Глава 11 Тишина после выстрела

Я стояла, прижимая к себе Алешу, и слушала, как за дверью переговариваются чужие голоса. Костяшки пальцев, сжимающих нож, затекли и болели, но я не могла разжать руку: будто свело судорогой.

И тут — удар в дверь.

Тяжелый, глухой, всем телом. Дубовые доски вздрогнули, засов жалобно звякнул в петлях.

Я вздрогнула всем телом, вжалась спиной в стену, прижимая Алешу к себе. Дверь крепкая, Михаил ставил на совесть, не один десяток лет простоит. Но от этого глухого, тяжелого стука, от мысли, что там, за ней, чужие, злые мужики, которые могут… которым плевать на вдову и детей… от этой мысли кровь стыла в жилах.

Еще удар. И еще.

И вдруг — другой голос. Властный, резкий:

— Отошли от двери.

Я вздрогнула. Кто это? Иван? Нет, не похоже на него. Черкасов? Голос вроде его, но от волнения, от грохота собственного сердца в ушах не разобрать.

Алеша ткнулся носом мне в бок, мелко задрожал. Но молчал. Герой мой маленький.

На лестнице скрипнула ступенька.

Я обернулась. Танюшка стояла на середине лестницы в длинной ночной рубашке, босиком, глаза испуганные, кулачком трет глаз. Только что проснулась, спустилась на голоса.

Из коридора выскочила Груня в одной ночной рубахе, волосы растрепаны, босая. Замерла, рот раскрыла, вот-вот закричит.

Я замахала на них свободной рукой: тихо, мол, уйдите, прячьтесь!

Груня метнулась к Танюшке, схватила ее в охапку. Танюшка уже губу трясла, сейчас расплачется, но Груня зажала ей рот ладонью и шмыг в комнаты, только пятки мелькнули.

И тут грохнуло.

Выстрел.

Оглушительный, рвущий тишину, от которого, кажется, стены заходили ходуном. Я невольно пригнулась, вжала голову в плечи, Алешу прикрыла собой. Из комнат донесся отчаянный, захлебывающийся Танюшкин плач.

В проеме кухни показалось белое пятно. Ульяна Потаповна. Стоит как привидение в ночной сорочке, тоже босая, волосы из-под платка выбились, и мелко-мелко крестится, губы шепчут молитву.

Тишина после выстрела навалилась звенящая, тяжелая, уши заложило так, что я слышала только собственное дыхание.

Шаги по крыльцу. Тяжелые, уверенные.

Стук. Короткий, четкий. Костяшками. Три раза.

Голос:

— Мария Петровна. Это Черкасов. Открывайте.

Я не сразу опустила нож. Сначала просто стояла, смотрела на дверь, будто сквозь нее могла разглядеть: точно ли он, не обман ли?

Алеша дернул меня за рукав:

— Мама, это тот дядя, постоялец. Открой.

Руки слушались плохо. Засов тяжелый, дубовый, и теперь сдвинуть обратно — целое дело. Навалилась плечом, с глухим скрежетом он вышел из петель.

Дверь приоткрыла на ширину ладони. На всякий случай.

А там — он. Черкасов. Усталый, осунувшийся даже при лунном свете, но собранный. Темный силуэт на фоне звездного неба. Сюртук нараспашку, ворот рубахи расстегнут.

Он посмотрел на меня. Потом перевел взгляд на нож в моей руке.

Сказал тихо, устало:

— Все. Ушли. Не посмеют сегодня вернуться.

Я молчала. Секунда. Две.

Потом опустила нож. Медленно, очень медленно. Пальцы будто свело, не разжимались. Опустила и прислонила к стене у входа.

Открыла дверь шире. Кивнула: «Заходите».

Черкасов переступил порог. Сразу окинул взглядом все: Алешу, что жался ко мне, Ульяну Потаповну в проеме кухни. Та все еще крестилась, мелко и часто, и губы шептали без остановки.

Я положила руку Алеше на плечо.

— Пойдем, сынок. Надо Танюшу уложить.

Черкасову кивнула:

— Я сейчас. Детей уложу и спущусь. Вы уж… гляньте, как там Федька, в конюшне. Мальчонка один, напугался небось до смерти.

Он кивнул коротко, понимающе:

— Гляну.

Мы с Алешей поднялись наверх. Танюшка уже в кровати, Груня сидит рядом, гладит по голове, шепчет что-то успокаивающее. Причитает тихонько, утирает мокрые щеки подолом рубахи.

Танюшка, увидев меня, зашлась в новом плаче, потянула ручонки:

— Мама, мама, страшно…

Я прилегла рядом, обняла, прижала к себе, целуя в мокрую, соленую щечку.

— Все хорошо, доченька. Злые дяди ушли. Мама здесь. Никто вас не тронет.

Груня всхлипнула, закивала, вытирая глаза.

Алеша стоял у кровати, смотрел серьезно, по-взрослому. Спросил тихо:

— Мама, а тот дядя, он… он стрелял?

— Он нас защитил, — ответила я. — Спи, мой хороший. Завтра поговорим.

Поцеловала обоих. Алеша лег, но глаз не закрывал, смотрел на меня. Я зажгла лампу, что стояла на комоде, чтобы им не страшно было, и вышла.

Спускаясь по лестнице, услышала возню у двери. Федька собственной персоной. Живой, невредимый, но перепуганный до смерти. Стоит, трясется, глаз не поднимает.

— Мария Петровна! — выдохнул, увидев меня. — Я там, в коморке… слышал выстрел… думал, все, конец…

— Жив? Цел? — спросила коротко.

— Цел, — закивал он. — А что там?

— Орлика в конюшню отведи, накорми, насухо вытри. И сам спать. Утром поговорим.

Федька кивнул и пулей вылетел во двор. Хорошо, что живой.

Только я собралась зайти в трапезную, топот со двора. Иван.

Влетел в дом, глаза дикие, злые, в руке нож, тем самым, что для рыбы. Увидел меня, выдохнул шумно:

— Жива?

— Жива, — кивнула я. — И дети живы, и все. Черкасов… гость наш… разогнал их.

Иван молча обвел взглядом меня, потом лестницу на второй этаж, где дети, потом трапезную: там, за столом, сидел Черкасов.

Кивнул коротко, по-своему:

— Пойду, проверю.

— Иван, — остановила я его. — Там Федька уже в конюшне. Все в порядке.

Он снова кивнул, но я видела: не успокоился. Вышел во двор, обошел дом, заглянул в конюшню. Вернулся через минуту.

— Пойду за рыбой. Там, в кустах, бросил, когда выстрел услышал.

Груня, которая уже спустилась и стояла в проеме, всплеснула руками:

— Куда ты, Иван? Там эти… шастают! Убьют!

Иван только рукой махнул: дескать, не каркай. Нож за пояс сунул и в дверь.

— Пусть только посмеют.

Груня всплеснула руками, но промолчала. Бесполезно.

Я зашла в трапезную. Черкасов сидел на лавке, скинув сюртук. Перед ним на столе кружка с водой. Сам, видать, налил. Усталый вид: под глазами тени, плечи опущены, в лице ни кровинки. День у него, видать, тоже выдался тот еще.

Из кухни вышла Ульяна Потаповна. Уже в фартуке поверх рубахи, на плечи шаль накинула. Видно, отходит потихоньку. Несет горшочек с жульеном и лепешки, что с обеда остались. Поставила перед Черкасовым.

— Григорий Васильевич, отужинайте. Холодное, правда, но сытно. А завтра с утра свежего сготовлю.

Черкасов посмотрел на еду. Кивнул:

— Спасибо, Ульяна Потаповна. Холодное не беда. В моем деле к разному привыкаешь.

Он попробовал жульен. Поднял брови, удивился.

— А ведь и правда вкусно. Вы, Мария Петровна, не шутили про барские блюда.

Я усмехнулась, невесело, криво.

— Барские не барские, а поднять трактир с колен надобно. Только вот Рогожин не даст.

Черкасов отложил ложку. Посмотрел на меня внимательно, проницательно так, что мурашки по коже.

— Не даст?

— Ему невыгодно, чтобы мы на ноги встали, — сказала я устало, чувствуя, как силы уходят, как свинцом наливаются руки и ноги. — Ему нужно, чтобы мы сдохли. Чтобы двор за бесценок забрать.

Он молчал, изучал меня. Потом кивнул на лавку напротив.

— Садитесь, Мария Петровна. Рассказывайте.