Глава 18 Победа

(Рассказанная Черкасовым)

Я лежал в кустах на опушке и смотрел на поляну.

Место было как на ладони: старая вырубка, поросшая молодым осинником, в центре замшелый пень, вокруг следы кострищ. Идеальное для тайных дел: со всех сторон лес, от тракта версты две, не ближе, и ни одна живая душа не увидит, не услышит. Алеша, когда показывал мне эту поляну, сразу ткнул пальцем в примятые кусты и прошептал: «Вот тут они сидели, Григорий Васильевич. Я следы видел». Мальчишка оказался зорким, без него бы ни за что не нашли.

Сейчас я мысленно благодарил его. И его мать за то, что воспитала таких помощников.

Рядом со мной, затаив дыхание, лежали урядник Петров и двое полицейских стражников из Крутогорска — Степан с Игнатием. Мужики надежные, проверенные. Петров, правда, все ворчал, что комары заедят, но дело свое знал.

— Долго еще, Григорий Васильевич? — шепнул он в который раз.

Я только глянул на него, и он замолчал.

Внутри, признаться, кошки скребли. А что, если Федька ошибся? Если график сбился? Если Рогожин пронюхал и перенес встречу? Тогда все насмарку. И мальчишка этот с его наблюдениями, и находки Алеши, и тряпка с золотой пылью — все впустую. А главное — Мария Петровна останется с этим долгом, с этой кабалой, с этим страхом на всю жизнь.

Я отогнал лишние мысли. Не время.

Время тянулось бесконечно. Солнце уже село, лес потемнел, только верхушки осин еще золотились в последних лучах. Я уже начал думать, что зря мы здесь, когда со стороны завода донесся тяжелый, груженый скрип телег. Они выползли из-за поворота лесной дороги: старой, заросшей по краям, но все еще проезжей.

Три подводы. Как Федька и докладывал.

Я переглянулся с Петровым. Тот довольно крякнул, но промолчал. Степан с Игнатием подобрались, положили пальцы на спусковые крючки.

Возницы въехали на поляну не спеша, с чувством. Спрыгнули, начали распрягать лошадей. С другой стороны поляны, из леса, вышли четверо. Пешком. Видно, специально лошадей не брали, чтобы не шуметь.

Началась перегрузка.

Я считал про себя. Семеро. Нас четверо. Но у нас — револьверы, внезапность и закон. У них — страх и мешки с краденым золотом.

— Пора, — шепнул я.

Мы вышли из кустов.

— Всем лежать! Руки за голову! — рявкнул Петров так, что у меня самого уши заложило.

Эффект был как от взрыва. Трое рухнули на землю мгновенно, будто подкошенные. Двое замешкались, заозирались, но, увидев направленные на них стволы, одумались и повалились следом.

А двое рванули в лес.

Петров выстрелил в воздух. Грохот рванул ночную тишину, и на секунду все замерли, даже мы. Но тот, кто бежал первым, не остановился. Мелькал между стволов, уходил.

Я выстрелил по ногам.

Вскрик, треск веток, глухое падение. И тишина.

— Жив? — крикнул Петров.

— Жив, — ответил я, подходя. — В ногу ранен. Перевяжете.

Второй, видимо, бежит до сих пор. Но мне было плевать. Главные остались здесь.

Допрос начали прямо на поляне, при свете фонарей. Курьеры — народ простой, не герои. Один сразу затараторил, второй молчал, но первый заговорил за двоих.

— Рогожин! — выпалил он, глядя на меня затравленными глазами. — Степан Игнатьевич! Это он все! Мы только возим, а он…

— А он что? — спросил я спокойно.

— А он… у него книги есть! Черные! Там все записано! И золото… в подвале, за мешками… И в лавке…

Я слушал и понимал: вот оно. Нить, за которую мы тянули столько дней, привела к клубку. Теперь надо было хватать этот клубок, пока он не распутался.

— Петров, — сказал я, поворачиваясь к уряднику. — Оставляешь здесь двоих с ранеными. Мы едем в город. Сейчас.

— Сейчас? — удивился он. — А эти? А…

— Потом. Если Рогожин пронюхает — все пропало.

Я знал, что на постоялом дворе слышали выстрелы. Знал, что Мария Петровна, наверное, с ума сходит от тревоги. Но выбора не было. Дело прежде всего. Рогожин не должен уйти.

— Петров, Степан, Игнатий! — обернулся я к своим. — Раненого перевязать, чтоб не истек. Остальных связать покрепче и грузить на подводы. И — за нами, в город. Не копошитесь.

Сам с Петровым вскочил на одну из телег — благо лошади уже были запряжены, а возница сидел под кустом со связанными руками. Петров взял вожжи, хлестнул, и мы рванули с поляны так, что только ветки хлестали по лицам.

В город мы влетели глубокой ночью. Петров дорогу знал как свои пять пальцев: где парадное крыльцо, а где черный ход: для прислуги и товара, чтобы лишний раз не светиться. Через черный ход и вошли. Тихо, без шума. В таком доме охраны не держат: кому бояться-то? Рогожин сам кого хочешь напугает.

Он вышел в халате, спросонья злой, наглый. Сразу начал орать:

— Что за безобразие⁈ Вы знаете, кто я такой⁈ Вы не имеете права!

Я посмотрел на него. Вспомнил, как он стоял у крыльца «Старого Яма», усмехался, глядя на Марию Петровну, как давил на нее долгом и страхом. И сказал спокойно, будто приговор выносил:

— Имею, полное право. Я и есть суд, господин Рогожин. По особому поручению. Обыск санкционирован прокурором. Вам лучше не мешать.

Он аж поперхнулся. Захлопал ртом, как рыба на песке.

Я оглянулся на Петрова, кивнул. Тот вышел на крыльцо и через минуту вернулся с двумя мужиками: ночными сторожами с соседней улицы. Те крестились, косились на Рогожина, но отказываться не посмели. А я уже махнул им:

— Обыскивайте.

Долго искать не пришлось. В подвале, в мешках из-под картошки, нашли золотой песок и слитки без клейма. В тайнике за иконой — черные книги. За иконой! Там все было: имена, даты, суммы. Кто, когда, сколько привез, кому передал.

— Господи… — выдохнул Петров, листая страницы. — Да тут полгорода…

— И не только города, — кивнул я.

В лавке, в подсобке, нашли оружие. Револьверы, ружья. Для охраны обозов? Я сомневался.

Он, как это увидел, сразу сник. Побагровел сначала, потом побелел. Пытался торговаться:

— Григорий Васильевич… по-соседски… Я ж не знал… Вы ж понимаете, дела…

— Понимаю, — кивнул я и надел на него наручники. — Поэтому вы и пойдете по этапу, Степан Игнатьевич.

Под конвоем его увели в острог. Петров еще долго кряхтел, оформлял бумаги, а я вышел на крыльцо, посмотрел на звезды и вдруг понял, что смертельно хочу спать. И еще, что смертельно хочу вернуться.

Туда. На постоялый двор. К ней.

Извозчика нанял на углу. Старик дремал на козлах, но за серебряный рубль проснулся и погнал лошадей так, что ветер свистел в ушах.

Въехал во двор уже ближе к утру. В окнах было темно, но на крыльце я разглядел силуэт. Она сидела на ступеньках, кутаясь в шаль, и смотрела на ворота.

Увидев меня, вскочила. Шаль упала с плеч, но она не заметила.

Я подошел. Остановился внизу, глядя на нее снизу вверх. Точно так же, как утром, когда уходил. Только теперь все было по-другому.

— Все кончено, Мария Петровна, — сказал я коротко, почти по-военному. — Рогожин арестован. Золото и черные книги у нас. Вексель ваш теперь… будет приобщен к делу.

Она молчала. Смотрела на меня недоверчиво, будто боялась поверить.

А потом плечи ее опустились, будто гора свалилась. Она прикрыла глаза рукой: то ли от слабости, то ли чтобы слезы спрятать.

— Живы… — прошептала она. — Все живы… Спасибо вам, Григорий Васильевич.

Я смотрел на нее. Видел, как она осунулась за этот день, как дрожат руки, как темные круги залегли под глазами. И вдруг до жути захотелось сделать шаг, обнять, утешить, сказать, что все страхи позади.

Но я сдержался.

Она — вдова. Траур. Приличия. Я не имею права.

Я отступил на шаг, спрятал руки за спину. Сказал тихо, с той самой теплотой, что прорывалась у меня только с ней:

— Идите спать, Мария Петровна. Завтра будет новый день. Все позади.

Она кивнула. Посмотрела на меня долгим взглядом: благодарным, теплым и… каким-то еще. От этого взгляда у меня сердце пропустило удар.

Потом развернулась и ушла в дом, плотнее закутываясь в шаль.

А я остался один на темном дворе. Смотрел на звезды, слушал тишину и думал.

Дело закрыто. Рогожин сядет. Она свободна. Можно уезжать, докладывать начальству, получать новое назначение. Но почему-то нет сил даже думать о том, чтобы покинуть этот двор. Эти стены. Этих детей. И ее…

Но я не имею права. Пока не имею. А может, и не в трауре дело. Может, я просто боюсь, что она не посмотрит на меня так больше никогда.

Ладно. Время покажет.

Я вздохнул и пошел в дом. Завтра будет новый день.