Глава 14 Полководец и его находка

Черкасов уезжал снова, верхом на Орлике, с тем самым кожаным портфелем, притороченным к седлу. Федька держал стремя, подавал повод, а сам косился на меня, будто ждал чего-то.

Я стояла на крыльце, придерживая сбившийся платок. Утро выдалось ясное, росистое, петухи уже откричали свое, и двор потихоньку наполнялся обычной деловой суетой.

Черкасов задержался в седле, обернулся, понизил голос:

— Мария Петровна, меня до вечера не будет. Вы тут смотрите в оба. Федор пусть во дворе прислушивается, к возницам присматривается. А вы в трапезной: кто чего болтает. Люди едут отовсюду, всякое говорят. Мало ли, услышите что про завод или про Рогожина… К вечеру вернусь, все расскажете.

Я кивнула:

— Сама знаю, Григорий Васильевич. У меня уши везде. С Богом.

Он тронул поводья, и Орлик послушно вынес его за ворота. Пыль еще долго висела над дорогой, пока не осела. А я смотрела вслед и думала о вчерашнем вечере…

Федька тогда, после того как дети ушли, присел на корточки и зашептал, почти касаясь губами моего уха: «Я сегодня одного возницу приметил. С обозом он приехал, что с завода шел. Только когда обоз дальше потянулся, этот не уехал. Остался. Лошадь в тени держал, будто кого-то ждал. А потом человек от Рогожина подошел. Я его сразу узнал, он прошлый раз с приказчиком приезжал. Шептались о чем-то, а потом возница ему узелок передал. Небольшой такой, но тяжелый, видно было, как рука у него оттянулась. Я… я запомнил, в какую сторону они пошли. В лес, к старой тропе…»

Я тогда сразу к Черкасову пошла. Тот выслушал, кивнул, сказал только: «Молодец Федор. Пусть дальше смотрит». И ушел к себе. Долго еще свеча горела в его комнате.

А нынче утром он снова собрался в город.

Я вздохнула, поправила платок и обернулась на двор. У сарая, возясь с упряжью, стоял Иван: хмурился на солнце, щурился, но дело делал споро. Самое время было с ним поговорить.

Я подошла, встала рядом.

— Иван, собирайся в город. Дело есть.

Он поднял на меня глаза, удивленно:

— Зачем? Мука есть, крупа есть…

Я достала из кармана несколько ассигнаций: тех самых, из ледника. Иван глянул, и глаза у него стали круглыми.

— Мария Петровна… — зашептал он, озираясь по сторонам, — откель?

— Михаил припрятал, — ответила твердо. — На черный день. Он у нас, Иван, умный был. Дальше слушай: поедешь в город, купишь краски зеленой, как лес весной, и белой для наличников. Досок возьми сухих, крыльцо подновить. И гвоздей. Если деньги останутся, купи крепкой ткани на новые занавески в горницах. Груня сошьет.

Иван мялся, переминался с ноги на ногу:

— А может, не тратить? Вдруг Рогожин заберет? Все его будет…

Я сказала жестко, как отрезала:

— Если мы будем сидеть и ждать, он точно заберет. А если двор будет сиять, к нам поедут люди. А люди — это деньги. Мы с тобой не отдадим «Старый Ям», слышишь? Красим, Иван.

Он молчал долго, переваривал. Потом медленно кивнул. В глазах недоверие, но уже и уважение. И готовность.

— Телегу брать?

— Бери. И Семена попроси подсказать, где краска лучше и дешевле. Он знает.

Иван кивнул, пошел в конюшню запрягать Зорьку. А я следом за ним: проведать, как там Федька с Ветерком управляется.

Жеребенок уже не стоял понуро, как в первый день. Тыкался мордой в Федькину руку, искал угощение. Федька чистил его скребницей, приговаривал что-то ласковое, вполголоса. Я замерла у конюшни, наблюдая.

Тут во двор въехала подвода: знакомый извозчик, что вчера с обозом приезжал. Пожилой, с обветренным лицом и седой бородой. Он распряг лошадь, повел к колодцу.

Федька, как бы невзначай, закрутился рядом. Помог лошадь напоить, повод подал, а сам — словно бы между делом:

— Дядя, а издалеча едете?

— С завода, паря, с завода, — ответил извозчик, кряхтя.

— А груз тяжелый?

— Да какой там груз? Порожняком идем. Туда везли, обратно легко.

Федька кивнул, помолчал, потом спросил, будто из простого любопытства:

— А на заводе, слышь, работа как? Говорят, тяжкая…

Извозчик махнул рукой:

— Работа как работа. Люди всякие есть. А ты чего пытаешь, паря? Наниматься надумал?

Федька засмеялся:

— Да нет, дядя, я при лошадях. Просто интересно.

Извозчик добродушно хлопнул его по плечу и пошел к своей подводе. А я усмехнулась про себя: «А Федька-то наш прирожденный разведчик. И не скажешь, что еще недавно запуганным был».

У плетня, на низкой скамеечке, сидела Танюшка. Перед ней — маленькое корытце, в нем вода и какие-то тряпочки. Девочка сосредоточенно полоскала, отжимала, потом вставала на цыпочки и развешивала их на нижней жерди плетня, рядом с цветущей сиренью. Рядом Груня развешивала большое мокрое белье, но Танюшка делала свое дело сама, никого не подпуская.

Я подошла, погладила ее по голове:

— Умница ты моя, помощница.

Танюшка подняла на меня серьезные глаза, деловито сказала:

— Я Груне помогаю, мама. У нас теперь чисто-чисто.

Груня обернулась, раскрасневшаяся, мокрые руки вытерла о фартук:

— Мария Петровна, гляньте, какая у нас хозяйка растет! Все утро стирает, ни одной тряпочки не пропустила.

Я улыбнулась. Действительно, растет помощница.

День между тем клонился к обеду. Ульяна Потаповна решила не мудрить сегодня, повторить вчерашний успех: расстегаи да уха с лимоном для тех, кто побогаче. Продукты еще были, да и гости, прослышав про «барское кушанье», повадились ехать: отбою не было.

Я как раз собралась заглянуть на кухню, помочь, когда со стороны леса показался Алеша.

Корзинка у него была не полная: грибов сегодня меньше. Но лицо у мальчика было странное: загадочное и немного испуганное. Он оглядывался, шел прямо ко мне.

Я сразу поняла: при людях говорить не будет. Кивнула ему, мол, иди за мной, и повела за дом, туда, где сохли гнилые бревна и никто никогда не ходил без надобности. Там и остановилась, присела на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне.

— Ну, полководец, докладывай.

Алеша оглянулся, понизил голос до шепота:

— Мама, я на той поляне, где в прошлый раз грибы собирал, кострище нашел. Свежее, вчерашнее. И там… вот это валялось.

Он достал из корзинки, из-под слоя травы и грибов, старый кожаный кисет. Потертый, но добротный. Протянул мне.

— Я посмотрел, а там табак. Не простой, пахнет не как наш, махоркой, а как-то… сладко. И на кисете буквы какие-то, не по-нашему, видно.

Я взяла кисет, повертела в руках. Табак действительно необычный: чувствовалась примесь, дорогой, заграничный. А на кожаном донышке тисненая надпись, то ли латиница, то ли фабричная метка непонятная.

— Алеша, молодец. Это важная находка. Но слушай меня теперь внимательно. То место, где ты это нашел… оно может быть опасным. Те люди, что там сидели, могут вернуться. Ты когда в лес идешь, теперь не просто грибы ищи. Глаза держи востро. Примечай все: свежие следы, обломанные ветки, окурки, кострища. Но сам близко не подходи. Если кого увидишь, сразу уходи, не прячься, не выслеживай. Ты понял?

Алеша смотрел на меня серьезно, по-взрослому:

— Понял, мама. Я помню ту ночь… Я буду осторожно.

Мы вернулись в дом. Я накормила Алешу, позвала Танюшку, проследила, чтобы дети ели как следует. Сама тоже перекусила на скорую руку, но кусок в горло не лез: кисет этот из головы не шел.

День катился дальше, своим чередом. Гости приезжали, обедали, уезжали, Федька крутился у конюшни, выспрашивал возниц, а я делала вид, что занята хозяйством, а сама краем уха слушала, что в трапезной болтают. Но ничего путного не выловила: так, пустые разговоры, дорожные новости.

А когда солнце уже клонилось к закату, заливая двор розовым светом, я вышла на крыльцо, проветриться после дневной суеты. И вовремя: со стороны тракта показалась знакомая телега. Иван возвращался из города.

Я спустилась к конюшне, а из дома уже выбегала Груня. Услышала, видно, знакомый скрип колес. Так мы и подошли вместе: я с одной стороны телеги, она с другой.

Иван спрыгнул, довольно крякнул, разминая спину. Телега была гружена доверху: доски, ведра с краской, а в углу — аккуратный сверток.

— Ну что, Иван, все сладил? — спросила я, заглядывая в телегу.

— Все, Мария Петровна, — ответил он довольно. — И краску взял, как велели: зеленую да белую. Доски сухие, гвозди. И ткань…

Тут Груня не выдержала и сразу к свертку потянулась, развернула, разгладила край, к свету поднесла.

— Ну точно, в самый раз! — заулыбалась она. — И плотная, и цвет хороший. Как раз на занавески в горницы, Мария Петровна, гляньте.

И на мужа посмотрела так тепло, с гордостью:

— Молодец, Ваня. Угадал.

Иван смутился, почесал затылок, но довольный, аж покраснел от похвалы. Я глянула на ткань: и правда, добротная.

— Отлично, — кивнула я. — Завтра и начнем красить, а ты, Груня, займешься занавесками.

Иван повел Зорьку к конюшне, но на полпути обернулся:

— И еще, Мария Петровна… В городе-то, когда краску покупал, купцы спрашивают, кому везу? Я говорю, на «Старый Ям», хозяйке Беляевой. Так они сразу: «А, это где кормят по-барски? С лимонами, говорят, уху делают да котлеты рыбные?» Я уж и не знал, что сказать…

Я улыбнулась:

— А ты что?

— Сказал — врут, поди… — Иван смущенно почесал затылок. — А они смеются: «Нет, брат, не врут. Чиновник из казенной палаты нахваливал, Семен-извозчик по всему тракту раззвонил. Теперь там, говорят, отбоя от гостей не будет». Я уж и не знаю…

— Все правильно, Иван, — сказала я с теплотой. — Пусть знают. Так и будет.

Иван улыбнулся в усы и пошел дальше.

А в воротах уже показался Черкасов на Орлике. Федька выбежал принимать коня, что-то зашептал ему на ухо: рапортовал о сегодняшних наблюдениях. Черкасов слушал, кивал, потом глянул на меня, на Алешу, который стоял рядом и сжимал в руках кисет.

— Пойдемте в дом, — сказал он негромко. — Рассказывайте.

В трапезной горели свечи. После ужина здесь было пусто и тихо, только пахло хлебом и высохшими травами. Мы сидели за столом втроем: я, Черкасов и Алеша.

— Григорий Васильевич, у нас новости, — начала я. — Иван из города вернулся. Слухи про нас уже пошли, чиновник тот растрезвонил. А это… — я кивнула на сына, — у Алеши находка.

Алеша положил на стол кисет и рассказал все по порядку: и про кострище, и про табак, и про буквы не по-нашему.

Черкасов взял кисет, долго рассматривал, нюхал табак, вертел в руках, вглядывался в метку. Лицо его становилось все более сосредоточенным, в глазах загорелся тот холодный, профессиональный блеск.

— Табак не наш, заграничный, — сказал он тихо. — Дорогой. В Крутогорске такой только у купцов первой гильдии и у иностранных инженеров на заводе. А метка… кажется, это клеймо рижской табачной фабрики. Сюда такие поставки — редкость. Значит, люди здесь останавливались не простые. И связь с заводом…

Он поднял глаза на Алешу, и голос его смягчился:

— Молодец, Алексей. Спасибо тебе. И Федору спасибо передай. Знаю, он тоже сегодня не зря время провел. Такие помощники любому следователю на вес золота.

Алеша расправил плечи, покраснел от гордости. Я только погладила его по голове:

— Ступай спать, полководец. Завтра новый день.

Он кивнул, чинно попрощался с Черкасовым и убежал наверх.

Я обернулась:

— Григорий Васильевич, вы с дороги, небось, голодный. Ульяна Потаповна ужин оставила, я сейчас распоряжусь.

— Благодарствую, Мария Петровна. От ужина не откажусь.

Пока он ел, я сидела рядом, пила травяной настой и думала о том, что сегодня сказал Иван. Слухи про нас пошли, чиновник тот растрезвонил по всему городу, Семен по тракту разнес. Хорошо, конечно. Гости поедут, деньги пойдут.

Но ведь и до Рогожина эти слухи дойдут. И быстро.

Я усмехнулась про себя. Пусть доходят. Пусть знает, что «Старый Ям» не просто стоит — он цветет. Что бы он там ни задумал, мы просто так не сдадимся. А с такими помощниками, как мои мальчишки, да с таким постояльцем, как Черкасов… посмотрим еще, кто кого.

Черкасов доел, поблагодарил и ушел к себе. А я еще долго сидела в тишине, слушая, как за окном шумит лес, и думала о том, что день прошел не зря.