Глава 12 Разговор в ночи

Я опустилась на лавку напротив Черкасова и почувствовала, как силы разом оставили меня. Свинцовая усталость навалилась на плечи, руки безвольно упали на колени. Только сейчас, в относительной тишине трапезной, до меня дошло: я только что стояла с ножом у двери, готовая защищать детей.

— Рассказывайте, Мария Петровна, — сказал Черкасов негромко. Не приказал, не потребовал. Скорее, пригласил.

Я сцепила пальцы в замок, чтобы не дрожали, и начала.

Говорила коротко, сухо, как когда-то на планерках у себя в бухгалтерии, когда докладывала директору о недостачах. Вексель, что Михаил подписал у Рогожина. Проценты, которые росли как на дрожжах. Смерть мужа. Угрозы. Месяц, что нам отпущен.

Черкасов слушал молча. Не перебивал. Только смотрел внимательно, цепко, будто каждое мое слово на вес золота взвешивал. Иногда задавал вопросы: короткие, точные, как выстрелы.

— Вексель у вас? Показать можете?

— Есть, — кивнула я. — Вексель и доверенность, что Михаил подписывал. В сундуке, наверху.

Он задумался. В его глазах зажегся тот самый огонь, холодный и расчетливый, от которого у меня мурашки по коже побежали.

И тут меня будто током ударило.

Я смотрела на его руки, спокойно лежащие на столе, и в голове само собой складывалось в одну картину.

При первой встрече он сказал: «по судебной части». Я тогда со страху и не вслушалась толком, только сердце упало: думала, Рогожин прислал. А сегодня… Сегодня я слышала, как он крикнул тем мужикам: «Отошли от двери». Голос властный, резанул как ножом. И они подчинились. А потом выстрел.

Простые писари в судах с револьверами не разгуливают. И в чужие разборки не лезут. Только те, кто привык допрашивать и приказывать.

Я подняла глаза и встретила его взгляд. Темный, пронизывающий, от которого не скрыться.

— Вы следователь, — сказала я, констатируя. Как тогда поняла, что вексель — кабала. Просто сложила одно с другим и получила итог. — Судебный следователь. Не какой-нибудь столоначальник.

Черкасов чуть приподнял бровь.

— С чего вы взяли?

Я криво усмехнулась.

— А то сами не знаете. Писарям револьверов не выдают. И в чужую драку они не лезут. Только следователи так вопросы задают: как на допросе.

Последние слова вырвались сами. Как на допросе. Совсем как мой Дима, когда я помогала ему раскладывать по полочкам запутанные дела. Те же короткие, точные. Та же манера слушать, не перебивая, и ждать, когда собеседник сам себя выдаст.

Черкасов молчал. Секунду. Две.

— Верно, — сказал он наконец тихо. — Судебный следователь. По особым поручениям.

Я не стала спрашивать, что значит «по особым». И так понятно: не простые дела. Не кражи и не драки. Что-то посерьезнее. Может, как раз про таких, как Рогожин.

— И что же вы здесь ищете, Григорий Васильевич? — спросила я прямо. — В нашем захолустье? Небось, не грибами интересуетесь и не щами нашими, как бы ни нахваливали.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— А вы, Мария Петровна, не так просты, как хотите казаться, — сказал он. — Вдова, хозяйка постоялого двора, а мыслите как… — он запнулся, подбирая слово.

— Как кто? — усмехнулась я. — Как баба с ножом у двери?

— Как человек, который умеет слушать и делать выводы, — закончил он.

Я отвела взгляд. Слишком близко. Слишком опасно. Еще немного и он начнет задавать вопросы, на которые у меня нет ответов. Или есть, но такие, что меня в сумасшедший дом отправят.

— Вексель покажете? — спросил он, возвращаясь к делу.

Я кивнула, поднялась. Ноги слушались плохо, но я заставила себя пойти к лестнице. Поднялась в комнату, достала из сундука документ, спустилась обратно.

Черкасов взял бумаги бережно, будто они были из тончайшего стекла. Развернул, поднес к свету лучины. Читал долго, вглядываясь в каждую строчку, в каждую буковку.

— Хитрая работа, — сказал наконец. — Проценты спрятаны не в основном тексте, а в примечании, мелким шрифтом. Многие бы не заметили. А тот, кто заметил бы, уже не мог ничего изменить: подпись стояла.

Он поднял на меня глаза.

— Михаил Иванович сам подписывал?

— Да, — кивнула я. — Сказал, что все честно, что Рогожин слово дает. А потом… — голос дрогнул, но я взяла себя в руки. — Потом его не стало.

Черкасов кивнул, будто именно этого и ожидал.

— Вексель оформлен при нем, формально все чисто. Но такие проценты — это уже не заем, а кабала. В суде это можно оспорить, если доказать, что условия грабительские.

Он сложил бумагу, вернул мне.

— Спрячьте надежно. Завтра продолжим.

Я взяла документ, но не уходила. Смотрела на него, на его усталое лицо, на седину на висках, на руки, которые только что держали бумаги, а час назад — револьвер.

— Зачем вы здесь? — спросила я снова. — Правда.

Он посмотрел на меня долго. Очень долго. Я уже решила, что не ответит.

— Работа, — сказал он коротко. — Следствие. Я не могу сказать больше.

Я ждала. Он молчал.

— Поздно уже, Мария Петровна, — сказал наконец. — Идите спать. Завтра поговорим подробнее.

Я кивнула. Поднялась. Встала и вдруг покачнулась от усталости. Черкасов шагнул было ко мне, но я выставила руку:

— Ничего. Сама.

На пороге оглянулась. Он сидел за столом, задумчиво глядя куда-то в сторону, в темный угол трапезной. О чем думал?

Но что-то в его лице изменилось. Не пойми что, но я вдруг почувствовала: этот разговор был для него не просто так. Не любопытство. Не работа.

А что — не знала. Может, почудилось с усталости.

Я вышла в сени и нос к носу столкнулась с Иваном. Стоял, удерживая полное ведро с рыбой, уставший, но довольный.

— Вернулся, — буркнул он. — Живой.

— Вижу, — улыбнулась я устало. — Спасибо, Иван. Завтра и на уху хватит и… Отдыхай!

Он кивнул и прошел на кухню, а я поднялась наверх.

Заглянула к детям. Танюшка спала, разметавшись по подушке, кулачок под щекой. Алеша лежал на спине, глядя в потолок, и при моем появлении зажмурился, притворяясь спящим. Я улыбнулась, поправила на нем одеяло, поцеловала в лоб.

— Спи, полководец, — шепнула. — Завтра новый день.

В своей комнате я упала на кровать не раздеваясь. Глаза закрывались сами собой, тело налилось свинцом.

Последняя мысль перед сном: «А ведь он не просто так здесь. Не просто так остался. Для чего же ты на самом деле приехал в „Старый Ям“, Григорий Васильевич?»