Глава 19 Утро после победы

Первые петухи продрали глотки, когда за окном еще было темно. Я открыла глаза и поняла: не спала. Всю ночь пролежала, глядя в потолок, слушая, как скрипит половицами дом, как где-то ухает сова в лесу, как стучит мое собственное сердце.

Встала. Накинула платок поверх рубахи, сунула ноги в чуни и поплелась во двор. Хозяйство не ждет, даже если ночью рухнул твой главный враг и ты до сих пор не веришь, что это правда.

Корова мычала нетерпеливо, била хвостом по бокам. Я присела на низкую скамеечку, пристроила подойник, и руки сами заскользили по вымени: доить, доить, чтоб молоко текло ровно, чтоб не расплескать ни капли. А мысли — не здесь. Мысли там, в доме, в комнате наверху, где спит человек, который прошлой ночью стоял передо мной на крыльце и говорил: «Все кончено».

Курам сыпанула зерна, проверила поилки. Заглянула в конюшню: Ветерок ткнулся мордой в плечо, фыркнул, попросил угощения. Я потрепала его по холке, а сама думала: увидел ли он? Понял ли?

Солнце только-только начинало золотить верхушки деревьев, когда из-за конюшни показались Алеша с Федькой. Оба сонные, но уже при деле: Федька тащил ведро с водой, Алеша — охапку сена для Ветерка.

Увидев меня, Алеша бросил сено и подбежал. Глаза серьезные, почти взрослые.

— Мама, а Григорий Васильевич… он…

Я присела перед ним на корточки, взяла за плечи. Вспомнила, как вчера ночью сердце уходило в пятки от выстрелов в лесу, как я считала минуты, как выскочила на крыльцо, когда услышала стук копыт.

— Живой, сынок, — сказала я и улыбнулась. — Все живы. Он их поймал. Всех до одного.

Алеша расплылся в улыбке, но тут же снова стал серьезным:

— Я знал. Я верил.

Федька подошел, молча кивнул, но в глазах такое облегчение, будто гора с плеч. И пошел дальше по своим делам, только ведро забулькало.

Тут и Танюшка выползла на крыльцо: заспанная, в длинной рубашонке, глаза кулачками трет. Увидела меня, засеменила босыми ногами по росистой траве.

— Мама, а дядя Гриша уже уехал?

Я подхватила ее на руки, прижала к себе, пахнущую сном и теплом.

— Нет, доченька. Спит еще. Пусть отдохнет. У него ночь тяжелая была.

Танюшка кивнула, ткнулась носом мне в шею и засопела, досыпая на руках.

А я стояла так, держа ее, и думала о вчерашнем.

О том, как ближе к вечеру, когда его еще не было, я зачем-то поднялась в его комнату. Просто зашла, огляделась. Кровать заправлена, на столе бумаги, в углу портфель кожаный. И вдруг меня будто толкнуло что-то. Я спустилась на кухню, налила в кувшин свежей воды: самой чистой, из колодца. Завернула в салфетку кусок пирога да картошки отварной.

Поднялась обратно, поставила все на столик у кровати. Постояла, оглядела: нет ли чего еще? Воды достаточно, еда под салфеткой не засохнет. И вышла, прикрыв дверь.

Сама не знала, зачем это делаю. Просто… просто хотелось, чтоб, когда он вернется, его ждало хоть что-то. Кроме темноты и пустоты.

А ночью… Ночью я вглядывалась в темноту. Час проходил за часом, а я все сидела. И когда в ночной тишине раздался стук копыт и скрип рессор, я подскочила так, что сердце, кажется, в горле оказалось.

Выбежала на крыльцо. Он подходил: усталый, осунувшийся, но живой. Целый. Остановился внизу, посмотрел на меня снизу вверх и сказал:

— Все кончено, Мария Петровна. Рогожин арестован. Золото и черные книги у нас. Вексель ваш теперь… к делу приурочен.

И в тот момент во мне будто две души заговорили.

Одна — моя, Евгении, та, что прожила долгую жизнь в другом мире, — ликовала: «Свободны! Свободны! Он жив! Все позади!»

А другая — Марии, той, чье тело я заняла, — робела, отводила глаза и шептала: «Господи, прости мне эту радость… Михаил всего несколько месяцев как… А я… я так рада его видеть, что дышать больно».

Я только и смогла выдохнуть:

— Живы… Все живы… Спасибо вам, Григорий Васильевич.

Он кивнул, пожелал спокойной ночи и ушел к себе. А я поднялась наверх, упала на кровать и пролежала до первых петухов, глядя в потолок и прокручивая в голове каждое его слово, каждый взгляд…

— Мария Петровна! — голос Груни выдернул меня из воспоминаний. — Вы чего стоите как сонная? Танюшку-то в дом несите, простудите!

Я очнулась, глянула на дочку: и правда, босая, хоть и на руках у меня. Занесла ее в дом, уложила обратно в кровать, пусть поспит еще, малявка.

А сама пошла в трапезную, стол накрывать к завтраку.

Только разложила ложки-миски, как дверь скрипнула.

Я подняла голову и замерла.

Черкасов стоял на пороге. Умытый, посвежевший, волосы мокрые: видно, только что с умывальником управлялся. А в руках — пустой кувшин и пустая тарелка.

Тот самый кувшин. Та самая тарелка.

Он подошел к столу, поставил все это передо мной. Посмотрел долго, тепло, так, что у меня сердце пропустило удар.

— Мария Петровна… — сказал тихо. — Спасибо. За воду, за еду. Не ожидал. Вернулся ночью, захожу к себе, а там… как дома. Спасибо.

Я отвела глаза, потому что щеки загорелись огнем. Сделала вид, что поправляю скатерть.

— Пустое, Григорий Васильевич. Вы свое дело сделали, вам силы нужны. Садитесь завтракать.

Он сел, принялся за еду. А я стояла рядом, будто ждала чего-то. Молчали. Но молчание было не тягостным, а теплым, уютным, как у печки в мороз.

Черкасов отодвинул тарелку, вытер губы. Посмотрел на меня серьезно:

— Мне сегодня в город ехать. Дела… бумаги оформлять, показания записывать. Рогожин под стражей, но работу никто не отменял.

Я кивнула. А внутри холодок: уедет и не вернется? А если…

— Я вернусь, Мария Петровна, — сказал он, будто мысли прочитал. — Как только суд пройдет, сразу приеду. Привезу вам весточку официальную про вексель. Чтобы вы своими глазами увидели: он больше не действует.

Я подняла на него глаза. И не смогла спрятать то, что в них было. Благодарность. Надежда. И что-то еще, о чем я боялась даже думать.

— Спасибо вам, Григорий Васильевич, — сказала тихо. — За все. И… берегите себя.

— Вы тоже, — ответил он. — И детей берегите. А Старый Ям… он теперь заживет по-новому. Я знаю.

Черкасов уехал на Орлике. Я стояла на крыльце, смотрела, как пыль оседает за воротами.

Постояла еще минуту, потом решительно развернулась, хлопнула в ладоши:

— Так, народ! Работаем! Груня, проследи, чтоб в горницах все блестело. Ульяна Потаповна, что у нас на кухне к обеду? Чтобы не ударить в грязь лицом. Иван, пройдись по двору, глянь, где что подправить надо, чтоб все ладненько было. Алеша — на огород, как там наша рассада, да на речку за рыбой свежей. Федька — к Ветерку, чтобы конь у нас был отменный да гостей ждем. Встречать надо!

Все разбежались по делам. А я зашла в трапезную, оглядела столы, чистые скатерти, лавки, на которых будет сидеть вольный народ.

Улыбнулась.

Свобода — это когда есть что поднимать. И есть ради кого.

А он… он обещал вернуться. Значит, вернется.