Глава 17 Долгий день

Утро встретило меня серым, тяжелым небом. Низкие тучи ползли над лесом, воздух стоял влажный, липкий: быть грозе к вечеру. Роса на траве блестела, но свет был какой-то неживой, призрачный. А у меня сердце уже колотилось где-то в горле.

Я вышла на крыльцо и сразу увидела его. Черкасов стоял у конюшни, одетый не в свой обычный сюртук, а во что-то простое, темное, неброское. Рядом с ним двое: одного я узнала — урядник Петров из Крутогорска, мужик надежный, не из рогожинских. Второй — незнакомый, в крестьянской одежде, но взгляд цепкий, профессиональный. Из города, видно.

Черкасов, заслышав шаги, обернулся. Подошел к крыльцу, остановился внизу, глядя на меня снизу вверх. И в глазах его та самая теплота, от которой у меня внутри все переворачивалось.

— Мария Петровна, — сказал он тихо, чтоб никто лишний не услышал. — Мы уходим. К вечеру, надеюсь, все закончится. Если сложится, завтра у нас будет праздник.

Я кивнула. Очень хотелось спросить: «А если не сложится?» Но я сдержалась. Только сказала:

— Возвращайтесь, Григорий Васильевич. Целым.

Он улыбнулся уголками губ — так, как умел только он — и пошел к воротам, где его уже ждали.

Алеша выскочил на крыльцо, когда те трое уже скрылись за поворотом.

— Мама! А я? — глаза горят, руки в кулаки сжаты. — Я же место знаю! Я провести могу!

Я положила руку ему на плечо, заставила остановиться.

— Нет, сынок. Григорий Васильевич уже знает, куда идти. Ты вчера свое дело сделал. И помнишь уговор? В лес ни ногой. Даже за грибами. Пока все не кончится.

Он хотел возразить. Я видела, как в сыне боролись обида и понимание. Но понимание победило.

— Я понял, мама, — вздохнул тяжело. — А что мне делать-то?

Я чуть смягчилась, погладила по стриженой макушке.

— А вот что: иди к Федьке в конюшню. Помоги ему с лошадьми, с Ветерком заодно поучись управляться. Дело мужское, нужное. И… присмотри за ним. Мало ли что.

Алеша расправил плечи. Ему доверили важное дело. Это было видно по тому, как он сразу подобрался, как побежал к конюшне, где уже гремел ведрами Федька.

А я осталась на крыльце. Смотрела на дорогу. И думала: «Господи, сохрани его».

День тянулся томительно медленно.

Солнце так и не пробилось сквозь низкие свинцовые тучи, но двор все равно наполнился привычными звуками: мычала корова, кудахтали куры, скрипел колодезный журавль.

Федька с Алешей возились в конюшне, то и дело оттуда доносилось фырканье Ветерка и мальчишечьи голоса. Груня развешивала белье, пока дождь не хлынул, напевала что-то себе под нос. Танюшка крутилась рядом, помогала: подметала коврики, разложенные на траве.

А у меня руки дрожали. Я зашла на кухню, надо было чем-то себя занять, иначе б с ума сошла от этой тишины, от этого ожидания.

Ульяна Потаповна стояла у печи, мешала в чугунке. Оглянулась на меня, поджала губы.

— Чего ходите сама не своя? — проворчала она, но в голосе — не раздражение, а скорее забота, спрятанная за привычным ворчанием. — Делом займитесь, оно и от мыслей отвлекает. Вон гости скоро подъедут, а у нас еда вчерашняя. Не дело.

Я замерла.

Окрошка. Еще в первый день, когда я едва на ногах стояла после удара, Груня обронила: «Ульяна Потаповна вчера говорила, на окрошку самое то. Только народ нынче бедный пошел, на окрошку скупятся, щи да кашу просят, экономят».

Я тогда, помнится, краем уха услышала, а сейчас мысль зацепилась. Почему скупятся? Ведь овощи свои, яйца свои, сметана своя — себестоимость копеечная. А потом поняла: окрошка потому и дорога, что в нее мясо кладут. А без мяса — какая же это еда? Мужику после дороги сытность нужна.

Но если мясо взять не покупное, а свое? Курицу зарубить. Не велика потеря, все равно их много. Грудку в окрошку покрошить, а из остатков бульон сварить. Тогда и себестоимость смешная выходит, и сытность есть. И подать можно дешевле, чем с говядиной, но мужикам все равно праздник — мясо в тарелке.

А если еще квас на сыворотку заменить (она все равно пропадает после творога), да заправку сделать густую, с желтками да горчицей, вообще копейки выйдет. И от других трактиров отличимся.

— А давайте, Ульяна Потаповна, — сказала я, — окрошку сделаем. С курицей. И на сыворотке. Чтоб и сытно, и гостям в диковинку, и нам не в убыток.

Ульяна смотрела на меня так, будто я предложила в щи лягушек накрошить.

— Чего? Сыворотку? Да кто ж такое ест? А курицу… курицу, конечно, не жалко, она своя. Но сыворотка-то в окрошку… — она покачала головой, но в глазах уже загоралось любопытство. — Ладно, давайте хоть куренка зарублю, невелик барин.

Пока она ходила в курятник, я занялась заправкой. Сыворотка стояла в крынке — густая, чуть желтоватая, после утреннего творога осталась. Желтки, горчица, соль, постное масло — все в миску, и венчиком, венчиком, пока не побелеет, пока не загустеет. Пальцы помнили эту работу, хоть и не делали ее лет сто.

Вернулась Ульяна с ощипанной курицей, глянула на мою возню, крякнула:

— Ишь ты… и правда густеет. Ну, давайте, что дальше?

Я поставила варить курицу: недолго, только чтоб мясо схватилось. А сама принялась резать: редиску, огурцы соленые (свои, с прошлого года), лук зеленый, укроп, яйца вареные.

Когда курица сварилась, я вытащила грудку, мелко покрошила, бросила в миску к овощам. Залила все заправкой, перемешала. Сверху посыпала свежим укропом.

Ульяна стояла над столом, затаив дыхание. Протянула ложку, зачерпнула осторожно, попробовала. Замерла. Прожевала. Еще ложку.

— Ну? — спросила я, улыбаясь.

— Ишь ты… — протянула она. — Сыворотки этой совсем не слышно, а вкус… нежный такой, и горчица играет. И курица чувствуется. Сытная окрошка получилась. И правда, в диковинку.

— Это только начало, — сказала я, довольно глядя на ее реакцию. — Я тут еще кое-что придумала. Салат сделаем, тоже по-новому. А чтоб не просто так, а с изюминкой — соус особый приготовлю. Заморский, называется майонез. В городе в ресторациях подают, а мы свой сделаем.

Ульяна подозрительно сощурилась:

— Соус? Это еще зачем? Рыбу и так съедят, не побрезгуют.

— Съедят-то съедят, — кивнула я. — А запомнят ли? А с соусом — другое дело. Будут потом знакомым рассказывать: на «Старом Яму» такое подают, чего нигде больше нет. А нам только того и надо.

— Ну, давайте, — вздохнула она. — Удивили уже окрошкой, удивляйте дальше.

Я взялась за желтки. Майонез делала вручную, венчиком, как когда-то у себя на даче. Желтки, горчица, соль, сахар, уксус яблочный — и тонкой струйкой масло, не переставая взбивать. Ульяна смотрела, раскрыв рот, как на фокусника.

— И что, это все? — шептала она. — Не испортится? Не отравим никого?

А когда масса начала густеть на глазах, желтеть, превращаться в тот самый соус, без которого в моем времени ни один праздничный стол не обходился, Ульяна ахнула:

— Батюшки… как масло, только жидкое. И не расслаивается!

— Это майонез, — повторила я. — Домашний. А теперь глядите.

Рыба у нас была соленая — налим, еще с прошлого улова остался. Я отварила картошку, натерла на крупной терке, лук мелко покрошила, яйца отдельно. И начала собирать слоями: картошка, рыба, лук, майонез, яйца… Ульяна только охала:

— Рыбу в салат? Да кто ж так делает?

— А вот увидите.

Сверху я посыпала желтком, украсила укропом. Получилось красиво: ярко, нарядно, совсем не похоже на то, что обычно подавали в трактирах.

— Мимоза из соленой рыбы и самодельного майонеза, — шепнула я про себя, усмехаясь. — В двадцать первом веке таким уже не удивить, а тут — деликатес.

К обеду подъехали гости. Двое проезжих торговцев, немолодые уже, с усталыми лицами, и Семен-извозчик, просто перекусить заскочил.

Я подала новые блюда. Сперва осторожно, как пробу от хозяйки. Окрошку налила в миски, салат выложила горкой на отдельное блюдо.

— Вот, пробуйте, — сказала я. — Окрошка сегодня особенная. И по деньгам не ударит.

Торговцы сперва крутили ложки над окрошкой, с сомнением поглядывали. Но после первой пробы зачавкали, закивали.

— А что это за окрошка? — спросил один, постарше. — Необычная… вкус какой-то… нежный, что ли. И сытно!

Семен, попробовав салат, аж замычал от удовольствия, набил полный рот и показал мне большой палец:

— Мария Петровна, вы колдунья! Рыба с яйцом и этой… заправкой белой — пальчики оближешь!

Ульяна стояла в дверях кухни, вытирала руки о фартук. Поймав мой взгляд, чуть заметно кивнула. Не сказала ничего, но в глазах ее было уважение. Настоящее, заслуженное.

А я смотрела на гостей, на их довольные лица, и думала: «Отвлеклась. Хоть на час, но отвлеклась. Спасибо тебе, Ульяна Потаповна».

Гости разъехались. Солнце поползло к закату.

Я вышла на крыльцо, села на ступеньку. Рядом бесшумно пристроилась Танюшка, прижалась к боку теплым комочком. Вздохнула, закрыла глаза.

Из конюшни доносились голоса Алеши и Федьки. Алеша, кажется, рассказывал что-то про лошадей, а Федька слушал с важным видом. Хорошо, что они заняты. Им легче, чем мне.

Я смотрела на лес. Туда, где сейчас должен быть Черкасов с засадой. Мысль о нем не отпускала ни на минуту. Где он? Все ли идет по плану?

Танюшка задремала у меня на коленях. Я гладила ее по голове, считала про себя удары сердца. Минуты тянулись бесконечно.

Алеша вышел из конюшни, встал рядом. Молчал, только смотрел на темнеющий лес.

Во дворе было тихо. Груня и Иван ушли к себе. Ульяна возилась на кухне, но даже оттуда не доносилось привычного грохота: затихла, будто прислушивалась.

И вдруг — выстрел.

Один. Второй… Глухие, далекие, но в вечерней тишине разнеслись отчетливо, эхом уходя в сторону тракта.

Я вскочила, прижимая к себе проснувшуюся Танюшку. Сердце ушло в пятки, кровь стучала в висках так, что, казалось, оглохну. Кто стрелял? В кого? Ранен ли?

Из конюшни вылетел Федька, белый как мел. Из дома выбежали Груня с Иваном. Ульяна застыла в дверях кухни с половником в руке, замерла, глядя на лес.

Все смотрели туда. В тишину. В темноту.

— Мама… — голос Алеши сорвался, но он старался держаться. — Это… это наши?

Я молчала. Я не знала. Я ничего не знала.

Танюшка прижалась ко мне, подняла испуганные глаза. Губы у нее задрожали:

— Мама… а дядя Гриша? Дядя Гриша живой?

Я прижала дочь к себе крепко-крепко, гладила по голове, целовала в макушку. А в горле стоял ком, и ни одного слова я не могла выдавить.

Только смотрела на лес. Откуда должен кто-то появиться.

Или не появиться никогда.

Тишина. Цикады стрекочут в траве. Где-то далеко на тракте скрипит одинокая телега.

И ничего больше.