Глава 13 Лимонная долька

Утро после той ночи встретило меня привычной круговертью: корова ждала дойки, куры требовали зерна, грядки — полива, а Федька уже гремел ведрами у конюшни, задавая корм лошадям. К тому времени, как я управилась с утренними делами и вошла в дом, солнце уже поднялось над лесом, заливая трапезную косыми золотыми лучами.

Вкусно пахло свежим хлебом: Ульяна Потаповна хлопотала у печи с самой зари.

Черкасов уже сидел за столом. Кружка с чаем остывала перед ним, бумаги были разложены веером, но он не читал: смотрел в окно, на двор, где Федька таскал воду. Завидев меня, обернулся, кивнул.

— Доброе утро, Мария Петровна.

Я налила себе травяного настоя из кувшина, что оставила Ульяна, села напротив. Молчали. Секунду, другую. Слушали, как где-то на кухне позвякивает посудой Ульяна Потаповна, как за окном чирикают воробьи, как скрипит колодезный журавль.

Вчерашняя ночь висела между нами невысказанной, но не тяготила. Скорее, связывала.

Я поставила кружку, подняла глаза.

— Григорий Васильевич, вы спасли нас. Благодарствую.

Он чуть качнул головой: мол, не стоит.

— Но я хочу знать правду, — продолжила я, не отводя взгляда. — Зачем вы здесь на самом деле? Не просто так судебный следователь селится в придорожном трактире.

Он смотрел на меня долго, изучающе. Я видела, как в его глазах идет работа: верить — не верить, сказать — промолчать. И вдруг поняла: он решается. Потому что вчера, когда я стояла с ножом у двери, я уже доказала, что не сломаюсь, не расклеюсь, не побегу жаловаться по бабам.

— Расследую хищения на золотопромывательном заводе, — сказал он негромко. — Золото уходит. Много. По документам все чисто, а на деле — недостача. След привел в эти края. Подозреваю, что сбывают через местных купцов. Но кто именно — пока не знаю.

Я слушала, и внутри у меня, будто механизм какой включился. Тот самый, что годами сводил балансы, искал нестыковки. Золото. Утечки. Логистика.

— А как именно воруют? — спросила я коротко, по-деловому. — На каком этапе?

Черкасов чуть приподнял бровь, но ответил:

— Промывка, сушка, взвешивание, упаковка, отправка. Где-то в середине дыра. Или на этапе сбыта.

Я кивнула, переваривая. И вдруг щелкнуло. Сын, бывало, приходил с работы, садился на кухне, пил чай и жаловался: «Ма, застряли, ни туда ни сюда, свидетель есть, а цепочки нет». И я раскладывала ему по полочкам: а кто видел? а что видел? а где был? а кто рядом проходил? Так и тут.

— Значит, нужен человек в цепочке сбыта, — сказала я медленно, будто проговаривая вслух то, что уже сложилось в голове. — Кто-то, кто видит грузы, запоминает лица, подводы, время.

Я подняла глаза и встретила его внимательный взгляд.

— У меня есть такие глаза и уши. И они уже здесь.

Черкасов молчал. Но в этом молчании было что-то новое. Не та вежливая сдержанность, с которой он разглядывал меня в первый день. А уважение. Настоящее.

Дверь со двора скрипнула, и в трапезную, осторожно заглядывая, вошел Федька.

Чистый, приглаженный: видно, старался. И по глазам видно, что собой доволен: работа сделана, кони накормлены, вода для гостевых лошадей готова. Замер у порога, переминаясь с ноги на ногу, не зная, можно ли к столу.

— Федя, иди сюда, — позвала я. — Садись. Есть будешь?

Он метнулся к лавке, уселся на краешек. Я пододвинула ему остатки вчерашних лепешек, налила парного молока. Федька ел жадно, но старался культурно, только глазами косил то на меня, то на Черкасова.

Я присела рядом.

— Федя, ты парень смышленый, я знаю. И преданный. Мы с Григорием Васильевичем хотим тебя кое о чем попросить. Дело важное и опасное. Отказываться можно сразу, никто слова не скажет.

Федька перестал жевать. В глазах — испуг пополам с любопытством. И еще — желание. Желание быть нужным.

— Ты целыми днями при лошадях, при конюшне, — продолжила я негромко. — Мимо тебя все проезжают: и наши, и чужие. Приглядывайся. Кто часто ездит, кто с завода, кто с пустыми телегами, а кто с гружеными. Запоминай лица, имена, если услышишь. Особенно если кто по ночам шастает или прячется. Сам не лезь, не выслеживай, просто… смотри и слушай. И если что-то покажется странным, мне расскажешь. Никому больше. Даже Ивану. Даже Груне. Только мне или Григорию Васильевичу.

Черкасов наклонился вперед, добавил веско, но без запугивания:

— Дело это, Федор, государственной важности. Если поможешь — и двору польза, и тебя не забудем. Но если проболтаешься, можешь и жизни лишиться. Люди там серьезные.

Федька побледнел. Но глаз не отвел. Сглотнул, кивнул. По-взрослому так, серьезно.

— Я… я понял, Мария Петровна. Никому ни слова. Буду глядеть.

— Доедай и беги, — я легонько сжала его плечо. — Работы сегодня много. И… спасибо, Федя.

Он доел в три укуса, выскочил во двор, только пятки замелькали. Мы с Черкасовым переглянулись. Начало положено.

— Ну, мне пора, — я поднялась, отряхнула руки. — Ульяна Потаповна заждалась. У нас, между прочим, рыба сегодня. Иван знатный улов принес. Хотите на обед что-то… необычное?

Черкасов кивнул. В глазах — интерес.

Кухня встретила паром и деловитым грохотом. Ульяна Потаповна стояла у печи, и спина ее выражала такую сосредоточенность, будто она вершила судьбы мира. На столе, на чистой ряднине, горой лежала рыба: ерши, окуньки, пара щучек, налим. Иван постарался.

— Ну, Мария Петровна, — Ульяна обернулась, вытирая руки о фартук. — Уху будем варить. Да пожарим, для тех, кто жирное любит. Рыбы много, хватит.

— Уху обязательно, — я подошла к столу, окинула взглядом богатство. — Но давайте, как в прошлый раз, со щами, двойную сделаем, наваристую. А вот с остальным… я другое придумала. Помните, мы тогда с жульеном удивили?

Ульяна насторожилась. Но в глазах уже не прежнее враждебное недоверие, а любопытство. Мастер в ней просыпался, тот самый, что любит пробовать новое.

— Ну, помню. И что опять?

Я взяла щуку.

— Вот это, Ульяна Потаповна, мы не жарить будем, а в котлеты пустим. Рыбные котлеты. Тельные по-нашему. Мелко порубим филе с луком, добавим яйцо, булки размоченной, специй. Обваляем в муке и в печи запечем. А сверху грибной соус, тот самый, сметанный, что для жульена делали. И с картофельным пюре подадим.

Ульяна аж руками всплеснула.

— Рыбу в котлеты⁈ Мария Петровна, вы уж совсем… Это ж барское кушанье! Мужики наши не поймут, дорого!

— А мы не всем, — парировала я. — Сделаем немного, на пробу. Для тех, кто почином. Для господ, для чиновников. Скажем, «особое блюдо от хозяйки». Уверяю вас, понравится. А мужикам уха двойная, лепешки и расстегаи.

— Расстегаи? — Ульяна подняла брови. — Давно не пекли их у нас. Михаил-то Иванович любил, бывало, к празднику просил. А сейчас-то к чему?

Я кивнула на остатки теста.

— К ухе самое то. Красиво, и гостям приятно. Мужики оценят.

Ульяна вздохнула, но руки уже потянулись к тесту, а в глазах зажегся тот самый огонек, с которым она вчера колдовала над жульеном.

— Ну… давайте попробуем. Только чтоб зря продукт не переводить.

Я улыбнулась про себя. Еще одна битва выиграна.

Со двора донесся грохот колес, фырканье лошадей, голоса. Я выглянула в окно.

Во двор въезжал купеческий обоз: несколько подвод, груженых мешками и ящиками. Возницы слезали, распрягали лошадей, направлялись к конюшне. Федька уже крутился там, деловито принимая гостевых коней.

А следом подкатил тарантас Семена. Лихо соскочил, помог сойти пассажиру: мелкому чиновнику в поношенном, но чистом вицмундире, с портфелем под мышкой. Тот оглядывался с любопытством, разглядывал двор, конюшню.

Я вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук. Семен тут же подскочил, сияя как начищенный самовар.

— Мария Петровна, здравствуйте! А я вам гостя привез, Иван Петрович, из казенной палаты, по делам в уезд едет.

Чиновник приподнял картуз, поклонился.

— И, кстати! — Семен понизил голос до заговорщицкого шепота. — Слышь, дядька Евстигней там, с обозом, лимоны везет. В город, купцам. Может, перекупите парочку? Для деликатесов ваших?

У меня внутри все подпрыгнуло. Лимоны!

— Спасибо, Семен! — я уже сбегала с крыльца. — Сейчас схожу.

Возница Евстигней, коренастый мужик с окладистой бородой, сперва заломил цену: понял, товар редкий. Но когда я достала из кармана серебряный двугривенный (из тех самых, что нашла в погребе), согласно кивнул и отсчитал три желтых, пахнущих солнцем и дальними странами лимона.

Я спрятала их в карман фартука, чувствуя, как сердце колотится от азарта. Не просто так трачу, а вкладываюсь. В будущую прибыль. В репутацию. В «вау-эффект», как говорила моя бывшая начальница.

К обеду трапезная гудела как улей.

Черкасов сидел на своем обычном месте, никуда не уехал. Видно, решил сегодня последить за теми, кто через двор проезжает. Семен с чиновником Иваном Петровичем устроились за отдельным столом, оживленно обсуждая дорожные новости. Двое заезжих мужиков — похоже, мелкие торговцы — притулились с краю общего стола, поглядывая на нас с интересом. Иван и Федька ели на кухне, но то и дело заглядывали в трапезную: посмотреть на гостей.

Я сама обносила столы.

Сначала — уха. Двойная, наваристая, золотистая от жира, с укропом и черемшой. И отдельно, на маленьком блюдце, тонко нарезанные дольки лимона.

— Кто хочет по-барски, — говорила я, ставя блюдце на стол, — добавьте дольку в тарелку. Кислинка особый вкус дает. Из дальних стран лимоны, специально для такого случая достала.

Мужики сперва косились с недоверием. Один, похрабрее, все же положил дольку в уху, помешал ложкой, попробовал. Глаза у него полезли на лоб.

— Батюшки! — выдохнул он. — Кислинка-то как играет! Никогда такой ухи не едал!

Второй тут же последовал его примеру.

Расстегаи — румяные, открытые, с аппетитной начинкой — улетали со стола мгновенно. Я едва успевала подносить новые порции.

Но главное действо развернулось за столом у чиновника и Черкасова.

Я сама внесла две тарелки. На них — аккуратная горка картофельного пюре, рядом две золотистые рыбные котлеты, политые густым грибным соусом. Посыпано свежим укропом.

— Тельные, — сказала я, ставя тарелки. — Отведайте, Иван Петрович. Григорий Васильевич, для вас старалась.

Чиновник сперва важно кивнул, взял вилку — видно, готовился к обычной постоялой еде, к ухе да каше — отломил кусочек котлеты, макнул в соус, отправил в рот. И замер.

Жевал медленно, с закрытыми глазами. Потом открыл, посмотрел на меня так, будто я ему не котлету подала, а золотой слиток презентовала.

— Сударыня, — сказал он с чувством, — где вы такому научились? Я в губернских ресторациях бывал, у француза-повара обедал, но такого… Это не еда, это поэзия!

Он снова посмотрел на тарелку, словно не веря своим глазам, и покачал головой:

— И скажу теперь в городе: в «Старом Яму» такие тельные подают, что никаким французам не снилось. Обязательно расскажу сослуживцам. Пусть знают, где кормить по-настоящему умеют.

Черкасов ел молча. Но когда поймал мой взгляд, чуть заметно кивнул. В глазах его — тех самых, глубоких, темных — мелькнуло что-то, отчего у меня внутри потеплело. Удивление. Уважение. И… тепло? Или показалось?

Семен, набивая рот расстегаем, громогласно вещал на всю трапезную:

— На «Старом Яму» теперь не просто щи, а и уха с лимоном, и котлеты рыбные, каких нигде нет! И пирожки эти, с дырочкой! Иван Петрович, вы подтвердите!

— Подтвержу, — важно кивнул чиновник. — Непременно подтвержу.

Я оглянулась на дверь кухни. Там стояла Ульяна Потаповна, вытирала руки о фартук и украдкой улыбалась. Поймав мой взгляд, тут же отвернулась, делая вид, что занята кастрюлями. Но улыбку спрятать не успела.

Вечер спустился тихий, теплый. Солнце садилось за лесом, заливая двор розовым светом. Гости разъехались. Чиновник укатил довольный, обещая вернуться и привести сослуживцев. Семен уехал, полный новостей и расстегаев с собой прихватив.

Мы с Ульяной пересчитывали выручку на кухне. Медяки, серебро. Сегодня было много. Ульяна довольно кряхтела, перебирая монеты.

— Ну, Мария Петровна, удивили, — сказала она, качая головой. — И лимон этот… кто б мог подумать. Мужики-то ваши сначала нос воротили, а потом добавки просили. Завтра опять готовить?

— Обязательно, — кивнула я. — Теперь у нас это будет… ну, скажем, «фирменное блюдо от Марии Петровны». С лимоном.

— Фирменное, — повторила она, пробуя слово на вкус. — Хитро. А давай, может, еще чего придумаем?

Я улыбнулась. Ну вот, кажется, Ульяна Потаповна окончательно перешла на мою сторону.

Вышла на крыльцо, села на ступеньку. Тишина. Звезды уже зажигались на небе, пахло сиренью и нагретой за день землей. Рядом бесшумно пристроились Алеша с Танюшкой, прижались плечами. Молчали, только смотрели на звезды.

Из-за угла конюшни появился Федька. Вид у него был взволнованный, даже испуганный, но глаза горели. Оглянулся, подошел ближе.

— Мария Петровна… — шепнул он. — Григорий Васильевич еще не ушли?

Я насторожилась.

— Нет, в доме. А что?

Федька переступил с ноги на ногу, покосился на детей. Я поняла: при них говорить не хочет.

— Танюша, Алеша, идите в дом, — сказала тихо. — Я скоро приду.

Алеша замялся, хотел что-то сказать, но Танюшка потянула его за рукав, и они ушли, то и дело оглядываясь.

Федька подождал, пока за ними закроется дверь, присел рядом на корточки и открыл рот…