До Ровно мы ехали двое суток и приехали пятнадцатого июня.

Дальше дороги не было. Комендант поставил на предписании число, отвёл нам угол в станционном бараке и велел ждать нового маршрута. Девятнадцать дней я числился при нём командированным без назначения: проверял по его просьбе время разгрузки эшелонов, считал подводы у пакгауза и каждое утро спрашивал, не пришла ли бумага. Бумаги не было.

Четвёртого июля она пришла. Внизу стояло новое слово: Ковель.

В тот же день перед нами открылась другая война.

Разница открылась не на позиции и не в штабе, а на станции, и открылась она в первые же четверть часа после того, как комендант прочёл новый маршрут.

Станция была забита.

Я видел забитые станции всю войну: в четырнадцатом под Варшавой, в пятнадцатом при отходе, в шестнадцатом на Западном фронте. Забитая станция военного времени выглядит одинаково — теплушки, солома, шинели на перроне, бабы с варёной картошкой, часовой у пакгауза.

Эта была забита иначе.

На путях стояли эшелоны, каких я не видел с четырнадцатого года: платформы с новыми орудиями под брезентом, вагоны с лошадьми — не обозными клячами, а строевыми, крупными, в хорошем теле, — и классные вагоны с офицерами, ехавшими не на позицию, а к месту сосредоточения, что совсем не одно и то же.

Тарабрин стоял на перроне и считал.

Он считал вагоны, как считал у нас подводы: другого способа понять место у него не было.

— Ваше высокоблагородие. Сорок один вагон за час. И это только с той стороны.

Сорок один вагон в час.

У нас за такое же время по дороге проходило двадцать подвод, и я считал это цифрой, о которой надо доносить наверх.

Здесь за час проходило сорок эшелонных вагонов, и никто на них не смотрел.

Комендант станции — усталый капитан с красными веками — выслушал моё предписание, поставил отметку и объяснил дорогу тремя фразами, из которых первая была: «Держитесь правой обочины, по левой идут гвардейские колонны».

Из Ровно мы выехали на другой день, потому что попутной подводы в нужную сторону не нашлось до вечера, а идти двенадцать вёрст пешком с вещами Тарабрин мне не позволил — он выразился иначе, но смысл был этот.

Ночевали мы в станционном бараке, среди чужих людей, и там мне впервые довелось услышать, как в тылу говорят про Ковель.

Говорили о нём как о деле решённом.

Двое пожилых чиновников интендантского ведомства обсуждали, когда откроется движение до Ковеля и во что обойдётся починка станции, и обсуждали не «если», а «когда»: по их расчётам выходило, что к концу июля.

Третий, помоложе, в форме земского союза, спросил, не рано ли считать.

— Так ведь сила какая идёт, — сказал первый. — Вы поглядите, что везут. Такой силы под Ковелем сроду не бывало.

И это была чистая правда. Сила шла.

Гвардейские колонны.

Слово это я слышал последний раз в четырнадцатом году, и слышал его тогда так, как слышат про соседнюю губернию: где-то есть гвардия, она стоит в столице и на войну ходит отдельно от нас.

Теперь она шла по левой обочине той же дороги, по которой ехал я.

* * *

Дорога от станции на север заняла у нас ещё сутки, и вот эти сутки я вспоминаю целиком: за всё время войны ничего похожего мне не попадалось ни до, ни после.

Тыловой район крупной операции устроен так, что человек, приехавший с передовой полосы, первые часы не верит своим глазам и объясняет себе увиденное неправильно.

Я объяснял его неправильно ровно до вечера.

По левой стороне шли части.

Не остатки, не сводные команды, не маршевые роты, разбавленные выздоравливающими, — а полки, в которых люди шли в ногу — и шли потому, что могли, и в которых первая рота ничем не отличалась от последней.

Роста они были одинакового. Это первое, что бросается в глаза, и первое, чему не веришь.

У нас в команде рост шёл от полутора аршин с вершками до сажени без малого, и так тому и быть: армия берёт кого дают.

Здесь люди в колонне стояли ровной стеной, и стена эта тянулась на версту.

Оркестр играл на перекрёстке.

Настоящий, полковой, с медью, и играл он не марш для парада, а то, подо что удобно идти, — и колонна шла под него, и пыль от неё поднималась ровно, как поднимается только от людей, идущих в ногу.

Я остановил повозку и не трогался с места, покуда не прошёл весь полк.

Прошёл он мимо нас за двадцать две минуты — я засёк, потому что засекать время у меня к тому лету сделалось привычкой вроде дыхания.

Двадцать две минуты — столько же, сколько мы двадцать четвёртого мая брали первую германскую линию на тысячу шагов.

Позади меня на второй повозке молчал Шадрин, и молчание его было тяжелее всякого разговора.

Он воевал третий год, сидел в болоте под Нарочью, ходил за проволоку сто раз и в жизни своей не видел четырёх тысяч человек, одетых одинаково и обутых в целые сапоги.

Лошади.

Про лошадей надо сказать отдельно, потому что по лошадям на войне видно всё.

У нас лошади были обозные, разного роста и разной масти, худые к концу мая до того, что у иных считались рёбра, и мы этим не удивлялись: лошадь на войне живёт хуже человека и умирает раньше.

Здесь под артиллерией шли кони одной масти в упряжке.

Одной масти. Подобранные.

В июле шестнадцатого года, на четвёртой версте от станции, я разглядывал подобранную по масти шестёрку и не мог понять, что чувствую.

К полудню мы обогнали ещё две колонны. После третьей я стал искать сбитые подошвы, потёртые ремни, серые лица — и не находил.

В книжке против этого места я написал одно слово: «зависть». Второе слово понадобилось уже вечером, у колодца.

К вечеру мы стали на ночлег в деревне, занятой обозами, и там открылась изнанка этого блеска, которую днём на дороге разглядеть было нельзя.

Обозы стояли тесно, потому что деревня одна на четыре версты, а частей в ней ночевало столько, что на околице ставили палатки; кухни дымили с четырёх сторон; у колодца — того самого единственного колодца, без которого не обходится ни одна деревня на этой войне, — стояла очередь в полтораста человек, и очередь эта не двигалась, потому что воды в колодце было на треть меньше, чем требовалось.

Я стоял в ней сорок минут вместе со всеми, и за эти сорок минут узнал больше, чем за день на дороге.

Гвардейские обозные ругались так же, как наши, и о том же: что подвод не хватает, что дорога одна, что овса не подвезли третий день и что лошадей поят через раз.

Подобранные по масти кони пили из того же колодца и в той же очереди.

Всё это — новые орудия, подобранные кони, полки в четыре тысячи, оркестр на перекрёстке — собрано сюда не по чьей-то прихоти и не для красоты.

Собрано это затем, что здесь решили ударить всерьёз.

И значит, всё это будет истрачено.

* * *

В штаб я явился шестого июля утром и провёл там четыре часа, из которых три просидел в приёмной.

Это не было пренебрежением. Это было обыкновенное устройство большого штаба: у них шло сосредоточение, и всякий, кто входил в дверь, был важнее приезжего подполковника с предписанием «для дачи указаний».

Принял меня в конце концов полковник Генерального штаба, человек лет сорока, безукоризненно вежливый и очень быстрый.

Он прочёл предписание, посмотрел на меня и задал первый вопрос, который был единственно правильным:

— Что вы умеете такого, чего не умеем мы?

Я приготовил на этот вопрос длинный ответ и не стал его говорить.

— Считать, господин полковник.

— Что считать?

— Шаги, минуты, людей на горловину, время перехода батареи. Всё, что можно измерить до дела, а не после.

Он подумал секунды три.

— Хорошо. Дальше.

Дальше я говорил двадцать минут, и говорил не про доблесть и не про порядок вообще, а про три вещи: про ширину прохода, про перенос огня и про то, что позицию берут за минуты, а держат часами.

Он слушал внимательно и не перебил ни разу.

Когда я кончил, он сказал:

— Всё это верно. И всё это, подполковник, у нас лучше вашего.

Он не хвастал. Он положил передо мной бумагу — обыкновенное наставление, отпечатанное, с приложениями, — и я прочёл в ней за пять минут то, до чего шёл полгода.

Ширина прохода. Расчёт волн. Обязанность закрепления. Двойная связь.

Всё это стояло там чёрным по белому и было расписано подробнее и грамотнее, чем в моих тринадцати пунктах.

— Тогда я не понимаю, зачем я здесь.

— Затем, что мы это знаем, а вы это делали, — сказал полковник. — Разница между «знаем» и «делали» на бумаге не видна вовсе, а на местности стоит батальона.

Тут он был прав, и я это признал.

Дальше он сделал то, чего я не ждал: спросил, что в их наставлении неверно.

Я попросил четверть часа и прочёл его целиком, а потом назвал три места.

Первое. В расчёте времени на подход не заложено то, что человек с грузом на подъёме идёт вдвое медленнее, чем налегке по ровному. У них стояло общее число, у меня — два разных.

Второе. Про закрепление сказано «немедленно по овладении», и не сказано, кем. У меня на это отряжается треть людей, которым запрещено стрелять, и в наставлении такого запрета нет.

Третье, и главное. Ни в одной строке не сказано, что порядок сам становится известен противнику и что рисунок надо менять по сроку.

Полковник записал все три. На третьем перестал писать.

— Это у вас откуда?

— С седьмого июня, господин полковник. Двадцать девять убитых.

Он записал и это — не число, а дату, — и я после часто думал, что из всего, сказанного мною в том штабе, до бумаги дошла, скорее всего, одна эта строка.

Гвардейских офицеров я в тот день видел троих, и с одним из них — поручиком Свешниковым — потом провёл больше времени, чем с остальными вместе.

Свешников принадлежал к породе молодых людей, каких в наших полках почти не встретишь: двадцати четырёх лет, три языка, университет за плечами, отец — сенатор, а на левой руке нет двух пальцев, потерянных под Ломжей в пятнадцатом.

Он подошёл ко мне после разговора и представился первым, чего мог и не делать.

— Вы тот подполковник, который считает шаги?

— Слухи здесь ходят быстро.

— Быстрее, чем поезда. — Он усмехнулся. — Скажите честно: вы правда мерите проходы ногами?

— Мерю. Точнее, мерит мой человек, а я проверяю.

— Зачем? У нас на это есть схема позиции от сменяемого корпуса.

Я спросил, когда её проверяли на земле.

Он сказал: в мае.

Я спросил, чем засыпало нижние ряды проволоки после июньских дождей.

Он не ответил и после этого перестал улыбаться и начал спрашивать всерьёз.

Свешников водил меня по батальону два часа и показывал не то, что показывают гостям, а то, что сам считал важным.

Он показал мне учебное поле — настоящее, с обозначенными германскими окопами, вырытыми по той штабной схеме, и по этому полю его люди ходили атакой шесть раз за неделю.

У нас такое поле случилось однажды — в апреле, на Юго-Западном, и мы тогда считали это редкой удачей.

Он показал мне ротную кухню, при которой имелся кипятильник, и склад, где обмундирование лежало на полках по размерам.

Он показал мне своих людей на занятиях с гранатами, и его люди бросали лучше моих — не дальше, а точнее, потому что бросали каждый день, а мои бросали, когда были гранаты.

И в конце он привёл меня к берегу.

Не к Стоходу — до Стохода было ещё вёрст двенадцать, — а к безымянной речке в этой самой полосе, шириной в сажень, с торфяными берегами.

— Вот, — сказал Свешников. — Здесь мы учимся переправляться.

По берегу лежали доски и связки хвороста, и двадцать человек под командой унтера таскали их в воду и обратно.

Я оглядел речку, её торфяные берега и то место, где ступивший с доски проваливался по колено.

— Поручик. А та река — такая же?

— Говорят, шире.

— Насколько?

Он замялся — впервые за весь день.

— Я её не видел, — сказал он. — Никто из нас её ещё не видел.

Мы проговорили с ним до вечера, и к вечеру я знал про гвардию то, чего не знал утром.

Они были обучены лучше моих. Это правда, и её нужно сказать прямо. Их люди стреляли лучше, ходили лучше, слушались быстрее и умели то, чему я своих не научил за полгода.

Их офицеры знали дело. Свешников за час нарисовал мне схему атаки волнами с промежутками, которую я собирал по кускам с марта.

У них было всё.

И всё это ничего не значило: им дали болото.

* * *

Про болото я в тот день ещё ничего не знал.

Я узнал о нём вечером, и узнал не от штаба, а от человека, который к штабу не имел никакого отношения.

Его звали Корнилий Петрович Астахов, он был военный корреспондент столичной газеты, и он подсел ко мне за ужином, представившись так, будто мы старые знакомые.

Ему было под пятьдесят. Он носил штатское пальто военного покроя, писал в блокнот, а когда блокнот кончался — в манжету, и это я увидел в первый же вечер.

— Северцев, — сказал он с удовольствием. — Тот самый, с Юго-Западного? Который держал позицию тремя ротами?

— Одной командой в сто одиннадцать человек.

— Ещё лучше! — обрадовался он совершенно искренне. — Сто одиннадцать против германской дивизии — это же прекрасно.

— Против тридцати человек при двух машинах.

Астахов посмотрел на меня с лёгким огорчением, как смотрят на человека, который портит хорошую историю из упрямства.

— Подполковник, я не пишу неправды, — сказал он. — Я пишу то, что было, только выбираю из этого главное. Читателю в Петрограде не нужен гарнизон из тридцати человек. Ему нужно знать, что русский офицер удержал взятое, когда все прочие отдали. Это ведь правда?

Это была правда.

Он был прав, и от этого мне сделалось не по себе, а разобрался я в этом чувстве только через месяц.

Про болото он сказал между прочим, доедая.

— А вы знаете, куда вас привезли?

— В район сосредоточения.

— Вас привезли на Стоход, — сказал Астахов. — Я был там третьего дня. Знаете, что такое Стоход? Это река, которая течёт не в одном русле, а в двадцати. Между руслами — торф, осока и вода. Ширина поймы местами полторы версты, и по ней нет ни одной дороги, кроме гатей, которые у германца пристреляны.

Он вытер губы и добавил то, ради чего, кажется, и подсел:

— И вот туда, подполковник, пойдёт вот эта самая гвардия, которую вы нынче видели на дороге. С подобранными по масти лошадьми.

Я не поверил ему.

Не поверил я по той же причине, по какой месяц назад не поверил Шадрину: мне это было неудобно.

Неудобно вот чем.

Я приехал сюда с готовой мыслью, и мысль эта грела меня всю дорогу: там, наверху, наконец собрали всё, чего у нас никогда не было, и собрали не зря; я привезу им тринадцать пунктов, они прибавят их к своему наставлению — и получится то, ради чего я полгода считал шаги.

Слова Астахова эту мысль отменяли целиком.

Если то, что он говорит, правда, — тогда всё виденное мною за сутки, вся эта собранная в одном месте сила, не дороже гати, простреленной с той стороны.

И никакие тринадцать пунктов, никакое наставление и никакая выучка тут ничего не переменят, потому что нельзя переменить то, что человек не идёт по воде.

Я сказал ему, что верю на слово, но хотел бы посмотреть сам.

Астахов обрадовался.

— Вот и я о том же! — сказал он. — Поедемте вместе, я вам покажу. У меня и пропуск есть, и знакомый в понтонном батальоне.

Я поблагодарил и отказался, оттого что ехать смотреть болото с корреспондентом — это одно, а ехать с приказанием — совсем другое, и после первого меня бы не пустили ко второму.

Тарабрин в тот вечер сидел в углу и слушал наш разговор, не вмешиваясь, а после, когда Астахов ушёл, спросил единственное:

— Ваше высокоблагородие. А он про болото откуда знает?

— Ездил и смотрел.

— Стало быть, он один тут и смотрел, — сказал Тарабрин. — Из всех, кого мы за два дня видали.

Он был неправ — смотрели, разумеется, и сапёры, и разведка, и, вероятно, десятки людей до нас.

Но в его словах была та неудобная правда, которая после подтвердилась полностью: из всех, с кем я говорил в те два дня, реку своими глазами видел один человек, и человек этот был штатский с блокнотом.

Он не обиделся ничуть. Он записал что-то в манжету, простился и на прощание сказал фразу, которую я тогда не понял.

— А вы, подполковник, приготовьтесь. Вас тут будут очень любить.

* * *

Карту мне показали шестого июля после полудня, и показал её тот же полковник Генерального штаба.

Он развернул её на столе и объяснил задачу в четыре минуты, ни разу не сбившись, — так объясняют то, что читали много раз.

Наступление на этом направлении назначено. Полоса — вот. Река — вот. Переправы — вот эти три.

Моё дело: осмотреть подступы на участке одного из корпусов, дать указания по подготовке атаки укреплённой полосы и представить свои соображения в письменном виде.

Срок — четыре дня.

Я смотрел на карту и молчал дольше, чем позволяет вежливость.

На карте пойма была обозначена условным знаком, который я знал с училища: горизонтальные штрихи, означающие болото.

Штрихи эти шли полосой шириной в палец.

В масштабе карты палец составлял версту с четвертью.

— Господин полковник. Вот это — проходимо?

— Местами.

— А где именно?

— Это, подполковник, — сказал он ровным голосом, — вам и предстоит выяснить. За тем вас и вызвали.

Я задал ещё три вопроса, и все три были из тех, что задают, уже понимая ответ.

Есть ли промеры глубин. Промеры есть, сделаны в апреле сапёрами, но с той поры прошли дожди.

Есть ли данные о грунте между руслами. Данных нет.

Проходили ли гати люди с грузом. Гати проходили разъезды, налегке, ночью, и обстреляны не были.

Разъезды налегке. По гати, которую противник ещё не считал нужным пристреливать.

Я поблагодарил, свернул карту и вышел.

Четыре дня.

Четыре дня на то, чтобы осмотреть подступы, промерить проходимость поймы шириной в версту с четвертью, дать указания и написать соображения.

Для сравнения: на узел в тридцать четыре человека при двух рядах проволоки, который был у меня перед глазами каждый день и до которого было двести восемьдесят шагов, мне понадобилось трое суток и три ночи разведки.

Здесь речь шла о полосе в двенадцать вёрст по фронту, где я не бывал вовсе.

Я не сказал этого вслух. Ни один начальник в мире не любит, когда приезжий объясняет ему, что срок мал, — а этот, к тому же, срока не назначал: срок был назначен выше, и назначен он был не под мою работу, а под наступление.

На дворе стоял июль, тепло, сухо, и над деревней в полуверсте от штаба играл всё тот же полковой оркестр — репетиция, не марш.

Шадрин ждал меня у коновязи и по лицу понял, что дело нехорошее.

— Далеко ходить, ваше высокоблагородие?

— Двенадцать вёрст. И потом полторы версты по воде.

Он подумал.

— Значит, ножницы не понадобятся.

— Не понадобятся.

— А что понадобится?

Я ответил не сразу, потому что ответа у меня в ту минуту не было, и то, что я сказал, было первым, что пришло в голову, — и оказалось единственно верным.

— Шест, — сказал я. — Длинный шест и верёвка.