Глава 16 Хозяйка трактира

Рогожин сделал шаг к крыльцу.

Я смотрела на него сверху вниз и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Страх, который сжимал горло ледяной рукой, вдруг лопнул, будто мыльный пузырь. А на его место пришло другое. Холодное. Злое. Знакомое до боли.

Я прожила жизнь. Долгую, разную, полную всякого. Я выдерживала нападки начальников-самодуров, которые считали, что баба в бухгалтерии, да и не только, — существо низшего сорта. Я отстаивала каждую копейку перед ревизорами, которые приходили с готовыми обвинениями. Я помогала сыну раскладывать по полочкам дела, от которых у нормальных людей волосы дыбом вставали. И после всего этого какой-то купец с сальными глазками думает, что я буду стоять и трястись перед ним?

Детки. Он спросил про моих детей.

И тут внутри что-то щелкнуло. Совсем как тогда, в первый день, когда я увидела кровь на своих молодых руках и поняла, что прежней жизни больше нет. Только теперь вместо растерянности пришла ярость. Холодная, расчетливая, умелая.

Я распрямилась. Пальцы все еще сжимали перила, но теперь не для того, чтобы устоять, а чтобы опереться. Я сделала шаг вперед, к самому краю крыльца, почти нависая над ним.

— А с какой это стати, Степан Игнатьевич, — сказала я, и голос мой прозвучал так, что сама себя не узнала, — вы моих детей касаетесь в своих расспросах? Здоровы ли они — это вас не касается. А вот моего здоровья хватит, чтобы помочь вам с лестницы сойти.

Тишина стала звонкой. Груня ахнула, зажала рот рукой. Иван, который до этого стоял с кулаками наготове, медленно разжал пальцы и уставился на меня так, будто впервые увидел. Федька вытаращил глаза из-за угла конюшни. А мужики, что стояли в тенечке и наблюдали за сценой, замерли с открытыми ртами.

Рогожин опешил. На секунду, всего на секунду, но я это увидела. Он не ожидал. Он думал, что я буду плакать, просить, унижаться. А я стояла и смотрела на него сверху вниз.

— Ты… ты что, Машка? — выдавил он наконец. — Совсем с ума сошла? Да я тебя…

— Вы мне «тыкать» перестаньте, Степан Игнатьевич, — перебила я, и голос мой набирал силу. — Я вам не Машка, а Мария Петровна. И месяц, что вы по векселю отписали, еще не истек. Так что на своей территории я пока хозяйка.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я не дала.

— И имейте в виду: за такие грабительские проценты, как в вашей расписке, я на вас в суд подам. Знаете, как это делается? Я вам всю бухгалтерию перетряхну, все темные сделки наружу вытащу.

— Да ты… — он побагровел. — Да кто ты такая?

— Я та, кто подаст заявление о возобновлении расследования смерти моего мужа, — сказала я. — Погиб он при весьма загадочных обстоятельствах, сразу после разговора с вами. И если я узнаю — а я узнаю, у меня теперь везде глаза и уши, — что ваша фамилия в этом деле фигурирует, вы у меня по этапу пойдете. Понятно?

Он смотрел на меня так, будто я заговорила на древнекитайском. Эта баба, которую он считал сломленной вдовой, несла какую-то околесицу про суд, проценты, расследование… Но говорила так, что мурашки по коже. Откуда она знает такие слова? Где научилась так смотреть?

Я не дала ему опомниться.

— А теперь катитесь отсюда, Степан Игнатьевич. Это частная собственность, и я имею полное право отказать в обслуживании клиенту, который позволяет себе хамство. Чтобы духу вашего здесь не было до срока. Вон!

И рукой указала на ворота.

Рогожин попятился. Он споткнулся о собственные ноги, выругался, но продолжал пятиться, бормоча:

— Да ты… белены объелась… совсем баба сдурела…

А потом кто-то из мужиков не выдержал и заржал. Громко, от души. К нему присоединился второй, третий. Двор загудел от смеха.

Рогожин побагровел так, что, кажется, даже уши задымились. Развернулся и почти побежал к своей повозке. Кучер, не дожидаясь команды, хлестнул лошадей, и повозка вылетела со двора под улюлюканье и свист.

Я стояла на крыльце, вцепившись в перила, и смотрела, как пыль оседает за воротами.

Адреналин схлынул. Ноги стали ватными, руки затряслись мелкой дрожью. Я пошатнулась и чуть не упала, но удержалась. Груня уже бежала ко мне, Иван стоял с открытым ртом, а мужики все еще гоготали, но уже потише, косясь на меня с уважением.

И тут я перевела взгляд в сени.

В полумраке, прислонившись к косяку, стоял Черкасов. Сложил руки на груди, на лице — широкая, почти мальчишеская улыбка. Он смотрел на меня и, кажется, был счастлив как ребенок.

— Браво, Мария Петровна, — сказал он тихо, но каждое слово прозвучало отчетливо. — Браво.

Он вышел из тени и не спеша захлопал в ладоши. Негромко, но от души.

— Григорий Васильевич… — выдохнула я сипло. — А вы были…

— Здесь. С первой секунды. Хотел вмешаться, но вы меня опередили. И знаете что? — он покачал головой, не переставая улыбаться. — Я в жизни не видел ничего великолепнее. Вы его не просто выгнали… вы его уничтожили. Словами. Это похлеще любого жульена, честное слово.

Груня подхватила меня под локоть:

— Мария Петровна, да вы присядьте… водички… Иван, не стой столбом!

Иван очнулся, кивнул, но продолжал смотреть на меня с таким выражением, будто я ему не хозяйка, а по меньшей мере царица Савская.

Мне принесли воды. Я пила и чувствовала, как внутри потихоньку отпускает.

Черкасов присел рядом на корточки, чтобы быть на одном уровне, и сказал тихо:

— Вы только что при них уничтожили местного тирана. Теперь они ваши навеки. Такое не забывается.

Я допила воду, отставила кружку и только тогда позволила себе улыбнуться.

Груня понятливо отошла, давая нам поговорить.

— Григорий Васильевич, — сказала я, уже деловито, как после передышки. — Пока вы в город ездили, я наблюдения вела. Федька говорит: по понедельникам и четвергам, после захода солнца, со стороны завода идут три подводы. Едут не в город, а мимо нас, сворачивают в лес, в объезд. Возвращаются пустыми часа через два.

Черкасов слушал внимательно, в глазах загорался знакомый холодный огонек.

— То есть где-то в лесу у них перевалочный пункт, — сказал он. — Там они перекладывают груз…

— Значит, если мы будем знать, когда следующая передача, и застанем их там… — подхватила я.

— … я смогу привести понятых и накрыть всю цепочку, — кивнул он. — Мария Петровна, вы… вы не перестаете меня удивлять.

Я хотела ответить, но тут со стороны леса показался Алеша.

Корзинка у него была полная, но лицо — загадочное, чуть испуганное, но довольное. Он подошел, покосился на Черкасова, на людей во дворе, и молча встал рядом. Ждал.

— Пойдемте в дом, Григорий Васильевич, — сказала я, поднимаясь. — Кажется, у нашего полководца донесение.

Мы поднялись наверх, в комнату Черкасова. Там было безопасно, никто не подслушает. Алеша выложил из корзинки грибы, а потом достал тряпку. Грязную, промасленную, но в складках — странный блеск.

— Я на той поляне, где в прошлый раз кисет нашел, свежее кострище обнаружил, — сказал он. — И там, под золой, вот это лежало. И еще бумажка какая-то.

Он протянул обрывок бумаги: часть накладной с цифрами и непонятными пометками.

Черкасов взял тряпку, долго рассматривал на свет, тер пальцем, нюхал. Потом развернул бумажку, вгляделся в цифры.

— Золотая пыль, — сказал он тихо, но в голосе звенел восторг. — Остатки после пересыпки. И бумага… это фрагмент заводской накладной. Здесь указаны даты. Алексей, ты… ты гений.

— Значит, это и есть то самое место, — сказала я, разглядывая находки. — Тайный перевалочный пункт. Они там перекладывают золото из заводских ящиков в другую тару.

Черкасов перевел взгляд с меня на Алешу и обратно. Покачал головой.

— Мария Петровна, вы и ваши дети… Таких помощников днем с огнем не сыщешь.

Алеша расправил плечи, покраснел от гордости, но спросил:

— Я еще пойду. Может, еще что найду?

Черкасов сразу стал серьезным:

— Нет, Алексей. Теперь туда нельзя. Там может быть опасно.

Алеша кивнул, но я видела, как в его глазах мелькнуло разочарование. Черкасов заметил это, помолчал и добавил:

— Но показать это место мне придется. Одному мне его не найти. Сходим вместе, один только раз, прямо сейчас. Укажешь и все. А дальше в лес ни ногой. Понял?

Алеша встрепенулся, закивал, но тут же посмотрел на меня: разрешит ли мама?

Я погладила его по голове, перевела взгляд на Черкасова. Тот смотрел выжидающе.

— Григорий Васильевич, вы уж проследите, чтоб без глупостей, — сказала я. — А ты, полководец, слушайся. И запомни: один раз показать и все. А потом… вон лучше на рыбалку с дядей Иваном сходи. Тоже дело полезное.

Алеша расплылся в улыбке:

— Хорошо, мама! Я мигом, только покажу и сразу назад!

Черкасов кивнул, поднялся:

— Жди меня внизу, Алексей. Сейчас переоденусь и пойдем.

— Иди вниз, поешь пока, — добавила я. — Танюшка, небось, заскучала без тебя.

Он убежал, а я осталась стоять у окна, глядя на залитый солнцем двор. Внизу Иван наконец отошел от столбняка и возился с кистями. Груня вернулась к работе. Федька с ведром к колодцу пробежал.

Все как всегда. Жизнь идет.

— Послезавтра, — сказал Черкасов, подходя к окну. — Если они придерживаются графика, в четверг будет передача.

— Вы справитесь? — спросила я, не оборачиваясь.

— Должен, — ответил он. — Ради вас… ради всех вас.

Я обернулась. Он стоял совсем рядом, и в глазах его было что-то такое, отчего сердце мое пропустило удар. Не от страха, как тогда при виде Рогожина. От другого. Теплого.

— Мария Петровна, — сказал он тихо. — Вы удивительная женщина.

Я усмехнулась, чтобы скрыть смущение:

— А вы, Григорий Васильевич, еще более удивительный следователь. Идемте вниз. Ульяна Потаповна, небось, с обедом заждалась. А после в лес.

Он улыбнулся и пропустил меня вперед.

А в голове уже крутилось: послезавтра. Если все получится, Рогожин сядет, вексель аннулируют, мы свободны. Если нет… Тогда будем драться дальше. Но теперь я знала, что могу. И не только я, вся наша маленькая армия. Федька, Алеша, Иван, Груня, Ульяна… И Черкасов.

Мы справимся. Должны справиться.