Глава 20 Вольный воздух

Месяц прошел. Ровно месяц с того утра, когда Черкасов уехал, обещая вернуться с «весточкой». И ни слуху от него, ни духу. Семен, правда, новости таскает, но толку с них…

Сидела я утром на скамеечке, доила корову, и прикидывала в уме наши дела. Бухгалтер во мне, Евгения Сергеевна, спасибо ей, никуда не делась, даже с руками по локоть в парном молоке.

Значит, так. Выручка за месяц вышла… я мысленно сложила, перемножила, вычла расходы на некоторые продукты да новые доски. Сумма выходила приличная. Да еще те деньги, что Михаил припрятал в леднике: я их почти не трогала, только самую малость на материалы. Иван тогда на эти деньги в город ездил. Так что в тайнике основная сумма целехонька.

Если б даже вексель и не аннулировали, у нас теперь было чем расплатиться, чтоб Рогожина отвадить, пока суд да дело.

Я вспомнила, как в конце первой недели собрала всех и сказала: мол, выручка пошла, могу жалованье выплатить за труды. Ульяна Потаповна тогда как фыркнет:

— Какое там жалованье, Мария Петровна? Мы за свой дом воюем, аль не видите? Потом сочтемся, коли выдюжим.

Груня закивала, глазками засверкала:

— Истинно, Мария Петровна! Не чужие мы. Работаем за харчи, как и раньше. А выручку в оборот, чтоб двор поднять.

Иван только буркнул: «Ага», и кивнул, а Федька покраснел, замялся, но тоже кивнул, мол, я с вами.

У меня тогда аж ком в горле встал. Вот они, мои соратники. Не просто работники, а семья. Теперь уж точно никуда не денемся, вместе до конца.

Я отставила подойник, взяла полное ведро молока, отнесла в дом, в прохладные сени, где у нас всегда стояла чистая посуда. Перелила в крынки, прикрыла чистой тканью. Часть — Ульяне на кухню, для стряпни, часть — в погреб, до вечера. И только тогда пошла во двор, умылась холодной водой из колодца и вышла во двор, осмотреть хозяйство.

Картина открылась — глаз не отвести.

Фасад весь сиял свежей зеленью, наличники белые, крыльцо новое, не скрипит, перила гладкие — залюбуешься. Иван еще в первую неделю управился, как я велела. А потом я предложила у стены, где сорная трава росла, веранду пристроить: «Иван, сделай-ка навес да столы с лавками сколоти. Для гостей. Чтобы в хорошую погоду могли на воздухе обедать, а не толпиться в трапезной».

Он только кивнул, как всегда, и за три дня все сладил. Теперь под навесом три стола стоят, лавки широкие, удобные, сверху крыша из досок, от дождя и солнца защита.

Гости в первый же день оценили: кому в тенечке посидеть охота, кому на свежем воздухе чайку попить. Семен-извозчик так и сказал: «По-европейски теперь у вас, Мария Петровна, как в заграницах». А я смеюсь про себя: если б он знал, что это просто обычная летняя веранда из моей прошлой жизни…

Теперь Иван по другим делам хлопочет: то крышу где подлатает, то в сарае полки новые прибьет. Руки у него золотые, без дела не сидит.

У конюшни Федька возился с Ветерком. Жеребенка было не узнать: шерсть блестит, сам веселый, на лужайке прыгает, только веревка его удерживает. Федька на него глядит и сияет пуще солнца.

Я прошла к огороду — моя гордость. Все взошло, все зеленеет рядками, как по линейке. Картошка цветет, свекла ботву распустила, морковь перистая, лук пером пошел, чеснок стрелки выкинул. Укроп, петрушка, салат, редиска — последняя уже, правда, перерастать начала, но ничего, в окрошку пойдет. Щавель мы уже всю весну режем, и все растет, проклятый. А горох — отдельная песня. Я все Танюшку посылала за горохом, она сидела на грядке, лущила и за обе щеки уплетала.

Я присела на корточки, провела рукой по теплой земле. Хорошо-то как… Июль, солнце печет вовсю, свое хозяйство, люди рядом верные. Жизнь, кажется, налаживается. Только вот…

Только вот Черкасова нет. И неизвестно, чем там суд кончился. И когда теперь ждать.

Из кухни дымок вьется, и запах такой… Ульяна Потаповна, знать, уже колдует. Я поднялась, отряхнула руки и пошла в дом.

На кухне было жарко, пахло хлебом, топленым маслом и чем-то сладким. Ульяна стояла у печи, красная, как пион, и помешивала в чугунке.

— Доброе утро, Ульяна Потаповна, — поздоровалась я, закатывая рукава. — Что на завтрак готовите?

Она обернулась, вытерла лоб тыльной стороной ладони.

— Ой, Мария Петровна, замучилась я с вашими новшествами! — проворчала она, но в голосе не злость, а скорее ворчливое удовольствие. — Вчерась салат этот ваш, «столичный», как вы его назвали, три раза делала. Гости в восторге, добавки просят, а я кручусь как белка в колесе. Курицу вари, картошку чисть, горох этот лущи… Устала, ей-богу!

— Зато выручка, — улыбнулась я. — Сами посчитайте: практически все свое. Себестоимость копеечная, а продаем втрое дороже простой еды.

Ульяна крякнула, но согласно кивнула.

— Это да… А сегодня что? Опять мудрить будем?

— А давайте свекольник сделаем, — предложила я. — Холодный суп, на свекольном отваре. В такую жару — самое то. И себестоимость копеечная опять же.

— Свекольник? — Ульяна подняла брови. — Это когда свеклу варят, а потом в холод ставят? Слышала я про такое… Вроде в богатых домах для прислуги стряпают. Нашим-то мужикам оно надо ли, Мария Петровна? Они окрошку понимают, а тут…

— А мы и сделаем не по-прислужьи, — перебила я. — Сметаны погуще, яиц побольше, огурчиков свежих, укропу — чтобы богато да сытно. В городе в ресторациях такое под видом «летнего кушанья» подают, и ничего, нахваливают. Людям в жару освежиться — милое дело. Не хуже окрошки пойдет, вот увидите.

— Ну, не знаю… — протянула Ульяна, но руки ее уже тянулись к корзине с овощами. Любопытство профессиональное пересиливало.

— А на десерт, — добавила я, — давайте творожную запеканку сделаем? Творог свой, сметана, яйца, сахару чуть-чуть. В печь поставим, подрумянится. Или вот яблоки с творогом запечем. Или шарлотку — яблочный пирог. Яблоки в саду уже наливаются.

— Господи, Мария Петровна, — всплеснула руками Ульяна, — да откуда вы все знаете-то? Из книжек, что ли, все это вычитали?

Я улыбнулась про себя.

— Из книжек, Ульяна Потаповна, из книжек, — отмахнулась я. — Так что, по рукам?

— А чего ж не по рукам? — вздохнула она. — Давайте, пробовать так пробовать. Гости-то вон который день валом валят, все благодарят, нахваливают. Вчерась купец один из Крутогорска аж три порции салата вашего съел и с собой просил завернуть. Я говорю: как с собой-то? Испортится. А он: «Ничего, доеду, жену угощу, пусть знает, какие кушанья бывают». Так что стряпайте, Мария Петровна, стряпайте. Я послушная ученица, все сделаю как велите.

Я рассмеялась. Вот уж не думала, что Ульяна Потаповна, эта каменная глыба, станет «послушной ученицей».

Из трапезной донеслись голоса: Груня с кем-то разговаривала. Я выглянула в дверь и увидела Семена. Он сидел за столом, перед ним кружка с квасом, а на тарелке горкой лежали кабачковые оладьи. Ульяна с утра напекла, своим на завтрак, да и Семену перепало.

— Мария Петровна, — заулыбался он, увидев меня, — здравствуйте, кормилица!

Я присела напротив, налила себе холодного квасу из кувшина.

— Здравствуй, Семен. С чем пожаловал? Какие новости в городе?

Семен понизил голос, хотя в трапезной кроме нас никого и не было.

— Рогожина-то, слышь, в губернию увезли. Уж с месяц назад, поди. Суд там, говорят, был на той неделе… — он почесал затылок. — А может, и раньше. Кто ж их разберет. Все его приспешники кто куда разбежались. Одних тоже забрали, другие сами сбежали, боятся. В Крутогорске-то после него как выдохнули все. Раньше все боялись пикнуть, а теперь вон, купцы вздохнули свободно.

— А про дело наше что слышно? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Про вексель?

Семен хитро прищурился.

— А то, Мария Петровна, что дело ваше верное. Слышал я, следователь тот, что у вас останавливался, Черкасов, бумаги все собрал, показания свидетелей. Говорят, сильно Рогожина прижали. Так что ждите, — он подмигнул. — Должен, поди, на днях объявиться, рассказать по-честному, как там чего.

Я кивнула, а сама подумала: «Когда же ты сам придешь, Григорий Васильевич?» Но спрашивать не стала. Не дело это, выспрашивать про мужчину, когда ты вдова. Да и Семен что, скажет он мне, когда следователь вернется?

Семен допил квас, поблагодарил и уехал. А я пошла наверх, проверить комнаты.

Все четыре комнаты для проезжающих были заняты. В одной ночевал купец из уезда, в другой — чиновник мелкий, в третьей — семья проезжая, муж с женой и дитём малым, в четвертой — два извозчика, те, что с обозом приехали. Груня управлялась со всем ловко, белье свежее постелила, воду в кувшины налила, полотенца чистые развесила.

А пятая комната, та, где жил Черкасов, пустовала.

Я толкнула дверь, вошла. Здесь Груня тоже убирала, каждую неделю проветривала, пыль вытирала. В комнате пахло свежестью, сухой мятой и… им. Не знаю, чем пахло от него, но запах этот здесь остался. Тонкий, неуловимый, мужской. Или мне казалось?

Я подошла к столу, провела рукой по гладкой столешнице. Чисто. Пусто. Только стул стоит у стола, да кровать заправлена домотканым покрывалом.

Села на краешек кровати, вздохнула. Дура ты, Мария. Чего ждешь? Приедет — хорошо. Не приедет — значит, не судьба. Работай, дом поднимай, детей расти. Он дело свое сделал, долг перед тобой исполнил. Больше ничего не должен.

А сердце не слушалось. Ныло и ждало.

Я встряхнулась, встала и пошла вниз. Работы полно, некогда рассиживаться.

День пролетел незаметно. Гости приезжали, уезжали, обедали, ужинали, благодарили. Ульяна сделала свекольник. Гости оценили, просили добавки. Кабачковые оладьи разошлись на ура, творожную запеканку смели подчистую.

Я даже шарлотку успела сделать, пока Ульяна возилась с кабачками. Яблоки в саду налились, и мы с Танюшкой нарвали целое ведро. Пирог вышел пышный, румяный, я посыпала его сахарной пудрой (сама истолкла сахар в ступке) — гости ахнули.

К вечеру я вымоталась так, что руки дрожали. Сидела на крыльце, смотрела на закат и ни о чем не думала. Просто отдыхала. Рядом пристроилась Танюшка, прижалась к боку, засопела. Федька возился в конюшне, оттуда доносилось фырканье лошадей, а Алеша после обеда с Иваном на реку ушел, рыбу ловить. Давно уж, скоро должны вернуться.

И вдруг…

Уже в сумерках, когда тракт обычно затихает, — цокот копыт. Скрип рессор. Поздно так кто-то едет…

Сердце ухнуло вниз. Я замерла, вглядываясь в сторону ворот. Танюшка заворочалась у меня на коленях, засопела.

— Груня, — позвала я негромко. — Забери-ка Танюшку, спать пора.

Груня тут же вынырнула из сеней, подхватила сонную девочку на руки.

— Пойдем, маленькая, пойдем, — зашептала она, унося ее в дом.

А я осталась на крыльце. Смотрела на ворота.

Экипаж въехал во двор, остановился. Кучер спрыгнул с козел, открыл дверцу. В сгустившихся сумерках я не могла разглядеть, кто вышел, только темный силуэт, высокий, прямой. Человек направился к крыльцу.

Сердце колотилось где-то в горле. Я вцепилась в перила, боясь дышать.

Он поднялся на крыльцо, шагнул в полосу света, падающего из раскрытой двери…