть? – спросил один из добрых земских представителей.

– Я тебе тресну, – процедил градоначальник. – Бог – Он все видит, и не стоит в Его дела вмешиваться. Решил Господь: пора, значит, так тому и быть.

Все буквально есть перестали – замерли с вилками наперевес, ложками и рюмками и смотрели на опасного незваного гостя. А тот столбом сидел и не дышал, глядя перед собой.

– Падучая у него, – поставил диагноз капитан-исправник. – У нас был такой один. Замрет, а потом бухнется, и вот тебе по полу кататься. А мы его плетками, плетками, ну, вполсилы, чтобы охолонить…

И вдруг грозный ревизор спросил:

– Кто это? – и кивнул на стену.

Разочарованию чиновников города Царева не было предела: живой оказался, подлюка. Не желал умирать тать заезжий. Не хотел подавиться куском пирога с белыми грибами или нежной волжской стерлядкой. Но все разом, как по команде, повернули головы в ту же сторону и непроизвольно уставились на парадный портрет огромного мужичины во фраке с бородой, широченного и телом, и лицом, с золотой цепью на груди да с какой-то эмблемой. Гигант сидел на диване, занимая весь его центр, и смотрел с портрета грозно и властно, и с легкой иронией, как будто строго и весело говоря: «Помните меня, сукины дети, не забывайте!»

Но ответить на вопрос ревизора стоило.

– А, это? – кивнул на портрет городничий Шелкопрядов. – Это уважаемый в наших краях человек! Купец первой гильдии Ануфрий Данилович Губин. Благодетель наш. Жертвователь. Староста села Синий бор! Вскоре, как вернулся из Парижа, заказал три портрета, один из них нам подарил, чтобы мы о нем не забывали. Да как тут забудешь? Столько денег на богоугодные заведения передал, не сосчитать. Не так ли, Иван Пафнутьевич?

Обращался городничий к смотрителю богаделен, который готов был без чувств рухнуть тут же под стол, потому что распорядился большей частью денег дарителя по своему корыстному усмотрению. Но, к счастью для него, смотрителя дел богоугодных, ревизора эта тема совсем не занимала.

– И он там сейчас, в Синем бору? – спросил ревизор.

– Там, там, – махнул рукой городничий. – А где ему еще быть? У него там такие хоромы, что о-го-го! Целый дворец отстроил себе Ануфрий Данилович. Под стать Царьграду! Да за крепостной стеной.

– Почему за крепостной?

Филимон Филимонович Шелкопрядов обвел взглядом своих подчиненных, удостоившихся приглашения на обед.

– А чтобы не подглядывали, ваше высокоблагородие. Нечего простому мужику-то глядеть, как живет-поживает его староста. Когда надо, староста сам бросит тому мужику серебряный рубль.

– А сколько ехать до вашего Синего бора? – спросил Аполлон Светозаров.

– Да полдня придется, да, господа? – спросил городничий.

– А то и весь день, – подхватил уездный судья, – с утра выехать надобно, на зорьке, а на закате там будете.

– Он микстурой волшебной торгует, – взял эстафету городничий. – Выпил флакон – как заново родился. Да, господа?

– Да, да! – заухали все.

Ревизор махом выпил бокал вина, выдернул из-за ворота салфетку и бросил ее на стол.

– Вот что, господа, даю вам завтрашний день для того, чтобы собраться с мыслями, а послезавтрашний день, чтобы всю отчетность для меня подготовить, – неожиданно милостиво сказал он. – Сейчас я спать отправляюсь, а завтра вы мне лучшего проводника дадите, чтобы я до вашего Синего бора добрался как можно скорее. Слышал я про эту волшебную микстуру, до Санкт-Петербурга молва о ней докатилась, хочу прикупить лично у купца Губина двадцать флаконов, но чтобы из рук в руки, с его рекомендацией, и никак иначе. – Он резво встал. – Ясно вам?

– Ясно, батюшка, ясно! – радостно залопотали чиновники.

– Вот и хорошо, а теперь я еду в гостиницу, и немедленно. Устал после дороги.

– Так мы вам дом отличный укажем, где вы царем почивать будете, на перинах-то, – запротестовал городничий. – Зачем в гостиницу?

– Обойдусь, – сказал ревизор. – Засим откланиваюсь. Ранее субботы вы меня не увидите, – он призадумался, – а может быть, и воскресенья. Счастливо оставаться.

– Бывают чудеса на свете, воистину так, – когда гость вышел, горячо прошептал городничий. – Бывают чудеса! – И страстно перекрестился на портрет купца Губина: – Дай бог тебе здоровья, Ануфрий Данилович, кудесник ты наш!

2

На заре Аполлон Светозаров выехал из Царева, и понес его удобный министерский экипаж с отменными немецкими рессорами и пружинными диванами по проселочным дорогам Среднего Поволжья на юго-восток. До того человек от городничего принес ему карту, этим ревизор решил и ограничиться и не брать с собой чужих людей, которые из спутников мгновенно превратятся в соглядатаев. Свой кучер Емельян, проверенный, еще при Бородине молодым егерем французов бил. Вооруженный пистолетами, всегда мог помочь барину, если какая заваруха случится.

По дороге Аполлон Аполлонович думал серьезную думу. Вот как оно вышло дело. Расставшись с ним в Париже десять лет назад, купец Губин поехал домой, в Россию, как и сказал, но именно сюда, под Царев. А он его и не спросил, где на великих просторах родная земля богатого избалованного купчины. А тот приехал, стало быть, нарядился во фрак на европейский манер и вызвал к себе художника – портрет писать. Аж два! Теперь только бы добраться до него и разговорить. Главное – это интуиция, она подсказывала Аполлону Светозарову, что Губин должен знать, где путешествует, скрывается, наслаждается жизнью его хорошая знакомая – Аделаида Савойская. Его самого, Аполлона, глупого мальчишку, она обманула, сказав, что вскоре найдет его, но с купчиной их связывали особые отношения, в этом сомнений не было.

По дороге они с Емельяном отобедали в одной придорожной корчме, похлебали щей, закусили водку отменными солеными огурцами и холодцом и продолжили путь. Тянулись за окном кареты леса да перелески, села да деревеньки, озера да речки с кривыми мостами. И хоть благостна и красива была природа, но беднота житейская удручала, а обширные расстояния, дикие, почти без границ, ранили в самое сердце щемящей тоской. Затеряться на этой земле – раз плюнуть. Оттого и говорили на Руси: «Жизнь – копейка». Кто решится тягаться с этой страной? Но хватало ведь ума дуракам! России и оружие не надобно. Она тебя заманит, закрутит, втянет в себя и проглотит – и не найдешь обратного пути. Скитальцем станешь, поневоле язык варварский выучишь и сгинешь в отчаянии на ее дорогах, как чуть было не сгинул царь персидский две с половиной тысячи лет назад, махнувший на Скифию с великим войском и едва ноги унесший, или самонадеянный Наполеон Бонапарт со своим победоносным воинством, или как сгинули-таки, замерзли до смерти жадные поляки, которых завел в дебри хитрый Иван Сусанин. А не суйся куда не надо, глупый волчок.

Кучер то и дело спрашивал сельчан, правильно ли они держат путь, и все кивали: туда! Там оно, село-то! А ведь он проезжал пару лет назад по этим землям, думал Аполлон Светозаров, только не знал, что вернется сюда, да совсем по иной, не казенной надобности. Ничего мы не знаем о нашем будущем, ни какой подвох сердце наше ожидает, ни какие пути-дорожки нам откроются завтра.

И вот на закате они приближались к обширному селу Синий бор. А едва въехали в него, прокатились по главной улице и выехали к другому концу, то увидели впереди дворец, буквально княжеский терем с высокими крышами. И тогда Светозаров постучал тростью в стенку кареты и скомандовал в окно: «Емельян, остановись! Найдем трактир, посидим, подумаем, а потом я решу, как нам быть». – «Добро, барин!» – с козел ответил пожилой дюжий кучер.

Они сидели в большом шумном трактире, выпивали и ужинали. На ревизора в темном дорожном сюртуке смотрели с любопытством и осторожностью. Кто знает, что за птица залетная такая? Чужой в селе, что ведьма на помеле. Но плевать хотел столичный ревизор на взгляды мужиков. Только один человек привлек внимание Аполлона Светозарова – худой мужичок с жиденькой бороденкой в зачуханной рясе и мятой скуфье. Даже на дьяка он не тянул. Так выглядят самые низшие по рангу церковнослужители – подьячие, чтецы, певчие или звонари. Пил мужичонка в рясе, кажется, дешевое вино или пиво из большой деревянной кружки. Лицом мужичок был неприветлив, даже зол, но цепкий взгляд выдавал его. Лежало перед ним на столе в миске три моченых яблока, одно он уже сгрыз наполовину.

Аполлон Светозаров зацепил за рукав проходившего полового, спросил:

– Это кто у вас, в рясе?

– А, это Феофан! Звонарь. Был дьяконом, да разжаловали его в звонари за пьянство. На весь мир озлобился Феофашка. Так наколотится в колокол, что придет и сидит сычом и пьет свое винцо. Слова за вечер не вымолвит.

Когда половой ушел, Светозаров кивнул Емельяну:

– Стол стереги, а я отойду.

– Добро, барин, – привычно откликнулся тот.

Ревизор встал и подошел к церковнослужителю.

– Добрый вечер, – с легким поклоном сказал он.

Мужичок поднял на него глаза.

– Добрый, господин, коли вам так охота думать.

– Можно я к вам присяду?

– Садись, если в сердце беду не носишь.

– Не ношу, – покачал головой Аполлон Аполлонович.

И представился чин по чину. Назвался и мужичок в зачуханной рясе и мятой скуфье.

– Как вас занесло в такую даль-то? – усмехнулся Феофан.

– Езжу, за людишками казенными приглядываю. Если кто что украл, сразу в острог.

– Это дело, – усмехнулся Феофан. – Только на наших-то людишек казенных никаких соглядатаев не хватит. У нас каждого второго хватай за шкирку и тащи в острог, а то и первого, не ошибешься.

Аполлон Светозаров решил быть проще.

– Ты, Феофан, кем в церкви служишь?

– Звонарем.

– Почетное дело – к Богу взывать.

– Взывать можно сколь угодно, да услышит ли Всемогущий?

– Скорбные мысли.

– Какие есть.

– А я совета хочу спросить…

– У меня?

– Ну да. Все-таки божий человек.

Феофан тоже решил быть проще.

– Ну спрашивай, странник. Смогу помочь – отвечу.

– Хочу я разузнать про вашего односельчанина – купца Ануфрия Даниловича Губина.

– Ух ты…

– Представь себе. Кто таков он, что за человек?

– Отчего у меня решил узнать?

– Чутье у меня на добрых людей.

– Да не добрый я, – усмехнулся Феофан.

– Это тебе так кажется. Если с колокольни с ангелами разговариваешь, должен иметь в сердце правду.

– Хе! – Звонарь покачал головой: – Занятный ты, барин. Сам откуда такой взялся, а?

– От самого государя императора заехал в ваши края.

– Ого! Стало быть, по казенной надобности спрашиваешь?

«Соврать ему или правду сказать? – думал Аполлон Светозаров. – Совру – из столицы с проверкой – напугаю еще. Слухи понесутся…»

– Нет. В другие места ехал – по пути завернул. Просто любопытствую. Слово даю. А почему интересно стало, скажу: купцов обычно мироедами называют, те за копейку удавятся, но этот вроде как иной, а?

– Так оно и есть.

– Серьезно?

– Еще как серьезно. Совсем другой Ануфрий Данилович.

– Стало быть, человеколюбец?

– Бывает, яблоко возьмешь, – Фофан достал из миски целое яблоко, – красивое оно, наливное, глаз не отвести, а надкусишь, – он впился зубами в яблоко и с хрустом откусил добрый кусок, – а там червячок, – захлебываясь соком, договорил звонарь.

– Скажи мне, Феофан, если я графин водочки закажу, выпьешь со мной? И закуски возьму покрепче, чем твои яблоки, что скажешь?

– Отчего же не выпить с хорошим человеком? – жуя, согласился тот.

Аполлон Аполлонович щелкнул пальцами, скоро им поднесли и графин водки, и горячие говяжьи потроха. Они выпили по стопке, закусили, причем звонарь хоть и стеснялся, но ел жадно, как видно, не всякий раз удавалось ему набить утробу вкусной простой едой. Затем выпили по второй и третьей. Пора было и посудачить, посплетничать.

– Ануфрий Данилович щедрый и добрый, – ироничным тоном заговорил звонарь Феофан. – Он здоровьем торгует, а стало быть, и счастьем.

– Как это так?

– Особой микстурой торгует. Испил – и вот уже пляши себе, не хочу. Мертвых пока не поднимал, говорить не буду, но хворых на ноги ставил. Но тут ведь какое дело…

– Слушаю.

– Диавол он ведь тоже на ноги хворого может поставить. И тот еще как запляшет. Как говорил диавол в пустыне Иисусу: бросься со скалы и останься жив, и все тебя восхвалять как великого кудесника будут.

Аполлон Светозаров улыбался: а звонарь-то философом был! Не ошибся он в нем…

– Стало быть, Ануфрий Данилович кудесником хочет казаться?

– Еще как хочет. И может ведь, может. Там за его забором, за этой стеной, как говорят, творятся разные дела.

– Разные – это какие?

– Вавилонию свою он там построил, вот какие дела. Девок он к себе привозит, и всяких – и своих, и чужих. Даже из-за границы. Кто покрасившее, разумеется, да пораспутнее. Но и девственницами не пренебрегает. Все по договоренности, без насильничанья, все за денежку или за какой другой интерес. Говорят, у него там целый гарем. Оттого туда и господа разные на каретах с зашторенными окнами так и летят, как пчелы на мед. И цыгане там пляшут, и колдуны-ведуны ворожат. – Феофан кивал самому себе: – Там вертеп, истинный вертеп. А потом он, Ануфрий Данилович, стало быть, солнцем выкатится из своего дворца и как начнет медные монеты метать, а то и серебра не пожалеет. Или столы велит накрыть через все село – мол, ешьте и пейте за мое здоровье, люди добрые. Староста угощает! А людишки и едят, и пьют, не зная, что за пища это такая и кем она благословлена. Богом или все тем же диаволом.

– А сам что думаешь, Феофан?

– А чего мне думать – я в колокола бью, вот моя работа. Взываю, созываю, кличу! Да только и поп наш тоже в друзьях у Ануфрия Даниловича ходит. Так-то вот, сударь.

Они выпили еще по стопке. Развезло Феофана после вина и водки, еще злее и смелее стал.

– А еще говорят…

– Ну, коли начал – договаривай.

Черная муть поднялась в глазах звонаря Феофана.

– Что под его дворцом второй такой имеется – подземный, – тихо сказал он. – И сам диавол, когда от дел своих злых дух переводит, к нему заезжает погулять-покуролесить да бабами его полакомиться вволю. Оттого и деньги липнут в нашему Ануфрию Даниловичу, и микстура его на первых порах помогает. Да только все, что из его терема, уверен я – суть отрава. Сегодня помолодел, а завтра – скукожился, в больного старика превратился. Оттого и сам Ануфрий Данилович в кабана превращается, если приглядеться, вширь идет, еще немного, и клыки полезут.

– Вот он как…

– Все так, барин, все так. Ты бы не совался в его хоромы-то, там тебе даже сам царь-государь не поможет. Туда только с молитвой можно идти и с именем Господа на устах, но для того верить нужно беззаветно.

Вскоре Аполлон Аполлонович отвез пьяненького звонаря Феофана до его домишка, высадил, кучер Емельян помог тому в дом войти. И по указу хозяину серебряный рубль тому в карман положил.

– На постой бы нам, барин, – сделав дело, сказал кучер. – Поищем чего?

– Будем нам постой, – вдруг решился Аполлон Светозаров. – Поезжай к терему местного старосты – Ануфрия Данилович Губина.

– В те самые хоромы? – Емельян с удивлением кивнул на близкие черные крыши гигантского терема. – Уверены, барин? Да хотя бы утром. А то в ночь. Он-то, конечно, примет важную птицу, но правильно ли?

– Правильно, потому что он – мой старый знакомец, Емельян.

– Как так?

– А вот так. Старый добрый знакомец, с которым я в Париже не одну бутылку шампанского однажды выпил.

– Вот тебе новость, – искренне изумился кучер. – А вы, батюшка мой, человек-загадка.

– А ты как думал? Еще какая загадка. Поехали!

Спустя четверть часа кучер Емельян барабанил кулаком в высоченные деревянные ворота, за которыми поднимался горой каменно-деревянный дворец местного старосты.

Отворилась калитка, вышли два мужика в черкесках и бараньих кавказских шапках, при саблях и пистолетах у пояса. Оба держали в руках по факелу. Окинули подозрительными взглядами незваных гостей.

– Чего надобно господину? – спросил один.

Вперед вышел Аполлон Светозаров.

– Ануфрий Данилович дома?

– А тебе что за интерес, барин?

– Ты не груби мне, подлец, – ледяно бросил ревизор. – Так дома или нет?

Повелительный тон сбил с охранника спесь.

– Ну, дома наш хозяин. Почивать готовится.

– Скажи Ануфрию Даниловичу, что его старый приятель, дворянин, статский советник Аполлон Аполлонович Светозаров пожаловал. Скажи ему, что я просил о Париже вспомнить, ресторан «Гранд Вефур».

– Какой ресторан? – сморщился тот.

– Париж упомяни!

– Да, барин, – поклонился охранник, – сейчас доложу.

– И еще скажи, что я для него капустного рассолу привез.

Оба охранника хмыкнули – шутка им понравилась.

Еще через пять минут ворота распахнулись настежь, с десяток охранников, одетых в черкески, встали с факелами вдоль дорожки, а на красном крыльце появился огромный мужчина в шелковом домашнем халате и шальварах. С бородищей до середины груди. Он распахнул объятия идущему ему навстречу гостю и воскликнул:

– Аполлоша, и впрямь ты?! – пробасил хозяин. – Не верю – дай погляжу!

Аполлон Светозаров поднялся по ступеням и встал рядом с хозяином дома, которого узнать было можно, но сложно, таким дородным и огромным он стал, так разъехался вширь.

– Здравствуй, Ануфрий Данилович, – сказал гость.

– Здравствуй, Аполлон Аполлонович, – ответил тот. – Ты это, ты! Узнаю красавца! А теперь дай обниму! – и заключил в такие медвежьи объятия важного петербургского чиновника, что у того едва кости не затрещали. – Ты это, ты! Скучал я по тебе, Аполлоша!

Мало ли как чудил хозяин великолепного терема, слуги, видать, ко всему тут привыкли, но вот кучер Емельян, стоя в сторонке, только изумленно качал головой: сколько лет знал барина, сколько дорог с ним изъездил, а тот и впрямь оказался большой загадкой.

– Ну все, а теперь ужинать, дорогой мой Аполлон, – молвил хозяин. – А какие вина у меня!

И хотя сыт был Аполлон Светозаров и даже немного пьян после посиделок в трактире, но как тут голодным не сказаться, если такая встреча? Да и сам Губин не выглядел слишком трезвым и тем паче голодным, было видно, что он только что из-за стола. Так что один от другого не далеко убежал.

Попросив позаботиться о своем кучере, Аполлон Аполлонович проследовал за хозяином дома в его хоромы. Проходя через один коридор, Светозаров увидел двух нарядных девиц, совсем юных. Держась за руки, они пролетели мимо них, на бегу зацепив взглядами молодого мужчину и кокетливо ему улыбнувшись. Любопытство так и светилось в их глазах – задорное бесстыдное любопытство.

– Ваши дочки? – спросил Светозаров.

– Можно сказать и так, тут все мои дочки, – весело ответил хозяин терема.

Столовая была царская у купчины Губина, вся в золоте и серебре, хотя и аляповатая, ну так купец на свой вкус опирался, когда всю эту мишуру в стиле рококо затевал. Фарфор был богемский, тоже расписной, но строгий. И вот в эти тарелки и полетели жареные перепела, на одно блюдо поместилась половина осетра, на другие – севрюжьи балыки, икра черная и красная в изящных мисках тоже прибыла на стол. А в другие миски покатились соления: грибочки, помидоры, огурчики! Удивлен оказался даже столичный чиновник. От вина по понятной причине Светозаров отказался – уже пил крепкую, могло и развезти.

Слуга в ливрее налил им по рюмке водки и отошел.

– Ты что же, Ануфрий Данилович, всякий раз так трапезничаешь?

– А скажи мне, Аполлон Аполлонович, ты вот знаешь, когда твой срок придет?

– Какой срок?

– Жизни, какой еще.

Вопрос был странный и жесткий.

– Только Господу ведомо, когда наш срок выйдет.

– А вдруг завтра?

– Может быть, и завтра, – кивнул чиновник.

– Вот именно! Поэтому и живу так! А вдруг завтра смерть с косой? Так вот, хочу успеть и севрюгой насладиться, и икоркой такой да сякой, и карасями в сметане тоже. Любишь карасей в сметане?

– Да кто же их не любит?

– Вот те и нате, любезный друг, – указал Губин гигантской пятерней на пустовавшее на столе место.

Им как раз поднесли блюдо с жареными в сметане карасями и поставили в это самое заранее уготовленное местечко.

– Вот с них и начну, – усмехнулся Аполлон Светозаров. – Глаз радуется и детство вспоминается в родовом именьице. Как их наша стряпуха Варвара готовила! Даже француз-учитель к ним пристрастился.

Сие блюдо было излюбленным для русской кухни – жирных карасей надо было вначале крепко поджарить до хрустящей корочки, а потом залить сметанным соусом и еще потушить на огне или лучше в печке.

– Верно, верно, – кивнул Губин. – Мои караси в сметанке лучшие! Как скажет тебе уже моя кухарка: от счастья ум отъешь и груди в кровь расчешешь, – весело и задорно заржал он, сотрясаясь всем своим огромным неуемным телом и порозовевшим широченным лицом. – Остра бабка на язык!

– А ведь и впрямь слюнки уже текут, – глядя на карасей, честно признался Светозаров.

– Ну так что, за встречу? – спросил хозяин.

– За нее, – кивнул гость.

Они подняли рюмки и выпили. И взялись с аппетитом закусывать. Аполлон Светозаров хоть и не думал есть на ночь, но аппетит и прилив сил внезапно нахлынули, и он воодушевленно взялся за еду.

– Душа в душу тогда посидели, в Париже-то, жаль, судьба развела, – вскоре заметил Губин. – Так ведь?

– Так, так, – кивнул ему гость.

– Ничего – наверстаем.

Многообещающе это было изречено, ничего не скажешь. Выпили они по второй и по третьей. Аполлон Светозаров старался есть много, сытно и жирно, чтобы водка не так быстро взяла. Надеясь, что печень выдержит и заворота кишок не будет.

– Так ты расскажи, по какой части служишь, Аполлон? – наконец спросил Губин.

– Ревизор я – езжу по провинциям и на колени воров-чиновников ставлю. А потом в кандалы и в Сибирь. Ну, если заслужил, конечно.

– Грозен ты мой, друг, ой как грозен! В Париже-то был нежным и милым, а теперь вона чо. Ух как тебя жизня-то повернула!

– Да вот повернула, Ануфрий Данилович. Санкт-Петербург город строгий – дохляков не любит.

– Верно говоришь, верно, – набивая рот, говорил Губин. – А в Царев залетел по казенной надобности?

– Да, хвосты крутить местным чинушам. Во время банкета в свою честь твой портрет и увидел у них на стене. И решил: надо проверить старого знакомца.

– Это ты молодец, молодец!

– А кто ж портрет такой написал? Работа мастера.

– А-а! Некий Иннокентий Скворцов, петербургская знаменитость, кстати. Три портрета я ему заказал. Один подарил управе городничего в Цареве, чтобы не забывали своего благодетеля и друга, другой повесил у себя в кабинете, и для третьего место нашлось. Ну сам-то как, рассказывай!

Отвечал Аполлон Светозаров на вопросы хозяина дома, а в голове крутились недавние слова звонаря Феофана: «Вавилонию свою Губин строит, вот какие дела. Девок он к себе привозит, даже из-за границы. Кто покрасившее, разумеется, да пораспутнее. Но и девственницами не пренебрегает. Говорят, у него там целый гарем. Оттого туда и господа разные на каретах с зашторенными окнами так и летят, как пчелы на мед. И цыгане там пляшут, и колдуны-ведуны ворожат. Там вертеп, истинный вертеп…»

«Неужели все так? – думал Аполлон Аполлонович. – Неужели на белом свете бывают такие места? Тут ведь тебе не бордель столичный, тут что-то иное, с тайным смыслом…»

– Чего призадумался, Аполлон? – кивнул ему хозяин дворца-терема. – Прямо-таки тень на лицо легла…

А если все начистоту вывалить? Такой хитрец, как этот Губин, оценит чистосердечное признание, лукавить с ним дело дурное. Обидится еще, из друга ситного в неприятеля превратится.

– А сам как думаешь, Ануфрий Данилович? – напрямую спросил он.

– О чем это ты? – не понял тот.

– Подумай, дорогой друг.

– Загадками говоришь, Аполлоша.

– Лучше думай, – кивнул Аполлон Светозаров. – Лучше…

И вдруг купчина почти что бросил столовые приборы и откинулся на спинку стула.

– Вон ты о чем!

– Вспомнил? Догадался? Прозрел?

– И вспомнил, и догадался, и прозрел. О голубке-государыне ты? О княгине нашей? О красавице писаной? О матушке?

– О ней, об Аделаиде Савойской, – кивнул Светозаров.

– Втрескался, стало быть, в нее?

– Десять лет прошло, а из головы и сердца выкинуть не могу.

– Ясно, ясно… Она того стоит. Так что Аделаидушка тебе сказала на прощание? Если сказать, конечно, можешь?

– Отчего не могу? Сказала, что скоро появится в моей жизни. Да вот десять лет прошло – и ни слуху ни духу, как в воду канула.

– Ну, я тебе скажу так. Для кого-то десять лет – дорога длиною в полжизни, а для кого-то – один шажок.

– Как это так?

– А вот так. Словами не объясню, сам не все знаю, но это про нее. Она же – ветер, летает там, где хочет и как хочет, и возвращается тогда, когда сама пожелает. Но если пообещала, то вернется.

– А ты ее с тех пор видел?

– Нет, увы, – покачал головой Губин. – И не смотри на меня так. Клянусь тебе, Аполлоша. Но пара писем до меня дошло. С дороги писала. И еще кое-что дошло – посылка.

– И как она, жива-здорова?

– Как по мне, так очень здорова. И всем своим добрым знакомым того же наша матушка желает. Она в Риме встретила художника из Санкт-Петербурга – этого самого Скворцова.

– Того, что твой портрет написал в трех экземплярах?

– Все верно. Он весь такой из себя художник, нос кверху, на павлина смахивал, как я поначалу решил, с большой золотой медалью академию окончил. А в карманах пусто. Художники! Так вот, этот Скворцов написал в Риме ее портрет. А вот портрет хорош! – покачал головой купчина Губин. – Красота! Как живая она на нем. И ее светлость княгиня Савойская порекомендовала Иннокентия и его брата Аристарха, архитектора, мне в работники. Я как раз своих прошлых прогнал – начали они строительство да разочаровали меня. Все не то, все не по мне! А эти приехали в Синий бор и взялись за дело. Аристарх, стало быть, мне весь терем перестроил. Дворец к небу поднял! А младший, Иннокентий, все это оформил красотой. Молодцы братья, хорошо постарались. Я их отпустил с полной мошной, одарил, скажу честно, по-царски. Ну так было за что – три года на меня работали! Наизнанку для меня вывернулись. А деньги, что деньги, на то они и есть, чтобы их тратить на себя родимого и своих присных, если они того заслужили.

– А что за посылка, которую она тебе прислала?

Губин интригующе усмехнулся:

– А этот самый портрет ее, римский.

– Да ну?

– Вот тебе и да ну. Сказала, повесь в самом лучшем месте, Ануфрий, не таскать же мне его с собой, а приеду – погляжу.

– И он у тебя в доме?

– А где ж ему еще быть?

– Покажи.

– Прямо сейчас?

– Ну да.

– Не так просто до него добраться – завтра посмотришь.

– Ладно. А когда же сама приедет? – уже по-мальчишески трепеща, спросил Аполлон Светозаров.

Губин пожал широченными плечами:

– В последнем письме так и написала: как будет попутный ветер – так и прилечу к вам. Так что я и сам поджидаю матушку нашу.

– Почему ты все время называешь ее матушкой? – спросил напрямую Светозаров.

– А разве ты не спрашивал прежде? Потому что она матушка и есть, – рассмеялся купчина. – Ну что, еще по рюмочке под икорку?

– Давай, Ануфрий Данилович, – с каким-то едва уловимым облегчением и свободой в душе откликнулся Аполлон Аполлонович.

Его словно тиски отпустили, в которых он бился долгое время. Не призраком была та женщина, которая завладела его душой, а странницей. А это разные вещи! Странники по своим законам живут. А тут еще не просто женщина-странница, а женщина-ветер! Понимать надобно…

Через пару часов, когда набили они себе животы изрядно, Светозаров сказал:

– Прости, на боковую хочу. Напоил, накормил так, что на полгода хватит.

– Ну, про полгода не зарекайся, а до полудня силенок тебе хватит. А там и продолжим, дорогой мой Аполлоша. Сам тебя до покоев твоих доведу.

У дверей спальни гостя купчина хитро прищурил глаза:

– Хочешь милую девушку под бочок? Из моих домашних. Чиста и легка душой, хороша и опытна телом, смешлива и знает, как мужчине радость доставить.

– Искушаешь?

– А то. Или сегодня ты уже для любовных утех потерян?

– Сегодня потерян напрочь, – кивнул, засыпая на ходу, Светозаров. – Но за предложение спасибо.

– Да чего уж там, будет еще время и об этом потолковать. У меня не одна такая – сам выберешь, Аполлоша. А можно и с двумя сразу. Да хотя бы с теми, что мимо нас пронеслись. Те, что дочки? – рассмеялся он. – Понравились? Если рассмотрел.

– Рассмотрел – хороши они.

– Еще как хороши, – довольный, согласился Губин. – А завтра покажу тебе свое чудо света.

– Это какое такое чудо?

– А такое – этот самый Аристарх, старший братишка, тот, что архитектор, из моих подвалов купеческих выстроил подземный дворец.

– Подземный?

– Ну да.

– Прямо под землей?

– Прямо, прямо, – рассмеялся Губин. – А как еще, криво, что ли? Хотя коридоров и покоев там в предостатке. Покажу тебе завтра второй свой дворец – хорошо гнездо! Гордость моя! Там и висит портрет нашей матушки-Аделаиды!

– Может, сегодня?

– Да какой же ты упрямый, а? Опять за свое. Уж с ног валишься, а все туда же. Завтра, завтра расскажу и покажу, – похлопал гостя по плечам хозяин дома. – Отсыпайся, дорогой Аполлоша!

Вскоре укрываясь одеялом в теплой удобной спальне, Аполлон Светозаров вспомнил и другие слова звонаря Феофана: «Под его дворцом второй дворец имеется – подземный. И сам диавол, когда от дел своих злых дух переводит, к нему заезжает погулять-покуролесить да бабами его полакомиться вволю. Оттого и деньги липнут к нашему Ануфрию Даниловичу, и микстура его на первых порах помогает. Да только все, что из его терема, уверен я – суть отрава».

Переварить и оценить слова церковного пьянчужки-философа Аполлон Аполлонович не успел – он уснул разом мертвецким сном.

3

Аполлон Светозаров не проснулся ни к полудню, ни к обеду, ни даже к ужину не соизволил подняться. Чинный банкет в Цареве, долгая дорога в Синий бор, посиделки со звонарем Феофаном в трактире, а затем лукуллово пиршество в доме купца Губина так уморили его, что он нашел в себе силы проснуться человеком только к ночи. Хозяин дома строго настрого запретил будить заезжего барина-ревизора, пошутив, что тот засудит кого хочешь, да хоть самого царя-батюшку, растревожь только его покой. Так что потянулся и сбросил ноги с постели Аполлон Светозаров лишь в девять вечера. Открыл луковицу часов, взглянул на циферблат, охнул: «Святые угодники!» Оделся, посмотрел в зеркало на свою припухшую физиономию, тяжко вздохнул и сказал:

– Более так нельзя, милостивый государь. Никак нельзя. На таких харчах расползешься за полгода – в борова превратишься, захрюкаешь, не приведи господи.

Он дернул за шнурок рядом с постелью, где-то зазвонил колокольчик, и тотчас к нему явился слуга с кувшином теплой воды и полотенцем через плечо.

– Предусмотрительно, – подходя к умывальне, похвалил того Светозаров. – Что ж, приведем себя в порядок. Теперь только бритву и зубную щетку найти…

И полез в свой походный багаж. Собираться он умел быстро, справедливо говоря: «Волка ноги кормят». Через полчаса он вышел свежий, надушенный дорогим одеколоном, в новой сорочке, аккуратно причесанный. Долгие трудные дороги России научили его самому ухаживать за собой. Не кучера Емельяна же просить было раздеть его перед сном? И тотчас вновь появился слуга и повел его в трапезную терема.

За столом уже сидел и выпивал хозяин, для которого трапеза растягивалась на все сутки. Увидев гостя, купчина расхохотался:

– Ну ты и горазд спать, голубчик! Садись, похмеляйся!

– Это меня твой расстегай прикончил, – отшутился Светозаров. – Зря я на него позарился, да уж больно красив был.

– А теперь устрицами под водочку предлагаю полакомиться, – сказал Ануфрий Данилович. – Они мужское влечение в десять раз повышают! То-то оно главное блюдо любвеобильных французов. Они-то мне и подсказали – сам бы я сроду улиток жрать не стал.

Мужчины ели-пили, болтали о пустяках, но Аполлон Светозаров чувствовал, что все это лишь присказка и что хозяин терема не забыл о вчерашнем обещании – показать чудесный подземный дворец. В этой обители вечного праздника, обжорства и всевозможных наслаждений вечер только еще начинался…

И около полуночи Губин спросил:

– Ну что, готов?

– Увидеть твое чудо света?

– Именно – его.

– Готов, Ануфрий Данилович, самое время.

– Ну тогда идем, родимый.

Они вышли из трапезной и зашагали по коридору, увешанному жанровыми картинами на разные темы: от религиозных до амурных и застольных. Затем Губин открыл перед гостем еще пару дверей, и они оказались в небольшой комнате. А вот третья дверь вывела их в каменную шахту, откуда шел вниз выложенный камнем вертикальный колодец в два этажа. По винтовой лестнице они потопали вниз, причем самому Губину это продвижение доставляло дискомфорт, так он разросся в размерах.

– Надо было мне, дураку, пошире лестницу заказывать, а я вот промахнулся, – посетовал Губин, – ну так я тогда и сам потоньше был. Разве мог подумать, что так вот бесстыдно разожрусь? – рассмеялся он. – Да уж больно жизнь пошла сытная и веселая, как тут упустить моменты? А теперь боками перила задеваю, а в дверь прохожу – косяки трещат.

Они спустились в небольшой холл с четырьмя абсолютно похожими друг на друга высокими дверями – отличались только рисунком витража в арочной фрамуге.

– Налево пойдешь – смерть найдешь, – пошутил Светозаров, – направо пойдешь…

– Вот направо ходить я точно не советую, – усмехнулся Губин. – Нам – прямо. Они подошли к дверям, за которыми были слышны не просто голоса, а нестройный их гул, веселый смех, в том числе и заливистый женский. Так не смеялись ни женщины высшего света, ни полусвета. Так смеялись женщины особого толка, позволявшие себе чересчур многое и не стыдившиеся этого. Там играла скрипка и звучало фортепиано. Пробки из-под шампанского одна за другой вылетали с приглушенными хлопками. И вновь восторженно звучали голоса мужчин и женщин.

– Там что же, праздник? – немного тушуясь, спросил Аполлон Аполлонович.

– О да! – кивнул хозяин дома.

– И в честь чего?

– В честь еще одного дня, прожитого на этой земле.

– И я приглашенный?

– Несомненно! Готов переступить порог?

– Разумеется, Ануфрий Данилович, иначе зачем я здесь?

– Именно, именно! – откликнулся Губин, взялся за рукояти обеих половинок дверей и буквально рванул их на себя. – Милости просим в моей подземный дворец!

Взору Аполлона Аполлоновича открылась изумительная по своей пестроте и яркости картина – это была гигантская зала с колоннами, уставленная диванами и креслами, закусочными столами, увешанная картинами, наполненная звуками музыкальных инструментов. И на всей этой мягкой мебели сидели гости местного воротилы – выпивающие мужчины во фраках и смокингах и красивые молодые женщины в чересчур открытых платьях, пошитых только для того, чтобы возбуждать желание противоположного пола.

«Это же бордель, – пронеслось в голове у Аполлона Аполлоновича. – Самый настоящий бордель!»

Вот она тайна купчины Губина – он открыл под землей шикарный бордель, куда съезжались господа из разных мест насладиться как следует жизнью. Какая простая незатейливая тайна, впрочем, под стать этому жизнелюбивому воротиле.

– Дамы и господа, – громко сказал Губин, и тотчас музыка смолкла и стихли голоса гостей. – Хочу вам представить моего старого друга по Парижу – статского советника Аполлона Аполлоновича Светозарова!

И зал завопил и запел на все голоса, приветствуя нового «подземного» гуляку, который удостоился чести быть приглашенным в мир удовольствий богатея Ануфрия Даниловича Губина. Все знали, просто так и кого попало их гостеприимный хозяин сюда не позовет! Только близкого по духу и крови вертопраха. Мужчины смотрели на новичка с интересом и вопросом, что же это за фрукт такой и чем он приглянулся всесильному Губину, а расфуфыренные красотки с яркими ртами и горящими глазами – с нескрываемым любопытством и жадным импульсом соблазнения. И тотчас в руках Аполлона Светозарова появился бокал шампанского, который он поднял, отзываясь на приветствие, и выпил не без удовольствия, надо сказать, а за ним второй и третий. Картины по стенам увлекали взгляд – все они были на тему откровенной любви, разве что из разных эпох: Древняя Греция и Рим, бани, альковы публичных домов эпохи Просвещения, самого искушенного и развращенного времени в Европе. Но интерес к нему, Светозарову, большинства гуляк прошел довольно быстро – у каждого здесь было свое дело, и в первую очередь – любовного характера. Потому что мужчины выдергивали из этого питомника с молодыми самками самых желанных им и вели куда-то. Аполлону Аполлоновичу не стоило труда догадаться, куда они уходят – вдоль стен шли двери, и те, несомненно, вели в отдельные кабинеты.

К нему подошел Губин.

– Там у меня большая купель, – кивнул он на дальнюю стену. – А еще ванны и горячая вода. И парилка, конечно.

– Отлично.

– И такой банщик – все кости переберет.

– Еще лучше.

– Ну что, идем? – прихватив его за локоть, спросил Губин.

– Куда? К банщику? – улыбнулся Светозаров.

– Да нет! – хохотнул Губин. – Это – завтра. Портрет матушки хотел увидеть?

– Очень!

– Ну так идем, Аполлоша.

И вот он уже стоял перед полотном, перед ней стоял, которую вожделел десять лет! Вначале с надеждой, а потом безнадежно. И она, как живая, смотрела на него с этого полотна своими смеющимися блестящими карими глазами. С голыми плечами, укрытыми белым соболем, чувственная и зовущая. Он бы так и всю ночь перед картиной простоял, всякую минуту находя что-то новое, но Губин весело одернул его.

– Хватит! В стыд меня вгоняешь! Ну? А то чего подумают еще мои гости.

– Например?

– Что влюбился ты!

– Как живая ведь, Ануфрий Данилович…

– Верно! Ну так художник хорош. А теперь пошли, – Губин потянул его за руку.

– Куда на этот раз?

– Экий ты недогадливый – сейчас увидишь.

– Идем, Ануфрий Данилович, – всецело полагаюсь на твою доброту и гостеприимство, – оглянувшись на портрет, сказал Светозаров.

– И правильно делаешь, что полагаешься, мой друг; и поверь, я тебя не разочарую.

Хозяин дома повел его к одной из дверей, открыл ее, пригласил войти, далее был коридор и еще одни двери в конце, куда они и шагнули. Это была типичная комната для любовных свиданий – широченный диван и столик с приготовленными яствами и напитками, кресла, топчан, бельевой шкаф, буфет. Еще была умывальня с огромной фарфоровой раковиной и кувшин на ней, полотенца свисали с медных ручек. А в глубине комнаты, в нише, за открытыми и перевязанными шнурками пологами портьер, огромная убранная кровать. Там же под кроватью был виден и ночной горшок, чтобы далеко не ходить.

– Нравится? – спросил Губин.

– Уютно, Ануфрий Данилович, и навевает фантазии.

– Верно! Сейчас я и схожу за этими фантазиями, так что налей пока себе вина, осмотрись.

– Так и сделаю.

Хозяин дома, что-то весело напевая густым баском, удалился, оставив гостя одного.

Как же ему быть? – думал Светозаров. А впрочем, чего стесняться? С чем таким необычным он должен столкнуться, чего не видел прежде? Что могло его поразить? Милые ручки, милые ножки, затянутый в платье гибкий стан, готовый уже скоро оказаться нагим в твоих руках, абсолютная доступность, прекрасный жадный рот, томный искушенный взгляд?

В его дворянском обществе, где он коротал вечера, если ты стал ухаживать за юной дамой, то в конце концов, разумеется, должен и жениться на ней. Конечно, свободные дамы лет тридцати с хвостиком с радостью готовы были составить такому элегантному мужчине, как Аполлон Аполлонович Светозаров, компанию, но и тут требовалось прилагать усилия – ухаживать, засыпать подарками, надоедать с визитами, утомительными в первую очередь для себя самого, и говорить, говорить без умолку, пленять речами и даже стихами. И если повезет, такая вот дама разрешит однажды войти в ее альков. Но куда ревизору, вечному страннику, с такими вот ухаживаниями? Это утехи для бездельников и светских хлыщей. И все эти отношения, порой даже не начавшись серьезно, обрастали такими фантастическими сплетнями, что ты, услышав их, еще будешь долго решать: про кого же это судачат в модных салонах? Как, про меня?! Да не было такого! Да я бы не посмел!.. А ты поди и докажи, что было и чего не было. Наиболее мудрые и богатые уезжали с дамами света куда-нибудь подальше, на воды в Карлсбад, в Берлин или Париж, в Рим, но и там шастали повсюду непоседы соотечественники, колесившие по Европе. Увидят вас вместе – и пойдут чесать языками. Можно было найти симпатичную экономку, она с радостью станет сожительствовать с вами, но еще найди молодую, и привлекательную, и покладистую, и чтобы хозяйкой хорошей оказалась. Нет, для ревизора, волка-одиночки, каковую судьбу выбрал он себе, все эти варианты не годились.

Но были и другие пути – и один такой ему подсказал товарищ по департаменту, старый холостяк, веселый циник и распутник. В Санкт-Петербурге Аполлон Аполлонович пристрастился захаживать к одной фрау Крюгер, содержавшей небольшой публичный дом на Литейном. Ее заведение отличалось тем, что девушки там были только немки. Убеждая заглянуть туда вместе с ним, товарищ по департаменту, этот искуситель, сказал так: «Немочки чистенькие, в смысле чистоплотные, насколько могут быть чистоплотными публичные девки. Но с русскими шлюхами не сравнишь – наших-то надо заставлять умываться и после каждого клиента за телом своим ухаживать. А у немок это в крови – культура, брат». – «Стыдно как-то, – на первых порах отреагировал Светозаров. – Порочно…» – «Ничего не стыдно и не порочно, – заверил его товарищ по департаменту. – И Наполеон в походах таскал за собой взвод шустрых девиц, чтобы на скорую руку, когда приспичит, и Гай Юлий Цезарь во время сенатской грызни мог отвлечься на четверть часика – в ближайших апартаментах его всегда поджидала парочка-тройка отменных гетер». – «Все-то ты знаешь!» – «Знаю, брат, знаю! Так что пользуйся дарами фрау Крюгер, не пожалеешь!»

Хозяйка принимала его милостиво. Молодой благовоспитанный красавчик Аполлон Аполлонович Светозаров всегда был желанным гостем в ее нескромном доме. И девочки от него были в восторге, кстати. Так что школу публичных домов, как бы там ни случилось, но статский советник Аполлон Светозаров прошел.

И когда он настроил себя таким вот образом, выпив еще пару бокалов вина, дверь открылась, и вошел хозяин подземного дворца. Под руки он держал двух юных дам – тех самых, которые вчера весело пронеслись мимо них по коридору терема. Обе девушки были тесно стянуты дорогими шелковыми платьями красных тонов с разными оборочками, рюшечками, и у обеих была широко открыта грудь.

– Познакомься, друг мой, эта малинка – Манон, а эта клубничка – Карина.

– Сударь, – в реверансе поклонились обе и качнулись друг к другу бедрами, а коснувшись, весело засмеялись.

Блестели карие глаза у клубничной темноволосой Карины особым блеском – ярким, шальным, немного даже безумным. И куда спокойнее и притягательнее смотрела русоволосая малинка Манон. По возрасту обе были только-только поспевшими – срывай плод и вкушай.

– Выбирай, – сказал Губин, – а если хочешь – бери обеих, дорогой друг, хоть на всю ночь.

Светозаров усмехнулся:

– Спасибо, дорогой друг, но одной мне будет достаточно. – Он посмотрел в глаза обеим девушкам. – Но ведь я смогу потом забрести и на другую поляну?

– Разумеется!

– Я выбираю малинку.

Губин подтолкнул к нему русоволосую Манон.

– Бери ее. А ты, озорница, – он вдогонку хлестко шлепнул ту по заду, – все делай как надо!

Малинка оказалась с ним наедине, вторую девицу Губин прихватил с собой, пожелав гостю неспокойной ночи.

– Вина? – спросил Светозаров.

– Да, сударь, – учтиво поклонилась та.

Он налил им по бокалу вина. Они чокнулись хрусталем, выпили. Аполлон Светозаров выжидал. Затем привлек девушку к себе, нежно поцеловал ее в шею.

– Вы не стесняйтесь, барин, – тихо сказала ему на ухо Манон. – Я все для вас сделаю, только скажите.

– Я не стесняюсь, – отстраняя ее, ответил Аполлон Аполлонович и заглянул в ее зеленые глаза. – Раздевайся, милая.

– Платье мне поможете расшнуровать?

– Еще как помогу.

И когда девица осталась в легком шелковом нижнем белье, так нежно и чувственно облегавшем фигурку, он подхватил ее на руки и понес в альков на кровать, на которой, несомненно, эта малинка Манон была не один раз с гостями купчины Губина.

4

Магия подземного дворца хитрым образом привязывала к этому месту, всецело завладевала тобой, становилась хозяйкой твоей души и плоти. Так рассуждал в последующие дни пребывания в подземном дворце купчины Губина его петербургский гость Аполлон Светозаров. Он оказался буквально птичкой в золотой клетке, которая по своему желанию залетела туда, сама захлопнула дверцу и теперь клевала превосходнейшие зерна, которые только могли существовать. Манон была прекрасна, и не менее прекрасна оказалась Карина, услугами которой он также воспользовался. Что ни час, в подземном дворце шли пиры, тут всегда играла музыка и лучшее вино лилось рекой. От черной и красной икры буквально трескались фарфоровые икорницы, жареные улыбчивые поросята прибывали на вертелах вместе с отменным жгучим хреном, чтобы немедленно быть иссеченными длинными ножами, гигантские осетры приезжали на небольшом кухонном лифте и вскоре, разодранные жадными едоками, уносились наверх, а вниз привозили все новые и свежие яства. Было ощущение, что Губин хочет закормить своих гостей и напоить их до смерти. Именно так развлекался когда-то русский царь Петр Первый, правда, силой заставляя упиваться своих гостей, которых частенько выносили после удара или заворота кишок уже агонизирующими или мертвыми. В отличие от царя Ануфрий Данилович Губин никого насильно убивать не думал, но его гости и сами могли постараться. Среди этих гостей были чиновники средней руки, купцы, обедневшие дворяне, странствующие актеры, просто подхалимы и приживалы без роду и племени. Никто и ничем не платил Губину за гостеприимство, кроме одного – все обещали много есть и много пить за здоровье хозяина. И, конечно, в отличие от царских потех, тут гости еще и предавались напоказ греховным плотским утехам. Причем сам Губин мог и не участвовать в этих безумных пирах, а просто появляться, как солнце, время от времени. «И что за прихоть такая? – думал Аполлон Светозаров. – Воистину – у богатых свои причуды!» Но его все устраивало. Он позабыл про Царев и свою важную миссию – вывести из мутной воды на чистую всех казнокрадов этого городка, содрать с них три шкуры и пригвоздить к позорному столбу. Он сам превратился в карася в мутной воде. Более того, непрекращающийся лукуллов пир заставил его задуматься над тем, а зачем вообще служить в департаменте, таскаться по уголкам Российской империи в снег и дождь, претерпевать неудобства, вытряхивать из кого-то душу, потому что все равно на место одного продажного чиновника тут же прилетает другой и с радостью и жадностью берется воровать, ибо исключительно ради этого и выбрал такое поприще, как «служение отечеству».

Но случилось за эти дни одно событие, которое очень взволновало Аполлона Светозарова.

Бывают сны, в которых ты видишь себя самого. Как правило, эти сны заканчиваются кошмарами, потому что где-то в этих тенях по углам уже приготовлен для тебя сюрприз, да такой, от которого ты во чтобы то ни стало хотел бы отказаться. Сбежать!

Наяву ты еще можешь это сделать, попытаться оборонить себя, но здесь, как правило, ты бессилен.

Они лежали нагими в обнимку с Кариной, отдыхая от любви. Распустив алые губы, девушка сопела ему в плечо. На тумбе догорали свечи в канделябре. И вдруг дальняя стена за спинкой широченной кровати дрогнула – она как будто разрушалась на глазах, становилась песком, или это было что-то другое? Совсем другое! Аполлон Светозаров не верил своим глазам. Из стены выполз тучный черный дым и стал на глазах превращаться в плотный, метра в два, вертикальный смерч, а тот уже начал обретать форму и черты человека. И скоро уже у кровати любовников стоял высоченный мужик в длинном темном балахоне, почти что рясе, с черной жгучей бородой до середины груди. Аполлон Светозаров хотело было закричать – тщетно! Слова не мог вымолвить! Карина спала таким же мирным сном, да еще после вина, а вот у него хмель-то прошел. А высоченный чернобородый мужик в рясе, похожий на монаха, но точно не монах, смотрел на любовников и улыбался. Долго смотрел – изучал! «Не бойся меня, Аполлоша, – вдруг сказал он, – не трону. Я тебе не враг. А страшно, да? Бывает! Жизнь человечка завсегда страшна, потому что он день ото дня к смерти топает. И знает об этом! Это Господь над вами так посмеялся. Так вот, мил человек, сюрприз тебе скоро будет – подарочек дорогой. Ты жди его, сердцем жди, не уезжай отсель, а про службу петербуржскую не думай, на службу свою наплюй – не нужна она тебе более. У тебя иная судьба – важная. – Гость усмехнулся: – Ну, совсем ты меня глазами съел. Хочешь спросить, откуда я взялся? Вижу – хочешь. Дом этой мой, Аполлоша. Все тут мое, – добавил он совсем уже иным тоном, а потом и руки простер, как крыла, в стороны: – И на много верст отсюда. Я тут суд чиню. Я один! А наш Ануфрий – слуга мой верный… – И вновь стал прежним и тотчас кивнул на обнаженную спящую Карину: – А с этими девками полюбись пока – хуже не будет. Яблочко наливное – оно всегда к столу, только аппетит разогреет…» Договорил и вновь стал терять черты, превращаясь в тот же плотный смерч, а потом сорвался в сторону стены и ушел в нее. Аполлон Светозаров от ужаса оцепенел, но и от сердца отлегло – живым остался! Он-то думал, что черный человек, этот бородатый полумонах, сейчас задушит и его, и Карину, жизнь из них выпьет, и корчиться и кричать они будут от страха и боли, как грешники в аду.

Когда он проснулся утром, то первым делом рывком сел на постели и стал оглядывать спаленку. Затем вскочил с постели, подошел к стене и стал ее ощупывать. Но стена оставалось стеной – и ничем более.

– Ну, куда же ты ушел, милый? – капризно и томно спросили у него с постели.

Он оглянулся – на кровати кошкой потянулась Карина, даже глаза зажмурила от удовольствия.

– Ты ничего ночью не видела, милая? – спросил он.

– Тебя видела всего, – игриво улыбнулась она, – сладкого такого.

– А еще что?

– А что еще я должна была увидеть?

– Чернобородого мужика в рясе, например?

– Перепил ты вчера, как видно, Аполлоша. Ну идем ко мне, – она для убедительности даже похлопала ладошкой по опустевшему месту. – Идем же, милый, мне так с тобой хорошо…

Но Аполлон Светозаров едва услышал ее. Все еще не отходя от стены, гость подземного дворца вымолвил:

– Приснится же такое…

…Волнение преследовало его весь этот день. Светозаров словно ждал чего-то. Он отправил от себя Карину и не позвал Манон, сказал, что должен побыть один – ему необходимо поработать с документами. Девушки надули губки, но куда им было деваться? Друг хозяина, молодой красавец-любовник, так разволновал их, что теперь им хотелось сопровождать его днем и ночью. Но когда он остался один, то понял, что даже забыл, где оставил свой портфель ревизора. Аполлон Светозаров отыскал его на дне платяного шкафа, куда забросил свою реликвию после банкета с Губиным. Странное дело, портфель более не вызывал у него никаких эмоций. Он открыл его, безразлично провел пальцами по папкам и листам. Дела, которые хранились в нем, показались ему трухой. Судьбы чужих ему людей, их пороки, ничтожество ума и души хранил дорогой кожаный портфель с крепкими медными замками. Ничего, кроме отвращения, эти папки более у него не вызвали. Провались они пропадом. Он закрыл портфель и забросил обратно в шкаф. Эх, поглядели бы на него сейчас коллеги из Министерства внутренних дел! Как пить дать сказали бы: «Занедужил наш Аполлон Аполлонович! Сколько лет держался, а тут взял и спекся. Перетрудился на благо Российской империи, бедолага!»

Светозаров отужинал с Губиным, как-то хитро смотревшим на него и говорившим на этот раз мало, все больше работавшим челюстями и сопевшим, а затем сказался нездоровым и отправился к себе. И уже оттуда, стосковавшись по свежему воздуху, вышел через запасной вход в чудесный фруктовый сад за теремом, где тут и там стояли лавки. Странно, но в эту ночь все они были пустыми. Даже никто из влюбленной прислуги не мял на них друг друга в объятиях.

Жиденько разбавляли кромешную темноту английские газовые фонари, им помогал свет луны и звезд. Тишина в саду стояла удивительная, разве что от села Синий бор долетали сюда грубые звуки жизни. Тут же, за крепостной стеной, на первом этаже терема переругивалась прислуга да на третьем этаже в открытом окне слышались тихие и нежные звуки фортепиано. Аполлон Светозаров сел на лавку и положил руки на ее спинку. Кухарка из своего логова кричала: «Чтоб тебя раздуло, дармоед!» Слуга, которого Аполлон Аполлонович узнал по голосу, тот еще лентяй и приживала, каких очень жаловал Губин, горячо отбивался: «Да я ж тебе вчера дров принес, дура, аж пятнадцать полешек, и воду караулил, пока она вскипит!» – «В глотку бы тебе эти полешки забить!» – отвечала разгневанная стряпуха.

Но другой голос, вкрадчивый, идущий из памяти, перекрывал ор прислуги: «Так вот, Аполлоша, сюрприз тебе скоро будет – подарочек дорогой. Ты жди его, сердцем жди, не уезжай отсель…» И вот он ждал – просто ждал. Потому что хоть и страшен оказался ночной гость, но визит его был неспроста. Будет он ждать, еще как будет! А прямо под теремом, знал Светозаров, в подземном дворце бурлила сейчас пьянством и развратом и захлебывалась этим варевом другая жизнь – там шел незатихающий пир, и Губин подбрасывал в тот огонь дровишки ежечасно. К счастью, гулякам из подземелья сюда, в этот сад, вход был заказан. Зачем это надо Губину? Чего он добивался? Смотреть, как свинеют твои гости, и радоваться? Или на их фоне этот боров себя видел едва ли не образцом нравственности?

Странно, странно…

Впрочем, чего греха таить, и он сам, Аполлон Светозаров, с удовольствием окунулся в здешнее море порока, в доморощенный содом; кому расскажи потом в Петербурге – не поверят. А поверят, сами еще сюда попросятся. В райский ад Ануфрия Даниловича Губина или в его адский рай, что, в сущности, одно и то же.

Наоравшись, прислуга разбежалась. Смолкло фортепиано на третьем этаже. Завораживающая тишина охватила гостя этого престранного дома. Аполлона Светозарова все сильнее увлекала легкая дремота – пора было отправляться в свои покои и забираться под одеяло. Но так хороша была ночь! Столько в ней трепетало истомы, нежности, ароматов цветов, листьев, хвои вековых елей, ведь терем и вся усадьба завоевали буквально кусок леса. Громко стрекотали в траве сверчки. И так волновало Аполлона Светозарова странное необъяснимое ожидание встречи! Все наполнялось одной-единственной грезой!

Предвкушением, близким счастьем…

Вначале он услышал тончайший запах духов, их донес до него ночной летний ветер, затем услышал шорох шагов в траве, а после на его плечи нежно легли чьи-то руки.

– Здравствуй, милый, – сказал все еще не забытый голос.

Греза, греза!..

– Я сплю, да? – пробормотал он. – Я уже сплю…

И тут Аполлон Светозаров вскочил с лавки как ошпаренный и обернулся – на него, в черном плаще с откинутым на плечи капюшоном, смотрела она! Она – не призрак, но женщина из плоти и крови, самая что ни на есть живая, смотрела и улыбалась точно так, как когда-то улыбалась ему, прощаясь с ним у дверей Лувра.

– Вы?! – со всей страстью воскликнул он.

– Я, мой милый Аполлон, – ответила Аделаида Савойская, княгиня, путешественница, пропавшая для него, как он считал еще недавно, на веки вечные.

Возникшее молчание было мучительным! Все эти годы, когда он переживал и менялся, впадал в отчаяние и гнев, сбрасывал тонкую кожу и обрастал новой, грубой, когда у него отрастали клыки и сердце наполнялось злостью, – все вернулось к нему в эти мгновения.

– Но… почему так долго?! – сам не ожидая от себя таких нелепых слов, горячо вопросил он, и в его тоне смешались и счастье, и отчаяние, и боль, и восторг, но счастья и восторга было куда больше.

– Дела, мой милый, как я вам и сказала, – очень просто ответила она.

– Но прошли годы, а вы сказали «скоро», пообещали найти меня…

– По моим меркам – это скоро, – очень серьезно произнесла она. – Но я же сдержала обещание – нашла вас.

– Мне уже тридцать пять лет. – Он жадно вглядывался в черты ее лица. – А вы не изменились…

– Зато вы, Аполлон, возмужали, и еще как. И таким, очень взрослым, вы мне нравитесь еще больше. Моего откровенного признания достаточно, чтобы вы сменили гнев на милость?

– Да, – кивнул он. – Этого достаточно, ваше сиятельство.

– Просто Аделаида, как мы и договорились.

– Хорошо, хорошо, конечно…

– Ну так что, будем сидеть в саду или вы покажете мне ваши апартаменты? А заодно прихватите на кухне закуски и отыщете нам шампанское?

– Да, прихвачу и найду. А где ваши вещи?

– В моих комнатах, которые любезно мне предоставил наш друг Ануфрий Данилович, – просто ответила она. – Моя служанка сейчас разбирает их.

– Ясно.

– Идемте же в дом, тут становится прохладно.

Очень скоро они вошли в его апартаменты, и Аделаида сбросила ему на руки свой черный плащ. Светозаров отправил его на вешалку и встал у нее за спиной. Оставшись в дорожном костюме, она как раз подошла к зеркалу и теперь рассматривала себя. Он положил руки ей на плечи, трепетно сжал их.

– А ведь я только что с дороги, дорогой Аполлон, – поймав в отражении его взгляд, сказала княгиня. – И устала, и голодна, и хотела бы принять ванну. Будьте так любезны, Аполлон, отыщите прислугу и попросите приготовить для меня чудное корыто с горячей водой. Сделаете такую милость?

– Непременно, – ответил он.

Он сжал ее плечи еще сильнее и поцеловал в шею – и долго не мог прервать этого поцелуя. Потому что ждал его вечность! И вновь поймал в зеркале ее взгляд – она загадочно улыбалась ему. Более того, она накрыла его левую руку своей правой рукой, что говорило о правомерности и желательности его действий.

– А ты стал смелее, мой милый, – заметила Аделаида, красноречиво перейдя на «ты». – Куда смелее…

Этот переход на «ты» убирал последнюю преграду между ними. Все становилось предельно ясно – за долгое, длинной в вечность, ожидание ему обещали награду.

– Сейчас я все сделаю, – сказал он. – И распоряжусь, и принесу наш ужин.

– Отлично. И вот что еще…

– Да?

– Не забудь распорядиться, чтобы тебе перестелили постель, – улыбнулась она.

– Да, конечно, верно! – спохватился он.

Светозаров вышел из своего номера еще вполне чинно, а там уже понесся грозным ветром по дому. И скоро одна разбуженная служанка побежала готовить ванну для гостьи, а другая – собирать им полночный ужин.

Когда он вернулся с двумя бутылками шампанского, то обнаружил свою гостью полулежащей на диване, привалившейся спиной к подушкам. Она с улыбкой наблюдала за ним, за его всполошенным и счастливым видом.

– Налей нам шампанского, милый, – сказала Аделаида.

Светозаров послушно наполнил два хрустальных бокала, один поднес ей, присел на край дивана. Он готов был выполнять все ее пожелания и поручения! Он когда-то мечтал об этом, потом проклинал свои мечты, потом ненавидел себя, глупца, за них! И вот теперь все вдруг в один момент встало на свои места – и он вновь готов был стать покорным псом, виляя хвостом и приседая на передние лапы, ползти к ее ложу. Только бы не улетела, только бы не упорхнула вновь, не обратилась бы ветром и не исчезла!

Они коснулись краями бокалов, и тонкий хрустальный звон пошел по всем его апартаментам.

– До дна, милый Аполлон, – предложила Аделаида.

– До дна, княгиня, – с улыбкой согласился он.

Они выпили, он поднялся, поставил бокалы на стол, вернулся и сел, но теперь удобнее и глубже, потянулся и вновь поцеловал ее в губы. Он целовал ее так долго и горячо, что она не выдержала первой.

– Да какого черта, – вдруг весело сказала Аделаида. – Расстегни же эти проклятые пуговицы! И поскорее…

Застежка ее дорожного платья располагалась спереди, очень удобно, не надо было даже подниматься с дивана. Он выполнил ее просьбу, и вскоре под его умелыми руками платье княгини сползло с плеч, открывая шею, ключицы и налитую грудь. Он потянулся целовать эту женщину, но на этот раз с дикой, бешеной страстью, потому что именно этого ждал, об этом мечтал, за это отдал бы все на свете. Она запустила руки в его чуть кучерявые, в рыжину, волосы и сама призывала его к поцелуям. Аполлон Светозаров сам не заметил, как уже комкал ее платье, поднимая до колен, к бедрам…

Они очнулись от стука в дверь и голоса:

– Ванна готова, сударь!

– Благодарю! – откликнулся он. – Вы свободны!

– Ну что, отпустишь меня на часок?

– На полчасика, – строго поправил он ее, потянулся и поцеловал в мокрый блестящий рот. – Не более того, милая, не более того.

Через час они уже славно ужинали – болтали, смеялись, поглощали похищенные с кухни яства и запивали их вином. Аделаида переоделась в открытое домашнее платье и казалась в нем совсем своей, близкой, родной, прирученной, доступной и телом, и душой, всем своим естеством…

Так казалось Аполлону Светозарову, жизнь которого в один момент обратилась к солнцу. Не дождавшись конца ужина, он перехватил руку Аделаиды, встал, заставил подняться ее и повел в опочивальню…

Губин был счастлив за двух влюбленных – они буквально дышали друг другом. «Смотрю на вас, и сердце радуется», – не раз говорил он им за ужином.

Но как же восхитительно Аполлон Аполлонович провел эту неделю! А за ней и следующую. У него проходил буквально медовый месяц. Они ездили верхом и в коляске по окрестностям, занимались любовью в самых неподходящих для этого местах, в том числе не раз и в лесу. «Мы с тобой как конюх и кухарка!» – одергивая платье, смеялась Аделаида. – «Дриада моя, королева моя, царица!» – отвечал он ей. Его влюбленность вспыхнула с удесятеренной силой. И когда ночью в постели она садилась на него и склонялась к нему, и он брал в руки ее грудь с набухшими от возбуждения сосками, а потом ловил ее губы, то понимал, что нет на земле счастливее его человека, и за такие вот моменты он мог бы отдать свою жизнь. И его Аделаида была счастлива – она сама как будто жила все эти годы встречей с ним. И вот, как и положено было судьбой, они стали одним целым. И только смерть могла рассечь их святое единство. Так думал Аполлон Светозаров, держа в руках свою возлюбленную…

В эти дни он отправил два письма: одно в Царев, в нем он рассказал, что занедужил и должен на время остаться в поместье Ануфрия Даниловича Губина, другое – в Петербург, где подробно расписал, что простудился по дороге и теперь лечится у местного магната. Царевские чиновники будут потешаться, читая эти строки, понимал Светозаров, до колик будут хохотать, представляя сурового ревизора в объятиях очередной блудливой красотки, пригретой купчиной Губиным. Ну и пусть! Ну и на здоровье! Главное, чтобы в Санкт-Петербурге, в Министерстве внутренних дел, ему поверили, а они поверят, зная суровый характер и бескомпромиссную натуру лучшего из их ревизоров. Так оно и случилось: вскоре он получил первый ответ – из Царева. Городничий елейно просил его не беспокоиться и не торопиться, хорошенько долечиться, пить чай с медом и наливкой покрепче и водкой с перцем тоже не брезговать. Какая душевная забота! А через неделю и из Санкт-Петербурга пришло письмо, где его просто умоляли как можно крепче встать на ноги и уже только тогда собираться назад, в столицы, потому что на таких чиновниках, как Аполлон Аполлонович Светозаров, земля русская держится. И более того, намекнули, что скоро его кочевая жизнь закончится, и по его табелю о рангах как статского советника, и по наработанному бесценному опыту отправят его помощником губернатора в одну их старых русских губерний.

Но даже это известие никак не тронуло Аполлона Светозарова. Воистину, любовь может заслонить все остальные привилегии, которые готовила человеку судьба; потому человек жил, живет и будет жить в первую очередь сердцем, и если оно счастливо и покойно, ничто другое не перебьет эту карту.

Карина и Манон до слез ревновали его к новоявленной аристократке, но куда им было деваться? Что они были в сравнении с ней? Два одуванчика на ветру! Дунул – и нет их.

Еще прежде Аполлон Аполлонович с чистой душой отпустил Емельяна к близкой родне, которая жила где-то в этих диких краях. Тем более что его кучер и телохранитель никак не мог взять в толк, это с чего это его барин так чудит? Да как чудит! Люто чудит. Не то чтобы загулять, уйти в легкий запой, а то и в нелегкий, застрять в борделе, такое со всеми господами бывало. А вот так, показно! Как же это он министерскую службу на бабу-то променял! Вначале с двумя юными потаскухами безобразничал, это ладно, на здоровье, а тут уж и совсем нашел себе аристократку и решил плюнуть на божий мир вокруг и долг перед государством.

Емельян в порыве души так и сказал хозяину:

– А не занедужил ли ты, барин? – В момент откровения он мог перейти и на «ты», беря отеческое право старшего, что легко позволял ему Светозаров, зная, что у Емельяна все от души и чистого сердца. – Чего творишь-то? Нам работу надо сделать, заревизорить тех казнокрадов из Царева до полусмерти и в столицы возвращаться. А ты вдруг – такое… Как же это понять?

– Понимай как хочешь, – развалившись на диване и полируя пилочкой ногти, ответил ему Аполлон Аполлонович. – Но я пока остаюсь.

Емельян недоумевал.

– И как надолго, барин?

– Как захочу, мой друг.

– Душа у меня не лежит к этому месту, барин, – покачал сокрушенно головой кучер. – У меня тут в ста верстах родня живет близкая, – он изменил тон на более почтительный, – если вы не против, Аполлон Аполлонович…

Тот вскинул голову, поднял брови:

– Езжай, голубчик, навести своих, конечно! Благое дело. Езжай, Емельян, прислуги у Ануфрия Даниловича предостаточно. Уж кто-нибудь сапоги мне да начистит.

– Добро, – кивнул его кучер. – Поеду.

И в тот же день покинул поместье Губина. Без Емельяна оказалось проще и легче – его осуждающий взгляд все еще немного колол Аполлона Светозарова, а теперь он оказался свободен от всего – всей прежней скованной жизни. Теперь он и сам превратился в ветер…

Прошло еще время, из Санкт-Петербурга прилетело уже три письма, где озабоченно спрашивали, как он там. Жив ли, здоров? Все эти послания Аполлон Светозаров, лишь мельком проглядев, отправил в камин.

В те дни он и увидел странную картину. Аделаида стояла нагой у зеркала и поглаживала свой живот так, как будто говорила с ним. Никак не привыкнув к этой красоте, он подошел сзади и обнял ее, поцеловал в шею, в плечи. Поймал ее взгляд в зеркале – сегодня она была особенно привлекательна, бесконечно хороша и особенно счастлива. И это было не просто счастье любовницы, но таилось в нем что-то иное. Для него неясное, ему непостижимое. И хотел бы он отыскать ключик к ее тайне, но сделать этого никак не мог.

Но зато мог спросить:

– Тебе хорошо со мной, милая?

– Мне очень хорошо, – ответила она, но забыла добавить «с тобой». – Теперь мне очень хорошо, мой дорогой Аполлон. Ты даже не представляешь себе насколько…

– Тогда пойдем в постель?

– Не сейчас, не сегодня, – она вновь заботливо прижала обе ладони к животу. – Мне чуть-чуть неспокойно здесь.

– Ладно, – сказал он и вновь нежно поцеловал ее в плечо, но не удержался и, стиснув в объятиях, горячо исцеловал ее плечи и шею, подвижные лопатки, ни одного пятачка на ее нежной бархатной коже не оставил нерасцелованным, – как скажешь, милая, как скажешь.

Но и завтра было как-то нехорошо его королеве, и послезавтра. В эти три дня что-то случилось в поместье Губина – исчезли, точно сметенные ветром пожухлые листья, все его подземные гости – сели в коляски и рассыпались кто куда. Это он услышал от прислуги. Сама прислуга ходила осторожно и говорила едва ли не шепотом, оборачиваясь на любые шаги. Пропали даже красотки – Карина и Манон, словно их и не было. И где затаились? Сам Губин сказался больным, сообщил, что лечится своей чудесной микстурой, но ему нужен покой и сон, и велел никому его не тревожить, даже Аполлону Аполлоновичу, что тот почтительно и выполнил. Весь огромный терем разом опустел и затаился. И в конце концов случилось последнее – Аполлон Светозаров проснулся после обеденного отдыха, но и Аделаиды не оказалось рядом. И на оклики она не отзывалась. «Милая!», «Дорогая!», «Любимая!» – так и канули в тишине, и когда он вышел в коридор и прошелся по дому, а потом заглянул и в сад, и тогда ее не нашел. Будто сама жизнь в этом огромном доме то ли застыла, то ли прекратилась вообще. Впрочем, нет, не прекратилась, он поймал одну из служанок, но та на вопросы ответить не умела, потому что ничегошеньки не знала или врала, что не знает, только наспех пожала плечами, вырвалась и быстро исчезла. А другая прислуга, которую он отыскал, смотрела на него совсем как на чужого, будто видит его в лучшем случае второй раз в жизни, а то и первый. И кто такой бродит по дому осенним вечером, когда сумерки уже начали сгущаться за окнами?

Такого поворота Аполлон Светозаров никак не ожидал. Сердце билось все тревожнее, разные мысли стали одолевать и мучить его, и вот он, поддавшись шестому чувству, решил спуститься в подземный дворец Губина. Винтовая лестница в два этажа, маленький холл, дверь с парадную залу пиршеств и удовольствий. Тут стоял непривычный полумрак – горело всего с два десятка свечей. В зале и впрямь никого не было – диваны и кресла стояли непривычно пустыми, со столов унесли все объедки и бутылки от последнего пира. Но убирались явно в спешке – под одним из столов затаилась бутылка из-под шампанского, где-то валялась пробка, где-то ножка от разбитой рюмки, и даже серебряный столовый нож тихонько лежал под игорным столом, мутно и недобро посверкивая.

– Ау! – тихо окликнул он тишину. – Есть кто?

Никакого ответа! Где все? Почему разбежались? Если куда и было подойти сейчас растерянному и сбитому с толку Аполлону Светозарову, так это к портрету своей возлюбленной, которую всего-то пару месяцев назад он не смел надеяться отыскать, но она взяла и свалилась на него снежной лавиной. К его любимому портрету! Украсть бы его, пока никого нет. Увезти, спрятать! А потом с собой – в Петербург! Он и ей подарил свой портрет – фотографию, сделанную в Риме десять лет назад, которую зачем-то возил с собой на дне одного из походных чемоданов. Видимо, для нее и возил…

Светозаров направился в конец залы. Вот они – два полотна, написанные одним художником – Иннокентием Скворцовым. На стене слева – портрет самого Губина, одна копия которого висела наверху в его кабинете, а другая – в Цареве, в управе городничего.

А справа – ее портрет, княгини Аделаиды Савойской. В полумраке она казалась особенно таинственной…

Но когда он в очередной раз стал присматриваться к нему, то услышал голоса за дверью – кажется, два мужских и один женский. Аполлон Светозаров мог поклясться, что это был ее голос! Он оцепенел, затаился! Только вот изменился ее голос – звучал необычно, развязно, особенно таким образом звучал ее смех. Так разговаривают только с теми людьми, кто тебе бесконечно близок, кого ты знал долгие годы, от кого тебе нечего скрывать, кто знает все твои тайны, и, что бы ты ни рассказал о себе, этому человеку заранее известно все. Таким тоном она с ним, ее любовником, не говорила ни разу. А ведь он наизусть знал ее тело, а еще ему казалось, что и душу этой женщины.

И теперь не мог пройти мимо. Когда легкое оцепенение прошло, Аполлон Светозаров подошел к двери и прислушался, а затем и нажал на медную ручку. Ему открылась освещенная тройкой свечей в канделябре прихожая с зеркалами и трюмо, громоздким шкафом. Светозаров перешагнул порог и вошел. Тут оказалось несколько дверей, каждая вела в другие покои, но только одна была приотворена – она открывала уголок гостиной, и оттуда падал сюда большой свет – там жгли свечи без церемоний. Именно оттуда и доносились голоса. Они сразу стали громкими и ясными, два мужских и один женский, и вот он-то точно принадлежал Аделаиде. Она сказала: «Опять ты меня надул, мошенник! Третий раз дурочкой оставляешь!» – «А ты за картами-то следи, голуба», – пробасил низкий голос. А другой, вкрадчивый и отчего-то знакомый, сказал: «Да ты слушай ее больше, братец, наша матушка самого кого захочет вокруг пальца обведет, даже меня, а это ой как сложно! Дурочкой назовется и объегорит. Бедные те людишки, что уши распускают, когда она роток свой нежный открывает…» – «И ты подлец! – со смехом сказала женщина. – Лучше скажи, братец, хороший я тебе тулупчик из Рима привезла? Сам великий Аттила носил! Всего-то полторы тысячи лет назад». – «Хорош тулупчик, очень хорош», – ответил мужской голос. – «Обновила я его немного, освежила, но как раз на тебя – Аттила тоже великаном был!» – «Сидел я с ним за одним столом, – рассмеялся мужчина, – помню зверюгу…»

«За одним столом с Аттилой?» – пронеслось в голове у Аполлона Светозарова, но лишь мельком. Панибратский тон его любимой с незнакомцами – вот что волновало его. Он закрыл за собой дверь и двинулся вперед. Лишь на секунду задержавшись у другой двери, решив, будь что будет, он подтолкнул ее и вошел в роскошную гостиную. Картина ему предстала самая что ни на есть домашняя и бесхитростная. В самом центре гостиной, освещенной полусотней свечей, за круглым столом, укрытым пестрой скатертью, попивая водочку и коньячок под лимон и апельсины, играли в подкидного дурака трое: Аделаида и двое не то чтобы странного, а пугающего вида мужчин, от облика одного из которых Светозаров мгновенно затрепетал. Страшен был высоченный и прямой как жердь мужик с длинными черными волосами и черной бородой, в рясе-балахоне; его Аполлон Аполлонович признал сразу – это был тот самый гость из его сна, который черным дымом выполз из стены и появился в облике человека из смерча. Вот откуда и голос его показался знакомым! Но еще более страшен был второй – в алом атласном халате, с мордой, похожей на бычью, неестественно широченный в плечах, с красными глазами, какие только бывают у горьких пьяниц да с тяжелейшего похмелья. Жесткие рыжеватые волосы плотно укрывали его грудь и от плеч и ключиц поднимались к шее. Но что-то подсказывало Аполлону Светозарову, что этот мужичина, похожий на лютого зверя всем своим естеством, не болеет ни с похмелья, ни ангиной, ни желтухой и ничто его не возьмет, даже холера и чума. Он сам походил на все эти болезни вместе взятые.

И все трое игроков с превеликим интересом уставились на него – так весело и с умилением смотрят повара, вооруженные тесаками, на маленького глупого поросенка, что случайно забрел на кухню и теперь водит по сторонам нежным мокрым рыльцем.

– Что ты тут делаешь, милый? – вкрадчиво спросила Аделаида.

– Милый? – пробасил тот, похожий на дикого быка. – Так это он и есть, наш Аполлон? А что – похож! Губа у тебя не дура, сестренка.

Как же резануло слух Светозарова это обращение: «наш Аполлон»!

– Да, это он самый – Аполлон Аполлонович Светозаров, – представила она любовника. – Милый, ко мне приехали мои друзья, Кирилл и Мефодий.

Оба ее друга непроизвольно осклабились, только каждый по-своему.

– Очень приятно, – поклонился Аполлон Светозаров. – А кто Кирилл и кто Мефодий, простите? – зачем-то спросил он.

Но человек-бык как будто мысли его прочитал:

– Да какая разница? Называй как хошь – мы не гордые. Выпить-то хочешь, Аполлон Аполлоныч? За знакомство положено.

– Еще как положено, мил человек, – подхватил лжемонах, – выпей с нами коньяку али водочки. Ну?

– Хорошо, – кивнул Светозаров.

– Так водки или коньяку? – спросил громила.

В глотке у столичного ревизора пересохло так, что язык едва ворочался во рту. Он поймал взгляд Аделаиды – но и она смотрела на него как на деревенского дурачка, не более того.

– Все равно, – сипло ответил Аполлон Светозаров.

Человек-бык налил всем по рюмке коньяку, громко пробасил:

– За знакомство!

И все вчетвером они выпили, хотя рука Светозарова едва слушалась его.

– Да ты что ж позеленел так, мил человек? – спросил длинный бородач в рясе. – А-я-яй!

Если честно, у Аполлона Светозарова свело живот от одного вида двух закадычных друзей его пассии. Не могло у нее быть таких друзей! Не должно было быть! От их голосов, интонаций, от тех странных токов и вибраций, что шли от этой честной компании. Но теперь становилось все хуже…

– Сдается мне, – сказал быкообразный мужичина в атласном халате, – что у этого господина сердце сейчас в пятках болтается. Или нет?

– Да не мучайте вы его, братцы, – с укором сказала до того улыбавшаяся всей этой нелепой сцене Аделаида. – Будьте гостеприимны!

– Садись, мил человек, садись, – сказал длинный бородач в рясе, – отведай с нами потрошков телячьих, правда, мы их недопеченными едим, с кровушкой, но и ты попробуй…

Одного взгляда на тошнотворное блюдо, какое бросают разве что псам, хватило Аполлону Светозарову, чтобы пробормотать: «Простите меня!» – закрыть рот рукой и выбежать из гостиной, а затем из номера. И только там его вывернуло наизнанку, буквально под портретом возлюбленной. Он мог бы поклясться, что ему вдогонку полетел смех, и женский голос не уступал мужским.

«Прочь отсюда! Прочь!» – все кричало внутри. Он быстро пролетел залу, сбил один стул, выбежал из этой проклятой гостиной на площадку с четырьмя дверями, бог знает куда ведущими, поднялся по лестнице наверх, добежал до своего номера и там уже бросился к умывальнику.

– Что это было? – умывшись и прополоскав рот, глядя в отражение, спросил он себя. – Что это сейчас было? Кто эти страшные люди? Откуда они взялись? И что она, Аделаида, делает с ними? Почему один из них назвал ее сестренкой? А она их братцами? Что за мерзкая фамильярность?

– Да ведь они как будто из ада вышли, – непроизвольно пробормотал Светозаров. – И как они смеялись надо мной… будто я – клоп… И она смеялась!

Из ада… Эта мысль зацепила его особенно остро. И точно ли был тот сон с лжемонахом только сном? Или чем-то большим? И это обращение из сна – «мил человек», вдруг уколовшее его наяву…

В этом доме он находиться никак не мог. «Уехать немедленно! – была его шальная мысль. – Собрать вещи и уехать!»

Вот почему затих весь дом, как вымер, вот почему разогнали пьяниц и сам Губин сказался больным и скрылся.

Гости – это они были тому виной!

Если бы не должное объяснение с Аделаидой, которого он желал сейчас же, но получить не мог, он бы уехал тотчас же. Но так, без разговора, он просто не мог. Если не бежать сейчас же, то необходимо было хотя бы проветрить голову.

Аполлон Светозаров направился на конюшню, взял уже знакомого жеребца, довольно тихого, который не понесет без спросу, и поехал колесить по округе. По тем дорогам, по которым все предыдущие дни ездил со своей любовницей.

Ему надо было многое обдумать.

Он вернулся уже затемно, но оказался у закрытых ворот. Два масляных фонаря освещали пространство. Тут уже стоял его экипаж с его же хорошо откормленными и отдохнувшими за эти пару месяцев с лишком лошадьми. Экипаж был старательно загружен его же чемоданами. На козлах сидел незнакомый извозчик.

– Аполлон Аполлонович? – спросил пожилой мужичок в старом кафтанчике и картузе.

Светозарова как будто ушатом ледяной воды окатили.

– Он самый, а что все это значит?

– Прошу вас, барин, давайте по-хорошему, – примирительно сказал извозчик. – Садитесь да поедем, а?

– Как это, садитесь да поедем? – не понял Светозаров.

– Да как все садятся и едут, так и вы, барин.

– И куда же мы поедем?

– А в Синий бор и поедем. Там своего кучера и дождетесь – за ним послали уже в какие-то края. Но если вы не хотите, чтобы я вас довез, можете сами сесть на козлы. Карета ваша. Так как поступим, барин?

У Аполлона Светозарова дух перехватило от подобной наглости, самоуправства, варварской дикости. Он спрыгнул с коня, метнулся к воротам и стал колотить в них кулаками.

– Ануфрий! Слышишь меня? Ануфрий, открывай, подлец!

– Да не стоит так убиваться, барин, – в спину ему заметил извозчик. – Руки отобьете. Все равно никто не откроет.

– А барыня, она там? – обернулся Светозаров. – Гостья Ануфрия Даниловича? Княгиня Савойская?

– По именам я не знаю, кого как зовут, вы уж простите меня, но та барыня, что красоты царской, она с двумя господами уехала.

– С двумя господами?

– Ну да.

– Один тощий, длинный, в рясе? А другой на быка похож?

– Верно! С ними и уехала.

– И куда же?

– Да откуда ж мне знать? – искренне удивился вопросу извозчик.

– И то правда…

– А вам тут и курицу в дорогу собрали, и овощей, и хлеба, и водочки.

– Водочки мне в дорогу собрали?! – ушам своим не веря, воскликнул Аполлон Светозаров. – Какие вы щедрые!

В деревянной решетчатой калитке открылось окошечко – Светозаров рванул к нему.

– Ануфрий!

– Чего тебе? – откликнулся знакомый голос.

– Открой, мерзавец.

Из-за крохотной решетки его так и кололи глаза купчины:

– А зачем открывать-то, а? Подумал?

– Где Аделаида?

– Сказали ж тебе: уехала она со своими растоварищами.

– С Кириллом и Мефодием?

– С кем?

– Ты слышал!

– Какие еще Кирилл и Мефодий? Ты ума не лишился, Аполлоша?

– Я тебе не Аполлоша! – прорычал Светозаров. – Я его высокоблагородие, статский советник, царев слуга! Понял, дурак?

– Скотина ты такая же, как и все, а не ваше благородие, – равнодушно сказал купчина. – А за дурака и в морду можешь получить, ясно?

Светозаров понял – над ним посмеялись. Глупо, нагло, открыто, как над последним болваном. А может быть, он и был этим последним болваном?

– Так что, прямо в ночь гонишь, подлец?

– А ты не обзывайся, а то не посмотрю, что ты царев слуга, спущу на тебя цепных псов.

– Угрожаешь?

– Предупреждаю.

– Кто она – Аделаида?

– Матушка она, матушка!

Из-за ворот вдруг резанул женский голосок:

– Чтоб тебе пусто было, развратник! – это кричала Карина. – Чтобы у тебя отсохло все! Да, Манон?

– Ненавижу его, – вторила ей другая девица.

– Спусти на него собак, батюшка наш! – взмолилась, почти потребовала Карина. – Живодера на него спусти!

– Вот и любви конец, верно? – злорадно рассмеялся Губин.

– Как же все это понимать, Ануфрий? – вдруг отбросив спесь, ненависть и гнев, спросил Светозаров.

– А понимай как знаешь. Эх ты, простофиля! А ты не подумал, почему у нашей Аделаиды свои апартаменты там, под землей? – На этот раз Губин рассмеялся зло: – Зачем они там ей сдались, в моем вертепе-то? Вот и покумекай. И проваливай уже, проваливай! – рявкнул он напоследок и захлопнул крошечное оконце. – Болван столичный.

Брань его покатилась по двору, пока не затихла.

– Ну так как будем-то? – спросил извозчик, робея после недоброго разговора хозяина и гостя.

– Слазь, – приказал Светозаров. – Сам доеду.

…День за днем он ждал в Синем бору своего кучера Емельяна. Иногда ходил к местной церквушке и слушал, как отчаянно бьет в колокола к заутрене, обедне или вечерне звонарь-выпивоха Феофан, разжалованный из дьяков, будто на пожар людей собирает, кличет о близкой гибели мира. На дворец за деревней, окруженный крепостной стеной, видный отовсюду, он и смотреть боялся – было и страшно, и стыдно. Хоть сквозь землю провались! Казалось, все о том знают, как с ним поступили, и все смотрят на него и ржут за его спиной. Впрочем, запасы спиртного и нехитрой закуски позволяли ему не выходить из тесной зачуханной комнатенки, так непохожей на апартаменты во дворце Губина. Но он смирился с тем, как его обломали и втоптали в грязь; сам виноват, сам напросился на тумаки и любовные утехи, сам раскатал губы на счастье неисполнимое, сам зашел в клетку с волками, так чего теперь винить истерзавшее его зверье. Волки на то и волки, чтобы терзать.

Емельян прискакал на постоялый двор переволновавшийся, как на пожар летел, Светозаров услышал его голос через открытое окно: «Барин где мой?! Куда царского слугу дели?!» – «Да там твой барин, если ты про того, что который день самогонку жрет, – ответили ему. – Экие слуги теперь у царя-то пошли – такие матушку-Русь прогуляют и не заметят». – «Цыц! – оборвал говорунов Емельян. – Словоблуды!»

Пожилой кучер вбежал в дом, в зачумленный номерок, изумленно захлопал глазами, глядя на размеренно потребляющего свой нехитрый обед барина.

Емельян счастливо всплеснул руками:

– Живы, Аполлон Аполлонович! – выдохнул и только потом плюхнулся на табурет. – Слава богу! Да что ж там у вас приключилось-то, у этого вашего Губина? Я чуть не спятил, пока летел сюда. Сердце едва не выскочило. Думал-то – беда бедой! Аполлон Аполлонович?

Сидя за простецким столом, Светозаров пил отменный крутой самогон и закусывал его пряным салом, бочковыми солеными огурцами и черным хлебом.

– Так оно и есть – беда. Только не «нашего Губина», и не моего – уж точно.

– Ох, мне этот боров! На вас же лица нет, барин.

– Прав ты был, когда сказал, что не по нраву тебе это место. Так оно и есть. Адское это место. Мертвецы там были все до одного. А вот я слеп оказался. – Говорил он все это ровно, кромсая походным ножом большой сочный огурец. – А потом два главных мертвеца приехали, и я имел с ними задушевную беседу.

– Да что ж вы такое говорите, Аполлон Аполлонович?

– Да что видел и слышал, то и говорю. Выпьешь со мной?

– Как тут не выпить – выпью, конечно.

– Бери стакан – наливай.

Барин и слуга чокнулись и выпили.

– Они прямо из недр земли вышли, те двое, – хрустя огурцом, уточнил Светозаров. – Страшны оба, а ее они сестренкой называли.

– Кого, барыню вашу?

– Уже не мою – это точно.

– Странно все это, неправильно.

Глядя перед собой невидящими глазами, Аполлон Светозаров покачал головой:

– Сестренкой…

– Когда едем?

– Завтра – нынче сил нет. Наливай еще. Сегодня спать буду мертвецким сном.

В ту последнюю ночь в селе Синий бор он долго не мог заснуть, перед глазами стояла прекрасная обнаженная Аделаида, сама же она смотрелась в зеркало, уже отстраненная, чужая, как теперь было ясно, и гладила, гладила свой живот…

Через двое суток к вечеру Аполлон Светозаров прибыл в Царев. И тут его не узнали. Шептаться стали: «Лицом серый стал!» – «Это от блуда и водки губинской!» – «Да какая разница отчего? Вот как людей гнобить-то! Душу из них выколачивать. Расплата нехристю! Муки дьявольские одолевать стали нашего ревизора». – «Верно! Только бы с такой физиономией этот ревизор весь городок наш боголюбезный не поджег!» Но ревизор боголюбезный городок не поджог, а напротив – оформил все документы честь по чести, всем оказался доволен, везде поставил четкие подписи и такую рекомендацию оставил, после которой всех чиновников Царева можно было в ангельскую рать записывать, и уехал не попрощавшись.

– Сказал же я, бывают чудеса на свете! – приговаривал на банкете по случаю избавления от экзекуции или даже казни счастливый и благостный городничий Филимон Филимонович Шелкопрядов. – Мы стали с вами свидетелями чудесного преображения, господа, – держа в руке стопку с коньяком, он широко перекрестился на портрет государя императора, – воистину так!

Через неделю Аполлон Светозаров был в Санкт-Петербурге. Так он измучился любовной историей, тем, что его обманули, оскорбили и бросили, что посмеялись над ним, как над несчастным Пьеро в душещипательной итальянской трагедии, что за эту неделю он и больным стал, и постарел лет на десять. Емельян то и дело по дороге спрашивал: не худо ли ему? Может, доктора какого найти? Но Аполлон Светозаров только отвечал: едем, друг мой, едем далее, не беспокойся за меня. А вот те коллеги, кто увидел его в столице, всплеснули руками: «Да-а! – горестно сказали они, – сразу видно, что вы болели тяжело и долго. Ну, слава Господу, коли все обошлось…» Да обошлось ли? Сам Аполлон Аполлонович так не считал. А ему уже друзья говорили по секрету: «Ты козырную карту взял, Аполлоша, теперь нос кверху держи!» И сам действительный тайный советник Бургомистров, товарищ главы министерства, вызвал его и со всей трогательностью, на какую только был способен, сказал: «Вот дух переведете, Аполлон Аполлонович, и поедете на новое место помощником губернатора, в старую добрую русскую губернию, а не в дикие края, откуда только что вернулись, я уже об этом и побеспокоился. А вот в какую губернию, пока не скажу, пусть это будет для вас сюрпризом. Но ежели хотите вначале на воды съездить, подлечиться, на месяцок, возражать не стану. Здоровье прежде всего».

В своей петербургской квартире Аполлон Светозаров день за днем пребывал мрачнее самой черной тучи. Прохор сам едва не заболел, глядя на него. Все шутить пытался.

– Ну так как, батюшка, видел двухголовых людей? – старый Прохор смеялся. – Или шестируких каких? А то уехал на край мира с инспекцией, а меня, старика, тут куковать оставил. Или козлищ на копытах?

– Видел, – потягивая коньяк, ответил Светозаров. – Козлищ на копытах видел.

– И как они, страшны, козлища-то?

– А сам как думаешь? – поглядев на слугу, мрачно ответил вопросом Светозаров. – А еще видел ее – самую прекрасную и самую страшную, матрону волоокую, демона в женском обличье. Я любовью с ней занимался, и много раз.

– Шуткуешь, барин?

– Да куда там. Не до шуток мне было. Я обладал ею, а она – мной. Завладела она душой моей и плотью, понимаешь? На таких небесах побывал! – рассмеялся Светозаров с диким блеском в глазах. – Так поначалу казалось. А потом вышло, что в аду побывал среди живых мертвецов.

Но шутки переходили все границы, и Прохор хмурился.

– Ты перестань это, барин. Накликаешь. У них уши-то ой какие. У дьяволят. Отовсюду слышат, а потом и придут к тебе, не дай Бог.

– Так я и накликал. Звал долго, вот она и пришла. – Аполлон Светозаров допил коньяк и так страшно посмотрел в глаза слуге, как никогда прежде: – Мне кажется, она зачала от меня, Прохор.

– Чего?!

– Хотела зачать – и зачала. Но только зачем и почему от меня? Вот вопрос.

Но слуга уже отступил от хозяина и быстро перекрестился:

– Бог с тобой, батюшка, чего несешь-то? Бог с тобой, окстись!

– Уже не со мной, – отрицательно покачал головой Аполлон Аполлонович. – Покинул Он меня, бросил на произвол судьбы. Только вначале я Его оставил. Я сам во всем виноват, сам… И вот что еще, голубчик, ты готовься, собирай вещи – в имение скоро поедем.

– Как в имение? – изумился старый слуга. – А служба царская?

– В отставку я ухожу, Прохор. Уже решил. Псарней обзаведусь, охотиться буду. Хватит куролесить ревизором по этой проклятой земле и чужие грехи считать – никому я больше не судья. О своих грехах буду думать.