Глава 5. Дом голосует против меня

— Пока никому ничего не выплачиваем, — сказал Макар Ильич.

Я подняла голову от расчета.

— Вы только что сказали, что у них может быть право требовать деньги.

— Может быть. Между «может быть» и «обязаны вернуть завтра утром» есть разница.

— Десять дней.

— Если расторжение действительно состоялось. Если соблюден порядок уведомления. Если обязательство по возврату лежит на нынешнем владельце. И если сумма рассчитана верно.

Степан, стоявший у меня за плечом, посмотрел на двенадцать уведомлений так, словно они лично оскорбили его.

— А если все верно?

Макар Ильич снял очки.

— Тогда будем решать, где взять деньги.

— У меня они есть, — сказала я.

Оба посмотрели на меня.

Пятьдесят тысяч, полученные при разводе, никуда не исчезли. Кроме того, у прежней Аксиньи имелось больше восьми тысяч собственных средств и драгоценности, которые я даже не оценивала.

Заплатить двенадцати жильцам я могла.

Технически.

И городской сбор тоже могла.

Потом еще несколько крупных расходов.

А затем окажется, что доходный дом, который должен был обеспечить мне независимость, месяц за месяцем ест капитал.

— Есть, — согласился Макар Ильич. — Но я бы не торопился.

— Почему?

— Потому что деньги госпожи Вересовой и деньги Верейского дома — не одно и то же.

Степан кивнул с таким видом, будто поверенный наконец сказал что-то разумное.

— Вот.

— Что «вот»?

— Я вам это две недели объясняю.

— Вы две недели объясняете мне, что надо было взять деньги Рощина.

— Это тоже.

Макар Ильич постучал пальцем по верхнему уведомлению.

— Сначала выясняем, имеют ли эти люди право уйти именно сейчас. Потом — кто обязан вернуть остаток предоплаты. После этого решаем, чем платить.

Я перечитала первую фамилию.

Потом вторую.

Двенадцать человек.

Не один недовольный жилец.

Не семейная ссора.

Не человек, которому внезапно понадобилось переехать.

Двенадцать уведомлений, составленных почти одинаково и поданных в один день.

— Их кто-то собрал.

— Скорее всего, — согласился Макар Ильич.

— Можно узнать кто?

— Можно начать с самих жильцов.

Я повернулась к Степану.

— Они дома?

— Восемь точно. Про остальных не знаю.

— Позовите...

Я остановилась.

Еще одно собрание во дворе было последним, чего мне хотелось.

Уже дважды я разговаривала с жильцами после проблем, которые возникали вокруг моих решений. Если теперь выйду к ним с очередной речью, половина дома решит, что хозяйка работает исключительно собраниями.

— Нет. Не зовите всех.

— А кого?

Я посмотрела фамилии.

— Кто из них живет дольше остальных?

Степан указал на третью строку.

— Семнадцатая квартира. Мирон Саввич Ольхов. Лет шесть здесь.

Я вспомнила договор семнадцатой квартиры.

Именно тот, где жилец имел право расторгнуть соглашение без обычного срока предупреждения.

— Его.

— Сейчас?

— Чем сегодняшний вечер хуже завтрашнего утра?

— Тем, что нормальные люди вечером ужинают.

— Передайте Мирону Саввичу, что я займу десять минут.

— Вы уверены?

— Если человек требует у меня деньги, имею право хотя бы спросить почему.

Степан ушел.

Макар Ильич остался.

— Не давите на него.

— Я собиралась запереть дверь.

Он посмотрел поверх очков.

— Я серьезно.

— Я тоже.

— Люди после сегодняшнего заседания могли испугаться. Если выяснится, что кто-то предложил им другую квартиру или наговорил лишнего, не превращайте это сразу в обвинение против князя.

— Вы считаете, Федор здесь ни при чем?

— Я считаю, что сначала нужны факты.

Эта фраза уже начинала раздражать исключительно потому, что Макар Ильич почти всегда был прав.

— Хорошо.

Через несколько минут пришел Мирон Саввич.

Невысокий мужчина чуть старше сорока, которого я до этого видела только на лестнице. Он работал где-то в городской счетной службе, одевался аккуратно и сейчас явно предпочел бы находиться в собственной квартире.

— Добрый вечер, Аксинья Павловна.

— Добрый. Проходите.

Он увидел Макара Ильича и насторожился.

— Я думал, разговор с вами.

— Макар Ильич мой поверенный. Ваше уведомление пришло в его контору.

— Да. Мне сказали, так правильно.

— Кто сказал?

Мирон Саввич сел.

— Поверенный.

— Ваш?

— Не совсем.

Макар Ильич вмешался:

— Кто составлял уведомление?

— Нам помогли.

— Бесплатно?

— Да.

Мы с Макаром Ильичом переглянулись.

— Кто? — спросила я.

Мирон Саввич помедлил.

— Я не хотел бы делать из этого историю.

— Она уже стала историей. Двенадцать уведомлений лежат передо мной.

— Мы имеем право уйти.

— Если имеете, никто удерживать вас не станет.

Он посмотрел на меня с явным недоверием.

— Правда?

— Вы ожидали другого?

— Если честно, да.

— Почему?

Мирон Саввич перевел взгляд на Макара Ильича, словно решал, насколько свободно можно говорить при поверенном.

Потом сказал:

— Утром вы судились с прежним владельцем.

— Да.

— Половина города теперь знает, что в доме спорные договоры, что деньги жильцов остались у князя и что вы собираетесь что-то с него требовать.

Вот цена открытого заседания.

Вчера все это знали мы, Федор и несколько человек из дома.

Сегодня знали газетчики.

Завтра будут знать продавцы на площади.

— Дальше.

— Дальше нам предложили другое жилье.

— Кому «нам»?

— Нескольким семьям. Потом остальные узнали.

— Кто предложил?

— Посредник по найму.

— Имя?

Мирон Саввич назвал фамилию. Мне она ничего не говорила.

Степану, который как раз вернулся, говорила.

Он замер у двери.

— Он раньше на княжескую контору работал.

Мирон Саввич недовольно повернулся.

— Я не говорил, что он действует от князя.

— А я говорю, что работал.

— Работал — не значит работает.

— Три месяца назад по Сретенской документы носил.

— Степан, — остановила я.

Он замолчал, хотя по лицу было видно, что с удовольствием продолжил бы.

Я вернулась к Мирону Саввичу.

— Что именно вам предложили?

— Квартиры в другом доме. Немного дальше от центра, зато плата на первый год такая же, как здесь по скидке.

— Вступительный платеж?

— Не нужен.

— За переезд?

— Не платим.

— Когда можно въехать?

— Сразу после освобождения квартиры здесь.

Слишком хорошо организовано, чтобы быть случайным предложением человеку, ищущему жилье.

— И вам сказали забрать предоплату у меня.

Мирон Саввич нахмурился.

— Нам сказали, что если уйдем сейчас, имеем право требовать остаток.

— Кто сказал?

— Тот же человек.

— И помог составить уведомления?

— Да.

Макар Ильич спросил:

— Он представлялся поверенным князя Левшина?

— Нет.

— Княжеской конторы?

— Нет.

— Показывал поручение?

— Нет.

— Обещал, что князь возместит что-либо, если госпожа Вересова не вернет деньги?

— Нет.

Макар Ильич кивнул.

Пока доказательств связи с Федором не было.

Только очень знакомый посредник и удивительно своевременное предложение.

— Почему вы согласились? — спросила я.

Мирон Саввич посмотрел прямо.

— Потому что у меня жена и двое детей.

Ответ был настолько простой, что все мои подозрения сразу отошли на второй план.

— Мы отдали вперед почти годовую плату, — продолжил он. — Тогда дом принадлежал князю. Теперь принадлежит вам. Сегодня выясняется, что вы судитесь из-за денег, которые он забрал. До этого закрылась галерея, потому что нашелся старый договор. Завтра найдется еще что-нибудь.

— Возможно.

Он ожидал возражений.

Я не дала.

— И если через месяц вы не сможете содержать дом?

— Это мой риск.

— Нет. Если крыша начнет течь над моей квартирой, это станет моим риском тоже.

Справедливо.

Неприятно, но справедливо.

— Поэтому вы хотите уйти.

— Поэтому я хочу вернуть то, что заплатил, пока это еще можно вернуть.

— А если выяснится, что возвращать должен не дом?

Мирон Саввич напрягся.

— Деньги я платил за эту квартиру.

— Я спросила не это.

— А кто тогда?

— Пока не знаю.

— Вы теперь скажете, что князь должен?

— Я скажу то, что установят документы.

Он отодвинулся от стола.

— Мне все равно, кто из вас должен.

Макар Ильич быстро посмотрел на меня.

Не перебивать.

Поняла.

— Я деньги внес, — продолжил Мирон Саввич. — Я квартиру освобожу. Остальное ваши дела с князем.

— Понимаю.

— Тогда вернете?

— Если обязана — да.

— А если не обязаны?

Вот здесь ответ был сложнее.

Я могла сказать: идите к Федору.

Могла напомнить, что дом теперь мой и я не получала их платежей.

Могла сделать вид, будто меня не касается, что человек рискует потерять почти годовую плату.

— Тогда Макар Ильич объяснит вам, к кому предъявлять требование.

Мирон Саввич посмотрел на поверенного.

Тот кивнул.

— Если обязательство лежит не на госпоже Вересовой, я дам письменный ответ с основанием.

— А деньги?

— От письменного ответа денег больше не станет, — сказал Макар Ильич. — Но вы хотя бы будете знать, к кому идти.

Мирон Саввич поднялся.

У двери остановился.

— Аксинья Павловна.

— Да?

— Я ничего против вас не имею.

— Это необязательно.

Он не понял.

— Что?

— Вы вправе уйти, даже если я вам нравлюсь. И вправе остаться, даже если не нравлюсь.

Впервые за разговор его лицо немного смягчилось.

— Я думал, вы станете уговаривать.

— У меня плохо получается удерживать людей против их воли.

Степан тихо кашлянул.

Я посмотрела на него.

— Что?

— Ничего.

— Скажите.

— Князь мог бы поспорить.

Макар Ильич устало потер лоб.

— Господин Белов, иногда молчание экономит клиенту больше денег, чем любой договор.

Мирон Саввич ушел.

Я дождалась, пока дверь закроется.

— Через посредника, который работал на Федора, — сказала я.

— Раньше работал, — поправил Макар Ильич.

— Предлагает квартиры двенадцати людям после суда.

— Нескольким. Остальные могли присоединиться сами.

— Бесплатно составляет уведомления.

— Это интереснее.

— И все еще ничего не доказывает?

— Доказывает, что кто-то хочет быстро заселить другой дом.

Степан возмущенно фыркнул.

— Вы князя до тех пор ни в чем не заподозрите, пока он сам не придет и не признается?

— Подозревать можно кого угодно. В бумагах я пишу только то, что могу подтвердить.

Я поднялась.

— Тогда завтра подтвердим.

Макар Ильич тоже встал.

— Что именно?

— Сколько из двенадцати получили предложения через одного посредника.

— Не надо устраивать допрос жильцов.

— Не буду.

— И не обещайте выплат.

— Уже поняла.

— И не говорите, что князь пытается разрушить дом.

— Макар Ильич.

— Что?

— Вы сейчас составляете список того, что мне нельзя делать?

— Да.

— Длинный?

— С вами получается длиннее обычного.

К девяти утра я знала главное.

Предложения получили девять из двенадцати.

Еще трое решили уйти после разговоров с соседями.

Князя никто не видел.

Поручений с его подписью никто не получал.

Посредник говорил осторожно: «есть возможность», «освободилось несколько квартир», «если хотите избежать неопределенности».

При этом он знал, кто внес годовую плату.

Знал условия скидки.

Знал, что после досрочного расторжения люди рассчитывают вернуть остаток.

И почему-то пришел именно к ним.

— Эти сведения были в княжеской конторе, — сказал Степан.

Мы сидели над списком.

— И у вас.

— Я ему не давал.

— Я знаю.

— И у жильцов.

— Каждый знает про себя. Не про остальных.

Степан взял карандаш.

— Значит, князь.

— Значит, источник имел доступ к общему списку.

— Вы тоже решили разговаривать как Макар Ильич?

— Похоже.

— Плохо на вас влияет.

Во дворе кто-то повысил голос.

Потом другой.

Я встала.

— Что там?

Степан выглянул в окно.

— Началось.

— Что?

— Народное управление домом.

Во дворе стояли человек пятнадцать.

Не собрание.

Никто их не звал.

Они просто постепенно остановились возле арки, обсуждая вчерашние уведомления.

Варвара Егоровна спорила с женщиной, жившей этажом выше.

Савельев стоял у входа в булочную в рабочем фартуке и пытался одновременно слушать всех.

Мирон Саввич находился немного в стороне.

Марфа пришла позже и сразу встала рядом с Варварой.

— Я вам говорю, — заявила Варвара, — сегодня побегут двенадцать, завтра еще двенадцать, потом все будут спрашивать, почему крыша течет, когда денег уже нет.

Женщина напротив возразила:

— А мне что делать? Ждать, пока они между собой судятся?

— Кто «они»?

— Князь с хозяйкой.

— Хозяйка здесь живет.

— А князь деньги получил.

— Так пусть он и возвращает.

— А мне у него жить не предложили.

Савельев вмешался:

— Так иди к тому, кто предложил.

— А ты останешься, потому что у тебя лавка.

— Я останусь, потому что мне покупатели сюда ходят.

— Вот именно. Тебе выгодно.

— А тебе должно быть невыгодно?

Я вышла во двор.

Разговоры стали тише.

Не исчезли.

И это было хорошо.

Мне не хотелось, чтобы каждый раз при моем появлении взрослые люди превращались в школьников перед учителем.

— Продолжайте, — сказала я.

Варвара Егоровна фыркнула.

— Уже продолжили без вас.

— Вижу.

Женщина, спорившая с ней, шагнула ближе.

— Аксинья Павловна, правда, что деньги нам возвращать не хотите?

— Неправда.

— Мирон Саввич сказал...

— Я сказал, что пока неизвестно, кто обязан возвращать, — вмешался он.

— Какая разница?

— Большая, если платить придется не ей.

— А мне все равно.

Я узнала ту же мысль, что слышала вчера.

И снова не могла назвать ее несправедливой.

— Вам нужна ваша сумма, — сказала я.

— Да.

— Я понимаю.

— Тогда почему не отдаете?

— Потому что прежде чем заплатить чужое требование своими деньгами, я обязана понять, мой ли это долг.

— Но дом ваш.

— Дом мой.

— Мы платили за дом.

— Вы платили прежнему владельцу.

Савельев громко сказал:

— Вот.

Женщина резко повернулась.

— А ты не вмешивайся.

— Я в своем дворе стою.

— Двор не твой.

— Зато булочная моя.

— Пока договор не закончится.

— Еще два года. Не дождетесь.

Несколько человек рассмеялись.

Напряжение немного снизилось, но лишь на секунду.

Мирон Саввич вышел вперед.

— Вы хотите сказать, что все двенадцать должны теперь идти к князю?

— Я хочу сказать, что Макар Ильич проверяет документы.

— Сколько?

— Сегодня.

— А потом?

— Потом каждый получит письменный ответ.

Варвара Егоровна скрестила руки.

— А если ответ будет, что платить должна она?

Она кивнула на меня.

— Тогда заплачу.

Люди заговорили сразу.

Я подняла ладонь.

— Но только тем, кто действительно имеет право на возврат по своему договору.

— Опять условия, — сказала женщина.

— Конечно условия. Это деньги.

— Для вас.

— Для всех.

Она покачала головой.

— Вы думаете о доме.

— Да.

— А мы о семьях.

— И правильно делаете.

Ответ ее разозлил.

— Очень удобно говорить, когда у вас пятьдесят тысяч после развода.

Во дворе стало тише.

Вот это уже было личным.

Не тайна.

Размер выплаты обсуждали даже на заседании.

Но услышать сумму от жильца оказалось неприятно.

— У меня действительно есть деньги, — ответила я.

— Так отдайте.

Варвара вмешалась:

— С какой стати она должна из своих отдавать то, что князь получил?

— Потому что она хозяйка!

— А когда князь хозяйничал, его никто во дворе не видел.

— Мне от этого легче?

— Аксинья Павловна, — сказал Мирон Саввич, — никто не требует, чтобы вы разорялись. Но поймите и нас.

— Понимаю.

— Нет, — сказала женщина. — Не понимаете. Для вас это цифры.

Вот тут я рассердилась.

Не на нее.

На себя.

Потому что совсем недавно сама именно так и считала жильцов: тридцать четыре квартиры, шесть лавок, процент занятости, срок возврата, городской сбор.

А потом постепенно узнала Варвару.

Савельева.

Марфу.

Мирона Саввича.

И теперь цифры требовали вернуть себе деньги.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда без цифр.

Все притихли.

— Если бы я была на вашем месте и внесла почти годовую плату человеку, который через месяц передал дом другому владельцу, а потом увидела судебный спор между ними, мне бы тоже стало тревожно.

Женщина смотрела настороженно.

— Если бы мне в этот момент предложили нормальную квартиру и сказали, что можно забрать остаток денег, я бы как минимум подумала.

— Вот.

— Поэтому я не стану никого уговаривать остаться.

Варвара резко повернулась ко мне.

— Что?

— Каждый, кто имеет право расторгнуть договор, может это сделать.

— Так они все уйдут!

— Не все.

— Откуда вы знаете?

— Не знаю.

— Тогда зачем разрешаете?

— Потому что я им не тюремщик.

— А дом?

— Дом должен быть таким, чтобы люди хотели здесь жить. Если единственный способ сохранить жильцов — удерживать их деньги или пугать потерей права на возврат, значит, у нас проблема хуже двенадцати пустых квартир.

Степан, стоявший у двери конторы, негромко сказал:

— Двенадцать пустых квартир тоже очень плохая проблема.

— Знаю.

— Просто напоминаю.

Марфа до этого молчала.

Теперь спросила:

— А если мы останемся, потом плату поднимете, чтобы закрыть дыру?

— По действующим договорам — нет.

— После окончания?

— Будем смотреть рынок, состояние квартиры и расходы. Как и должны.

Савельев усмехнулся.

— Опять бумаги.

— А вы хотели, чтобы я сказала «никогда ничего не изменю»?

— Я хотел услышать правду.

— Ее и слышите.

Кто-то сзади произнес:

— А князь другой дом предлагает дешевле.

Я повернулась на голос.

— Тогда вы вправе выбрать его.

Варвара окончательно рассердилась.

— Аксинья Павловна, вы их сейчас сами выгоняете.

— Нет.

— Очень похоже.

— Если я начну обещать людям невозможное только ради того, чтобы они не ушли сегодня, через месяц они будут ненавидеть меня больше.

— А сейчас будут любить?

— Это вообще не входит в договор.

Савельев засмеялся первым.

Потом еще несколько человек.

Даже Мирон Саввич улыбнулся.

Женщина, которая требовала вернуть деньги, осталась серьезной.

— Мне нужна сумма через десять дней.

— Я помню.

— И если поверенный скажет, что должны вы?

— Получите.

— Хорошо.

Она ушла к подъезду.

За ней двинулись еще двое.

Постепенно двор опустел.

Варвара осталась.

— Вы неправильно сделали.

— Возможно.

— Надо было сказать, что все будет хорошо.

— Я не знаю, будет ли.

— Людям иногда надо такое говорить.

— А потом?

Она пожала плечами.

— Потом выкручиваться.

— Это очень плохой способ управлять домом.

— Зато хороший способ управлять людьми.

Я посмотрела на нее.

— Вот поэтому вы одиннадцать лет живете здесь, а управляющий у нас Степан.

— Он тоже так думает.

Из дверей конторы донеслось:

— Все слышу!

Варвара ушла вполне довольная.

Степан вышел во двор.

— Поздравляю.

— С чем теперь?

— Утром двенадцать хотели уйти. После вашей речи, думаю, будет пятнадцать.

— Вы оптимист.

— Я управляющий.

— Это хуже?

— Намного.

К обеду уведомлений оставалось двенадцать.

Новых не прибавилось.

Это уже можно было считать успехом.

Макар Ильич приехал около двух с копиями договоров.

— Четверо могут уйти почти без спора, — сказал он. — В их соглашениях есть право досрочного прекращения с возвратом неиспользованной части платы.

— Остальные?

— Формулировки хуже.

— Для кого?

— Для всех. В одних написано, что договор прекращается по взаимному согласию. В других есть право жильца на расторжение при смене существенных условий. Смена собственника сама по себе условием не названа.

— Значит, отказать?

— Можно спорить.

— Я спросила не это.

Макар Ильич посмотрел на меня.

— Вы хотите их отпустить.

— Если человек решил переехать, зачем мне держать его договором?

— Потому что за квартиру уже заплачено.

— Деньги получил Федор.

— Именно поэтому сначала выясним, кто должен возвращать.

Степан сидел у шкафа и перебирал копии.

— А квартиры мы потом заново сдавать будем?

— Если освободятся — да.

— По какой цене?

— По рыночной.

— А если выйдет дороже нынешней?

— Значит, выход жильца для дома не катастрофа.

Он поднял палец.

— Вот.

Макар Ильич посмотрел на него.

— Вы сейчас нашли положительную сторону в двенадцати расторжениях?

— Я учусь у хозяйки.

— Не советую.

В дверь постучали.

Настасья вошла и сказала:

— Данила Семенович приехал.

Мы со Степаном одновременно посмотрели друг на друга.

— Я не рассказывал, — быстро сказал он.

— Я ничего не спрашивала.

— Но подумали.

— Подумала.

Макар Ильич начал собирать бумаги.

— Останьтесь, — сказала я.

— Зачем?

— У меня плохое предчувствие.

— Это не юридическое основание.

— Зато человеческое.

Данила вошел через минуту.

Сегодня он не улыбался.

Поздоровался со всеми и положил на стол папку.

Еще одну.

Мне начинало казаться, что любой мужчина, входящий в мою контору с папкой, приносит проблему.

— Уже знаете? — спросила я.

— О расторжениях? Да.

— От кого?

— От людей, которые умеют разговаривать.

Степан буркнул:

— Очень полезное умение в этом городе.

Данила сел.

— Сколько?

— Двенадцать.

— Сумма?

— Достаточная.

— Это я тоже знаю.

— Тогда зачем спрашиваете?

— Хотел услышать, знаете ли вы.

— Знаю.

Он подвинул папку ко мне.

— Посмотрите.

Я не открыла.

— Что это?

— Предложение.

— Нет.

— Вы даже не знаете какое.

— Последние ваши предложения обычно начинаются с того, что вы хотите часть моего дома.

— На этот раз именно так.

Степан тихо присвистнул.

Макар Ильич снял очки.

Я открыла папку.

Данила предлагал купить половину Верейского дома.

Не галерею.

Не отдельные помещения.

Половину всего объекта.

Сумма была высокой.

Достаточно высокой, чтобы вернуть деньги всем двенадцати, оплатить городской сбор, закончить крышу и еще оставить значительный запас.

— Почему половину?

— Потому что меньшая доля мне неинтересна.

— Контроль?

— У вас останется половина.

— Это не ответ.

— Совместные решения по крупным вопросам.

— То есть контроль.

— Совместный.

— Еще хуже.

Он раздраженно выдохнул.

— Вы хотя бы дочитайте.

Я дочитала.

Управление оставалось за мной.

Текущие договоры вел Степан.

Данила не получал права единолично менять ставки, продавать имущество или назначать другого управляющего.

Крупные работы и новые займы требовали согласия обоих владельцев.

Доход делился пропорционально.

Все прозрачно.

Никакой ловушки на первой странице я не увидела.

На второй тоже.

— Когда деньги?

— Сразу после регистрации.

— Насколько сразу?

— В тот же день.

— Откуда такая спешка?

— У вас десять дней.

— Девять до городского сбора.

— Тем более.

Я закрыла папку.

— Нет.

Данила смотрел на меня несколько секунд.

— Почему?

— Потому что продавать половину дома, чтобы закрыть краткосрочное требование, неразумно.

— Краткосрочное?

— Да.

— Вы знаете, чем закончится вопрос с возвратом?

— Пока нет.

— Тогда откуда уверенность, что он краткосрочный?

— Сам срок выплаты десять дней.

— А если завтра придут остальные пятнадцать?

— Будем решать.

— Вы продаете людям уверенность по дням, а сами живете на «будем решать».

— Я никому ничего не продаю.

— Вы хозяйка доходного дома. Именно это и продаете.

Макар Ильич спокойно сказал:

— Данила Семенович, предложение действительно щедрое. Но решение за собственницей.

— Я знаю.

Он не отвел глаз от меня.

— Поэтому хочу понять решение.

— Я его объяснила.

— Нет. Вы сказали, что продажа половины неразумна. Покажите расчет.

Вот теперь он использовал против меня мой же способ.

Я взяла карандаш.

— Половина дома по оценке при разводе стоила пятьдесят шесть тысяч.

— Оценка при разделе не равна рыночной цене.

— Ваша сумма ниже.

— Потому что дом сейчас обременен долгосрочным договором Недолина, имеет спор по резерву, предстоящие возвраты, работы по крыше и возможный отток жильцов.

— Именно поэтому продавать сейчас особенно плохо.

— Или особенно хорошо, потому что я беру половину этих рисков.

— И половину будущего дохода.

— Разумеется.

— На годы.

— Собственность обычно покупают не на две недели.

— Вот поэтому нет.

Он откинулся на стуле.

— Вы предпочитаете отдать свои деньги?

— Нет.

— Тогда какие варианты?

— Выяснить, кто обязан возвращать предоплату.

— А если вы?

— Тогда буду решать после ответа.

— Ответ может прийти на девятый день.

— Значит, решу на девятый.

— Это уже не управление. Это азарт.

Я положила карандаш.

— Осторожнее.

— С чем?

— С определениями.

— Хорошо. Назовем иначе. Вы сознательно отказываетесь от сделки, которая снимает угрозу дому, потому что не хотите видеть рядом совладельца.

— Неправда.

— Тогда почему?

— Потому что я не продаю постоянный актив ради обязательства, существование которого еще не доказано.

— Вы продаете половину актива по нормальной цене и получаете партнера, который умеет им управлять.

— Вот оно.

— Что?

— Вторая часть.

Он нахмурился.

— Какая?

— Вы все-таки считаете, что мне нужен человек, который умеет лучше.

— Вам сейчас нужен капитал.

— Тогда зачем упомянули управление?

— Потому что это правда.

— Для вас.

— Для любого человека, который смотрит на происходящее со стороны.

— Вы уже один раз смотрели со стороны и хотели взять галерею на пять лет.

— Потому что видел цену, которой вы не знали.

— А теперь хотите половину дома, когда у меня самая слабая переговорная позиция с момента развода.

Данила резко выпрямился.

— Вы считаете, я пользуюсь вашим положением?

— Я считаю, вы умеете покупать тогда, когда продавцу нужны деньги.

— Это моя работа.

— Именно.

— Но цена честная.

— Я не сказала, что нечестная.

— Тогда в чем проблема?

— В том, что вы предлагаете мне решение, выгодное и вам.

— Конечно выгодное! — впервые он повысил голос. — Я купец, Аксинья Павловна. Не благотворительное общество. Если сделка невыгодна мне, я ее не заключу. Но это не делает ее плохой для вас.

В конторе стало очень тихо.

Степан сосредоточенно изучал дверную ручку.

Макар Ильич не вмешивался.

— Я знаю.

— Нет, не знаете. Вы каждую мою помощь сначала проверяете на скрытую цену, потом на попытку вами управлять, потом на возможность однажды предъявить счет.

— Хорошая привычка.

— До тех пор, пока привычка не мешает считать.

— Я считаю.

— Тогда посчитайте стоимость потери дома.

— Я его не теряю.

— Пока.

Это слово задело.

— Суд уже отказал во внешнем управлении.

— А вечером двенадцать жильцов потребовали деньги.

— И?

— И вы не видите связи?

— Вижу.

— Тогда почему ведете себя так, будто у вас полгода?

— Потому что продажа половины дома останется со мной и через десять лет. Эти двенадцать требований — нет.

— Если переживете их.

— Переживу.

— За счет пятидесяти тысяч?

— Возможно.

— Значит, готовы потратить личный капитал, лишь бы не принять мое предложение.

— Если выбор будет между этим и продажей половины дома под давлением — да.

Он встал.

— Это экономически нелепо.

Я тоже поднялась.

— А продавать в момент кризиса экономически гениально?

— Продавать часть актива по справедливой цене, если это сохраняет остальную часть, совершенно нормально.

— Если других вариантов нет.

— У вас их нет.

— Пока не нашли.

— Опять «пока».

— Да.

— Вы знаете, что меня больше всего раздражает?

— Боюсь даже спрашивать.

— Вы не глупая.

— Сильное начало.

— Именно поэтому я не понимаю, почему вы иногда ведете себя так, будто принять сильное решение можно только в одиночку.

Я почувствовала, как раздражение становится уже не деловым.

— А вы не понимаете, что купить половину моего дома и помочь мне — разные вещи.

— Я и не называю это помощью!

— Тогда не сердитесь, когда я отказываюсь от сделки.

— Я сержусь не потому, что вы мне отказали.

— А почему?

— Потому что через десять дней можете продать весь дом хуже и дешевле человеку, который не станет предлагать вам нормальных условий.

Я хотела ответить сразу.

Не ответила.

Потому что в этом он тоже мог оказаться прав.

Данила забрал папку.

— Предложение действует три дня.

— Не надо.

— Что не надо?

— Ставить срок ради давления.

Он резко посмотрел на меня.

— Срок не ради давления. Мне тоже надо понимать, держу ли я деньги свободными.

Вот тут уже неправой была я.

— Хорошо.

— Через три дня предложение исчезнет.

— Поняла.

Он направился к двери.

— Данила Семенович.

Он остановился.

Я хотела сказать что-то примирительное.

Не нашла честной фразы.

— Спасибо, что предложили.

— Не благодарите за то, что считаете попыткой воспользоваться вашим положением.

— Я сказала не так.

— Достаточно близко.

Он вышел.

Степан дождался, когда шаги стихнут.

— Ну...

Я повернулась к нему.

— Даже не начинайте.

— Я ничего.

— У вас «ничего» слышно на весь двор.

Макар Ильич собрал папки.

— Он прав в одном.

— Только в одном?

— Сейчас лучше ограничиться одним.

— В чем?

— Если требования законны и лежат на вас, вариант Рощина финансово безопаснее немедленного расходования значительной части личных средств.

— Вы тоже хотите, чтобы я продала половину дома?

— Я хочу, чтобы вы не отвергали вариант только потому, что он предложен мужчиной, который вам нравится.

Степан медленно повернул голову к окну.

Я посмотрела на поверенного.

— Это сейчас было профессиональное заключение?

— Нет.

— Тогда забудьте.

— С удовольствием.

— И вам, — сказала я Степану.

— А я вообще ничего не слышал.

— Прекрасно.

— Кроме того, что он вам нравится.

— Степан Гаврилович.

— Уже забыл.

Я вернулась к уведомлениям после того, как Макар Ильич уехал.

Не потому, что надеялась найти там новую статью местного закона.

Хотела успокоиться работой.

Не получилось.

Данила был прав в одном неприятном месте.

Я действительно могла оказаться перед продажей.

Не сегодня.

Но если двенадцать превратятся в двадцать семь, если городской сбор уйдет из моих денег, если начнутся крупные работы по крыше, если галерея останется закрытой, дом перестанет быть независимостью.

Станет дорогой задачей, которую я упрямо сохраняю только потому, что однажды выбрала ее вместо Бережков.

Так тоже нельзя.

Я взяла первое уведомление.

«Прошу прекратить договор найма с такого-то числа и возвратить неиспользованную часть внесенной мною предварительной платы...»

Второе.

Почти то же самое.

Третье.

Формулировки составлял один человек.

Я начала читать приложения.

К одному уведомлению жилец приложил копию квитанции.

До этого я на нее не смотрела.

Зачем?

Сумму мы знали по книге.

Дата совпадала.

Факт оплаты никто не отрицал.

Теперь я прочитала всю строку.

Получатель:

«Центральная контора князя Федора Аркадьевича Левшина».

Не Верейский дом.

Не Степан Белов.

Не собственник без указания имени.

Княжеская контора.

Я выпрямилась.

Перечитала.

Потом взяла второе уведомление.

Квитанции не было.

Третье.

Была.

Та же формулировка.

Я позвонила в маленький колокольчик.

Настасья появилась почти сразу.

— Степана Гавриловича найдите.

— Он во дворе.

— Пусть идет сюда.

Степан пришел с выражением человека, который наконец надеялся уйти домой.

— Что опять?

Я протянула квитанцию.

— Кто выдавал?

Он посмотрел.

— Контора князя.

— Я вижу. Где остальные?

— Какие?

— Квитанции по предоплате.

— У жильцов.

— Копии?

— Часть у нас должна быть.

— Где?

Степан нахмурился.

— В мартовской книге приложения.

Мы достали папку.

Квитанции лежали не по всем квартирам, но достаточно.

На каждой стояла печать центральной конторы.

На каждой получателем указывалась она.

— Вы деньги принимали? — спросила я.

— Нет.

— Ни наличные?

— Тех, кто соглашался на годовую скидку, отправляли в княжескую контору. Я только получал уведомление, что квартира оплачена до такого-то месяца.

— Почему?

— Так удобнее было.

— Кому?

— Тогда всем.

— Теперь уже не всем.

Я разложила квитанции в ряд.

Степан понял.

— Хотите сказать, возвращать должен князь?

— Не знаю.

— Но думаете.

— Думаю, что деньги получил он.

— Это мы и раньше знали.

— Мы знали по внутренней книге. А теперь у нас есть документы самих жильцов.

Я взяла циркуляр, приложенный к одной квитанции.

Это было короткое печатное предложение годовой оплаты со скидкой. Я читала медленно: условия, срок, размер уменьшения платы, порядок внесения.

Внизу стоял небольшой абзац.

При прекращении договора до окончания оплаченного периода окончательный расчет производится конторой, принявшей платеж, в соответствии с условиями найма.

Я прочитала еще раз.

— Степан.

— Уже вижу.

— Макару Ильичу посыльного.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Ночь скоро.

— Тогда посыльный успеет до нее.

Макар Ильич приехал сам.

Через час.

Я даже не успела поужинать.

Он вошел, снял пальто и сразу сказал:

— Показывайте, ради чего вы не дали мне спокойно закончить день.

Я протянула циркуляр.

Он прочитал.

Вернулся к началу.

Потом взял квитанции.

— Оригиналы?

— Часть копии дома. Оригиналы у жильцов.

— Завтра нужны оригиналы хотя бы трех.

— Зачем трех?

— Чтобы княжеская контора не сказала, что у нас одна неправильно оформленная квитанция.

— Здесь восемь копий.

— Все равно.

Он сел.

— Это лучше.

— Насколько?

— Значительно.

— Возвращает Федор?

— Не торопитесь.

Я закрыла глаза.

— Вы когда-нибудь отвечаете «да»?

— Когда уверен.

— И когда это происходит?

— Реже, чем хотят клиенты.

Он положил циркуляр рядом с квитанцией.

— Смотрите. Деньги принимала центральная контора. Это документально подтверждено. В предложении прямо сказано, что окончательный расчет при досрочном прекращении ведет контора, принявшая платеж.

— Значит...

— Значит, у нас сильный довод, что требование о возврате неиспользованного остатка должно обращаться к первоначальному получателю.

— Не к дому.

— Возможно.

— Макар Ильич.

— Хорошо. Вероятнее, чем утром.

— Уже лучше.

Степан спросил:

— А новый владелец разве не принимает все обязательства по договору?

Макар Ильич посмотрел на него с одобрением.

— Вот правильный вопрос.

— Я иногда умею.

— Сам договор найма действительно перешел вместе с домом. Госпожа Вересова обязана предоставить квартиру на оплаченный срок, соблюдать ставку и остальные условия. Но обязанность вернуть деньги при добровольном досрочном выходе может зависеть от того, кто их получил и какие условия были согласованы при предоплате.

— А если суд решит иначе?

— Тогда вернемся к сегодняшнему расчету.

Я посмотрела на бумаги.

— Что нужно сделать?

— Первое: собрать оригинальные квитанции у тех, кто подал уведомления. Второе: найти оригинал циркуляра. Третье: проверить, одинаковая ли формулировка была у всех. Четвертое: направить княжеской конторе уведомление о двенадцати требованиях и предложить провести окончательный расчет.

Степан усмехнулся.

— Князь обрадуется.

— Его настроение в задачу не входит.

— А если откажется?

— Тогда у нас будет письменный отказ.

Я уже знала.

— В имущественных спорах очень полезная вещь.

Макар Ильич кивнул.

— Учитесь.

Я взяла циркуляр.

Еще утром двенадцать уведомлений выглядели угрозой, которая может заставить меня продать дом.

Теперь впервые появился другой путь.

Не гарантированный.

Не быстрый.

Но путь.

И нашла его не рыночная цена Данилы.

Не суд.

Не старые записи.

Обычная квитанция, которую я раньше считала неважной, потому что сумма уже была занесена в книгу.

— Завтра поговорю с жильцами.

— Только о квитанциях, — предупредил Макар Ильич.

— Я помню ваш список запретов.

— Рад.

— Он все еще растет?

— С каждым днем.

Утром Мирон Саввич принес оригинал первым.

Потом женщина, спорившая со мной во дворе.

Следом еще двое.

Никто не хотел отдавать документы из рук.

И это меня только порадовало.

Я сама недавно просила не передавать оригиналы без расписки.

Мы сняли копии при них.

Макар Ильич сравнил печати.

Одинаковые.

Формулировки тоже.

— Что это меняет? — спросил Мирон Саввич.

— Мы полагаем, что окончательный расчет должен производить тот, кто принял деньги.

— Княжеская контора?

— Да.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Вы теперь отправите нас туда?

— Мы уже отправляем официальное требование от моего имени как нынешнего владельца.

— А если не заплатят?

— Тогда придется спорить.

Женщина рядом сразу напряглась.

— Сколько?

— Не знаю.

— А наши десять дней?

— Ваш срок требования остается. Мы не просим вас отказаться от него.

— Но денег через десять дней может не быть.

— Может.

Она сжала свою квитанцию.

— Тогда мне какая польза от того, что вы правы?

Вот этот вопрос был важнее юридического.

— Пока никакой.

Макар Ильич посмотрел на меня.

Я продолжила:

— Поэтому если вам нужно уехать независимо от возврата, я не стану мешать освобождению квартиры. Но обещать заплатить из своих средств раньше, чем станет ясно, кто обязан это сделать, не буду.

— Значит, все-таки думаете только о доме.

Я не стала спорить.

— И о нем тоже.

— Нам говорили, что князь вернет деньги, если вы не сможете.

Мы с Макаром Ильичом одновременно подняли головы.

— Кто говорил? — спросил он.

— Посредник.

— Вчера Мирон Саввич сказал, что такого обещания не было.

Она посмотрела на него.

— Тебе не говорил. Мне сказал.

— Что именно?

— Что вопрос с деньгами решаемый и княжеская контора не оставит старых жильцов без расчета.

Макар Ильич сразу записал.

— Дословно?

— Почти.

— Свидетели были?

— Сестра.

— Хорошо.

Я почувствовала, как очередной кусок становится на место.

Федор мог не давать письменных распоряжений.

Не обещать лично.

Но людей явно не только пугали спором.

Им давали понять, что уход безопасен.

— Если княжеская контора считает себя готовой вернуть деньги, — сказала я, — тем лучше.

Женщина нахмурилась.

— А вы не сердитесь?

— На что?

— Что мы уходим.

— Мне это не нравится.

— Это другое.

— Я не могу сердиться на человека за то, что он выбирает безопасный для себя вариант.

Она несколько секунд смотрела на меня.

Потом неожиданно сказала:

— Мы еще не решили окончательно.

— Уведомление уже подали.

— Его можно забрать?

Макар Ильич ответил:

— До момента прекращения договора — можно, если собственник согласен.

Она посмотрела на меня.

— Согласны?

— Если решите остаться — да.

— Я подумаю.

Когда они ушли, Степан, который все время сидел у шкафа, произнес:

— Вот.

— Что на этот раз?

— Уже одиннадцать с половиной.

— Она не забрала уведомление.

— Но подумала.

— Не считайте человека раньше времени.

— Я квартиры считаю.

— Это заметно.

К полудню двое забрали уведомления.

Осталось десять.

Мирон Саввич не забрал.

И мне это даже понравилось.

Он не менял решение от одного разговора.

Ему действительно была нужна уверенность.

Если я хотела, чтобы такие люди оставались, дом должен был ее давать делом.

Не речью во дворе.

Полина Сергеевна приехала после трех.

На этот раз Настасья не спрашивала, принимать ли.

Просто вошла и сказала:

— Полина Сергеевна Ярцева.

Я посмотрела на бумаги.

— Пусть войдет.

Полина выглядела иначе, чем в первый визит.

Не хуже.

Собраннее.

На руке не было кольца, хотя раньше я не обратила внимания, носила ли она его.

Она села без долгих вступлений.

— Я слышала о жильцах.

— В городе теперь слышат все.

— Федор тоже.

— Не сомневаюсь.

— Он был у моего отца вчера вечером.

Я отложила карандаш.

— По поводу помолвки?

— В том числе.

Ее голос был спокойным.

Но в этот раз спокойствие требовало усилия.

— Не обязаны рассказывать.

— Я пришла именно поэтому.

— Тогда слушаю.

Полина провела ладонью по складке на перчатке.

— После нашего разговора отец попросил проверить счета, которые Федор собирался включить в брачное соглашение.

Я ничего не сказала.

— В документах все выглядело нормально. Но вчера он предложил изменить порядок внесения части средств.

— Каких?

— Моего приданого.

Вот этого я не ожидала.

— Из-за Верейской?

— Он не сказал прямо. Назвал это необходимостью временно увеличить оборотный капитал после раздела имущества и возможных требований по старым договорам.

— Каких старых договоров?

— Когда отец спросил, Федор упомянул жильцов вашего дома.

Значит, он уже знал о расторжениях.

Быстро.

— Что именно хотел сделать?

— Часть средств, которые должны были оставаться на отдельном счете до регистрации брака, перевести в распоряжение общей конторы сразу после подписания соглашения.

— До свадьбы?

— Да.

— Отец согласился?

— Нет.

— А вы?

Полина посмотрела прямо.

— Я разорвала помолвку.

Несколько секунд я не знала, что сказать.

В прошлый раз она произнесла «собиралась выйти замуж», и я заметила прошедшее время.

Теперь решение стало окончательным.

— Из-за денег?

— Из-за того, что он опять объяснил мне одно, а в документах оказалось другое.

— Это связано со мной.

— Нет.

Ответ прозвучал сразу.

— Связано с вашими жильцами, с его конторой, с разводом. Но решение мое.

— Я не хотела...

— Знаю.

Полина впервые за весь разговор улыбнулась.

Немного устало.

— Вы все время думаете, что я пришла либо обвинять вас, либо помогать вам.

— А зачем тогда?

— Потому что вы единственный человек, который сейчас проверяет те же цифры, что и я.

Это было неожиданно точное объяснение.

— Федор знает, что вы пришли?

— Нет.

— Отец?

— Да.

— И не возражал?

— Он сказал, что после того, как почти выдал дочь замуж за человека с удивительно гибкой бухгалтерией, уже не вправе запрещать ей разговаривать с бывшей женой этого человека.

Я рассмеялась.

Полина тоже.

Впервые рядом с ней стало легко хотя бы на несколько секунд.

Потом она снова стала серьезной.

— Аксинья Павловна, я не могу доказать, что Федор собирался платить вашим жильцам моими деньгами.

— Я и не прошу.

— Но разговор был сразу после того, как появились требования.

— Понимаю.

— И еще он сказал отцу, что вопрос с предварительной платой Верейского дома «будет урегулирован в ближайшие дни».

Вот это уже было полезно.

— Дословно?

— Да.

— Можно повторить Макару Ильичу?

— Можно.

— Письменно?

Она задумалась.

— Если понадобится.

— Спасибо.

— Не благодарите.

— Вы второй раз приходите ко мне с информацией, которая вам самой неприятна.

— Мне проще, когда неприятная информация хотя бы используется.

Я знала это чувство.

— Что теперь будете делать?

Полина немного удивилась вопросу.

— Жить.

— Это довольно широкая программа.

— Пока достаточно.

Она поднялась.

У двери остановилась.

— Я долго думала, что если свадьба сорвется, окажусь в очень неловком положении.

— А теперь?

— Оказалась.

— И?

Полина пожала плечами.

— Неловкость переживается.

Я улыбнулась.

— Это я могу подтвердить.

Она ушла.

Настасья появилась почти сразу.

— Не слушала, — сказала она.

— Я ничего не спрашивала.

— Но могла.

— И что?

Камеристка посмотрела на дверь.

— Она кольцо сняла.

Значит, носила.

— Разорвала помолвку.

Настасья вздохнула.

— В доме князя сегодня будет весело.

— Степан говорил то же самое после ее первого визита.

— Умный человек.

— Не говорите ему.

— Почему?

— Станет невыносим.

Ответ княжеской конторы пришел утром следующего дня.

Макар Ильич принес его сам.

Я уже научилась определять качество новости по тому, как он держит папку.

Сегодня она лежала под мышкой.

Не прижата к груди.

Не раскрыта.

Средняя степень неприятности.

— Отказали? — спросила я.

— Не совсем.

— Это хуже?

— Читайте.

Княжеская контора подтверждала получение предварительных платежей.

Уже хорошо.

Подтверждала выдачу квитанций.

Еще лучше.

Но отказывалась признавать обязанность вернуть неиспользованные суммы.

Основание:

все средства принимались в рамках управления Верейским домом и от имени лица, имевшего право на соответствующий доход.

После передачи дома обязательства по договорам перешли новому собственнику.

— Они сами себе противоречат, — сказала я.

— Где?

— Раньше Федор утверждал, что деньги были частью общего оборота прежнего собственника. Теперь оказывается, контора принимала их от имени какого-то лица, имеющего право на доход.

— Не обязательно противоречат.

— Очень похоже.

Макар Ильич разложил квитанции.

— Хорошая часть ответа в том, что факт получения денег они больше не оспаривают.

— Плохая?

— Они считают себя расчетным посредником, а не стороной, обязанной вернуть средства.

— Циркуляр?

— Вот на нем и будем строить возражение.

— Когда?

— Я уже направил.

— Без меня?

— Вы наняли меня не для того, чтобы лично согласовывать каждую запятую.

— Но показать могли.

— Могу сейчас.

Он протянул копию.

Я прочитала.

Коротко.

Жестко.

Макар Ильич требовал объяснить, как контора может отказываться от окончательного расчета, если сама предлагала жильцам условие, по которому именно она этот расчет производит.

— Хорошо.

— Я тоже так думаю.

— И если ответят, что формулировка ничего не значит?

— Тогда будем решать в суде.

— Опять суд.

— Вы выбрали доходный дом. Там люди, деньги и договоры. Иногда они приводят в суд.

Степан вошел с двумя новыми бумагами.

— Еще принесли.

Я напряглась.

— Расторжения?

— Нет. Два отозвали.

Я посмотрела на него.

— Уже четыре?

— Четыре.

— Почему?

— Один решил, что другая квартира дальше от работы. Второму жена сказала, что не хочет переезжать.

— А вы откуда знаете про жену?

— Она мне сама сказала.

— Конечно.

Он положил бумаги на стол.

— Осталось восемь.

Макар Ильич заметил:

— Не расслабляйтесь. Эти восемь все еще требуют деньги.

— Не расслабляюсь.

В дверь постучали.

Степан открыл.

На пороге стоял посыльный.

— Аксинья Павловна Вересова?

— Да.

— От князя Левшина. Лично.

Он держал не конверт.

Большую папку.

— Под расписку.

Макар Ильич сразу поднялся.

Я расписалась.

Посыльный ушел.

— Не открывайте, — сказал поверенный.

— Почему?

— Сначала посмотрю внешний лист.

Я передала ему папку.

Он проверил печать.

Шнур.

Регистрационную отметку.

— Теперь можно.

— Спасибо.

— Не за что.

Внутри лежала копия документа и короткое письмо.

Не ответ конторы.

Личное обращение Федора.

«Считаю необходимым представить документ, имеющий прямое отношение к вопросу о получении предварительной платы по Верейскому дому. Ввиду поступивших требований жильцов предлагаю обсудить его сегодня в присутствии представителей сторон».

Ни угроз.

Ни объяснений.

Только приглашение.

— Не нравится мне это, — сказал Степан.

— Мне тоже.

Макар Ильич уже читал документ.

И впервые с момента нашего знакомства я увидела, как он возвращается к первой строке не для проверки.

Потому что содержание ему не понравилось.

— Что там?

Он не ответил.

Я забрала копию.

Документ был датирован днем за несколько недель до моего появления.

То есть его подписывала прежняя Аксинья.

Текст касался расчетов между супругами в период подготовки имущественного раздела.

Я читала медленно.

«В целях упрощения денежных расчетов поручаю центральной конторе князя Федора Аркадьевича Левшина принимать и оформлять платежи, относящиеся к имуществу и доходам, подлежащим учету при окончательном разделе между супругами...»

Дальше шла формулировка хуже.

«Суммы, принятые указанной конторой в пределах настоящего поручения, признаю полученными через уполномоченного представителя и не требующими отдельной передачи наличными при последующем окончательном расчете, если они будут учтены в общей стоимости выделяемого имущества».

Я подняла голову.

— Что это?

Макар Ильич был мрачен.

— Поручение.

— Я умею читать.

— Тогда пока именно то, что написано.

— Оно вообще относится к Верейскому дому?

— Это будем выяснять.

Я снова посмотрела на документ.

Подпись внизу.

Аксинья Павловна Левшина.

Прежняя Аксинья.

Я знала этот почерк.

Видела его в тетради.

В старых распоряжениях.

В документах, которые Федор приносил на суд.

Подпись выглядела настоящей.

— Она же тогда собиралась получить Бережки.

— По предварительному соглашению — да.

— Бережки не приносили дохода.

— Да.

— Тогда зачем подписывать такое?

Макар Ильич забрал документ.

— Возможно, это стандартное поручение по расчетам между супругами.

— Стандартное поручение, которое теперь превращает семнадцать тысяч восемьсот в мои полученные деньги?

— Не торопитесь.

— Вы опять.

— Потому что это еще не решение суда.

Степан подошел ближе.

— Если она поручила конторе получать деньги от своего имени...

— Она не была владелицей Верейской, — сказал Макар Ильич.

— Но тут написано про имущество, которое потом выделят.

— Именно поэтому документ опасный. И именно поэтому он не дает автоматического ответа.

Я села.

В голове сразу сложилась новая схема.

Федор собрал предоплату.

Контора оформила ее как резерв дома.

Деньги ушли в общий оборот.

Потом дом по моему требованию попал в раздел вместо Бережков.

А теперь существовало старое поручение, по которому контора могла заявить: мы принимали деньги в рамках расчетов супругов, а Аксинья заранее признала такие суммы полученными через представителя.

— Сегодня поедем? — спросила я.

Макар Ильич посмотрел на письмо.

— Поедем.

— Зачем? Он может передать все через поверенного.

— Потому что я хочу увидеть оригинал.

— И услышать, какую именно версию он построил.

— Это тоже.

В контору Федора мы приехали после четырех.

Я не была здесь с развода.

Все выглядело почти так же, как в тот день.

Только теперь я знала, что за дверями хранятся книги, способные стоить мне половины состояния.

Федор ждал в кабинете не один.

Рядом сидел его поверенный с прошлого заседания.

На столе лежал оригинал поручения.

— Аксинья.

— Федор.

Он кивнул Макару Ильичу.

Поверенные поздоровались.

Я села.

— Оригинал.

Федор подвинул документ.

Макар Ильич начал проверять печать, подпись, дату и регистрационную отметку.

Я смотрела на подпись и не находила ни одного удобного признака подделки: ни кривой линии, ни ошибки в фамилии.

Прежняя Аксинья действительно это подписала.

— Откуда документ? — спросил Макар Ильич.

— Из личного дела по разделу.

— Почему его не было среди переданных бумаг?

Поверенный Федора ответил:

— Потому что он относится к расчетам супругов, а не к хозяйственной документации Верейского дома.

— Но теперь вы используете его в споре по платежам Верейского дома.

— Потому что госпожа Вересова сама поставила вопрос о том, кому были уплачены средства.

Я посмотрела на Федора.

— Ты знал об этом документе, когда говорил Полине, что передал резерв мне?

— Разумеется.

— И поэтому считал, что не лжешь?

— Я не лгал.

— Деньги остались на счете твоей конторы.

— Как твоего уполномоченного расчетного представителя.

— Я не была владелицей дома, когда жильцы платили.

— Ты участвовала в имущественном разделе.

— В котором собиралась получить Бережки.

— До окончательного подписания состав имущества мог измениться.

— И изменился по моему требованию в последний день.

— Это ничего не меняет.

Макар Ильич вмешался:

— Меняет. Поручение должно толковаться в пределах воли доверителя на момент выдачи.

Поверенный Федора ответил:

— В документе нет перечня конкретного имущества.

— Именно поэтому его применение к платежам Верейского дома спорно.

— Но госпожа Вересова признала полученными через контору суммы, учитываемые при окончательном разделе.

Я повернулась к Федору.

— Где они учтены?

— Что?

— Семнадцать тысяч восемьсот. Покажи строку в окончательном соглашении, где они учтены в стоимости выделяемого мне имущества.

Он молчал недолго.

— Стоимость Верейского дома определялась с учетом действующих договоров.

— Это не то.

— Это прямое следствие.

— Нет. В оценке дома сто двенадцать тысяч. Отдельно пятьдесят тысяч выплаты. Ни слова, что еще семнадцать восемьсот считаются полученными мной через твою контору.

— Потому что это внутренний расчет.

— Очень удобный.

Федор посмотрел на меня.

Я сама заметила, что снова употребила это слово.

На этот раз он ничего не сказал.

Макар Ильич листал приложение к поручению.

— Здесь есть реестр сумм?

— Нет, — ответил поверенный.

— Отметки о зачете?

— В книгах конторы.

— Тех самых, которые вы отказались нам предоставить полностью.

Поверенный замолчал.

Теперь Макар Ильич выглядел немного довольнее.

Совсем немного.

— Значит, — сказал он, — чтобы использовать это поручение как доказательство получения госпожой Вересовой конкретной суммы, вам придется показать, где именно эта сумма учтена как полученная ею при разделе.

Федор спокойно ответил:

— Покажем.

Я посмотрела на него.

— У тебя есть такая запись?

— Есть расчеты.

— Где?

— Представим надлежащим образом.

Вот и все.

Он подготовился.

Не принес документ в надежде напугать.

Принес первую часть.

— А жильцы? — спросила я. — Ты предложил им другой дом?

— Нет.

— Посредник, который работал на твою контору, предложил квартиры девяти людям из двенадцати.

— Когда-то на мою контору работало несколько десятков человек.

— Он знал, кто внес предоплату.

— Это можно узнать у самих жильцов.

— Он бесплатно составлял им уведомления.

— Благотворительный человек.

— Федор.

— Что ты хочешь услышать?

— Правду.

— Ты не поверишь ответу, который тебе не понравится.

Я откинулась на спинку кресла.

— Попробуй.

Он выдержал паузу.

— Я не поручал никому выселять твоих жильцов.

Не «не говорил с посредником».

Не «не передавал список».

Не «не предлагал квартиры».

Только очень узкая формулировка.

Я уже научилась замечать такие ответы.

— Хорошо.

— И?

— Ничего.

— Ты мне не веришь.

— Я услышала, что именно ты отрицал.

Федор усмехнулся без удовольствия.

— Макар Ильич действительно плохо на тебя влияет.

— Степан говорит то же самое.

Поверенный Федора перелистнул документ.

— Вернемся к требованиям.

Я тоже вернулась.

Потому что сейчас значение имело не то, кто нашел жильцам другой дом.

А кто будет платить.

— Ваша позиция? — спросил Макар Ильич.

Поверенный ответил:

— Центральная контора принимала средства как уполномоченный расчетный представитель госпожи Левшиной в рамках имущественного раздела. После передачи Верейского дома именно госпожа Вересова стала стороной соответствующих договоров и лицом, обязанным осуществлять возврат при их досрочном прекращении.

— Несмотря на то что деньги остались у вас?

— Они считаются полученными доверителем.

— Где доказательство зачета в окончательном разделе?

— Будет представлено.

Я посмотрела на Федора.

— То есть твоя позиция теперь в том, что семнадцать тысяч восемьсот получила я?

— Да.

— Хотя ни одной копейки мне не передали.

— Передача через представителя является передачей доверителю.

— Представитель был твой.

— По этому документу — твой тоже.

Он указал на подпись прежней Аксиньи.

Я перевела взгляд на строчку.

Настоящая подпись.

Настоящая дата.

Настоящее поручение, о котором я не знала и которого нынешняя я никогда бы не подписала в таком виде.

Макар Ильич закрыл папку.

— Мы оспорим применение документа к платежам Верейского дома.

— Ваше право, — сказал Федор.

— И потребуем полный расчет по поручению.

— Получите в установленном порядке.

Я поднялась.

Разговор был закончен.

Мы уже дошли до двери, когда Федор сказал:

— Аксинья.

Я обернулась.

Он стоял возле стола, положив ладонь на оригинал поручения.

— Ты ищешь деньги не там.

— Где же?

— Ты продолжаешь считать, что они остались у меня.

— Они остались в твоей конторе.

— Но юридически получила их она.

Он впервые говорил о прежней Аксинье так, словно между нами существовало различие, которого не мог знать.

Я замерла на секунду.

Федор продолжил, уже глядя на Макара Ильича:

— Деньги получила она. Через моего управляющего.

Макар Ильич ничего не ответил.

И это было хуже спора.

Потому что пока мы искали способ доказать, что я не должна возвращать чужие деньги, Федор нашел бумагу, по которой эти деньги могли оказаться не чужими.

На счете его конторы.

В его распоряжении.

Но полученными мной еще до того, как я впервые переступила порог Верейского дома.