Глава 4. Князь против хозяйки

— Нет, — сказала я, когда Степан потянулся закрыть книгу. — Ее пока не убирайте.

— На ночь хотите оставить?

— На ночь хочу оставить ее в сейфе. Вместе с мартовской книгой дома, копией записи Полины Сергеевны и договором Недолина.

Степан задержал руку.

— Думаете, кто-нибудь полезет?

— Не знаю. И предпочитаю не проверять.

До сегодняшнего вечера внутренняя книга княжеской конторы лежала в старом шкафу среди документов, которыми две недели никто не интересовался. Теперь в ней нашлась запись, способная превратить неприятный имущественный спор в совсем другой разговор.

Семнадцать тысяч восемьсот рублей были собраны как резерв Верейского дома.

Потом выведены в центральную кассу.

После развода Федор письменно сообщил семье Полины, что передал эти деньги мне.

Одновременно его контора оставила у себя средства, а мне достались расходы дома и обязательства перед людьми, уже оплатившими почти год проживания.

Я не собиралась обвинять бывшего мужа в чем-либо, пока не поговорю с человеком, который разбирается в местном праве лучше меня.

Но и оставлять единственный найденный экземпляр книги в шкафу над лавками было бы глупо.

Степан принес из соседней комнаты небольшой металлический ящик.

— Сейф мой, но ключей два.

— У кого второй?

— Был у счетовода княжеской конторы.

Я посмотрела на него.

Он понял раньше, чем я успела спросить.

— Замок поменяем утром.

— Нет. Сейчас.

— В такое время мастера искать?

— У нас есть замки, которые вы собирались менять в галерее.

— Те старые.

— Один исправный найдется?

— Найдется.

Через четверть часа Степан уже возился с дверцей сейфа, а я сидела за столом и составляла список того, что мне потребуется утром.

Собственный поверенный.

Полная копия соглашения о разводе.

Документы о передаче дома.

Все бумаги, касающиеся резерва.

Внутренняя книга конторы.

Распоряжения о переводах.

Договор Недолина.

Список других соглашений, оформленных через княжескую контору.

И человек, который сможет объяснить мне простую вещь: имел ли Федор право взять деньги, обозначенные его же конторой как резерв дома, а потом передать сам дом другому владельцу без этих денег.

— Готово.

Степан закрыл сейф новым ключом и дважды проверил дверцу.

— Второй ключ?

— Не будет второго.

— Вообще?

— Пока нет.

Он положил единственный ключ передо мной.

Я взяла его.

— Завтра сделаем копию для вас.

— А сегодня?

— Сегодня я унесу этот.

— Значит, если ночью понадобится книга...

— Что с ней может понадобиться ночью?

Степан задумался.

— При нашей жизни теперь уже ничего не скажу.

Я убрала ключ в сумку.

Он не уходил.

— Что еще?

— Вы же собирались узнать, куда деньги делись.

— Собираюсь.

— У князя спросите?

— Нет.

— Почему?

— Потому что он уже один раз ответил семье Полины.

Степан нахмурился.

— Не вам.

— Именно. Мне сейчас интересно не то, что Федор скажет, когда поймет, какие документы я нашла. Мне интересно, что говорят документы, которые составлялись до того, как он понял, что их кто-то сравнит.

Степан посмотрел на закрытый сейф.

— Вы все-таки считаете, что он специально оставил вас без денег дома?

— Я считаю, что резерв вывели по его распоряжению.

— Это почти одно и то же.

— Нет.

— А по-моему...

— Почти одно и то же становится одним и тем же в разговорах жильцов, газетах и судах. Мне нужна точность.

Он скривился.

— С Елисеем Громовым поработали два дня и уже разговариваете как он.

— Это комплимент?

— Пока не решил.

Я поднялась.

За окнами давно стемнело. Во дворе горели кристаллические фонари, от лавок на первом этаже остались только темные витрины. Обычно в этот час дом постепенно успокаивался, но сегодня я еще слышала шаги в подъезде и приглушенные голоса.

После истории с галереей люди стали внимательнее ко всему, что происходило в конторе.

И имели на это право.

Я сама привела в их дом неопределенность.

— Идите отдыхать, — сказала я Степану.

— А вы?

— Тоже.

Он недоверчиво покосился на стопку моих записей.

— Правда?

— Нет.

— Так и думал.

Я дождалась, когда он уйдет, и вернулась в свою квартиру.

Настасья сидела в гостиной возле стола и разбирала одежду, которую еще не успела привести в порядок после переезда.

— Вы поздно.

— Знаю.

— Есть будете?

— Да.

Она посмотрела на меня с таким удивлением, будто ожидала очередного отказа.

— Вот и хорошо.

Я сняла жакет.

— Настасья, вы помните поверенного по имени Макар Трубин?

Она перестала складывать ткань.

— Макар Ильич?

— Значит, помните.

— Конечно. Он дела вашего отца вел.

Вот это было лучше, чем случайная фамилия в старых бумагах.

— Где его найти?

— Раньше контора была возле Никольской площади.

— Давно вы его видели?

— Года два назад. Он приезжал к вам.

— Зачем?

Настасья ответила не сразу.

— Вы с ним о деньгах говорили.

Очень конкретно.

— Каких?

— Не знаю. После смерти вашей матушки какие-то бумаги оставались.

— Мы с ним нормально общались?

— Он вам нравился.

— Как поверенный?

Она посмотрела на меня почти строго.

— Макар Ильич старше вас лет на пятнадцать и женат тридцать лет.

— Я спрашивала не об этом.

— А прозвучало так.

— Значит, я заражаюсь от Степана.

Настасья улыбнулась.

— Вы ему доверяли.

Это было главное.

— Завтра с утра поедем к нему.

— Хорошо.

Она вышла распорядиться об ужине, а я подошла к письменному столу.

Среди личных бумаг прежней Аксиньи действительно лежала визитная карточка.

Макар Ильич Трубин.

Поверенный по гражданским и имущественным делам.

Адрес совпадал с тем, который назвала Настасья.

Рядом обнаружилось короткое письмо двухлетней давности. Ничего особенного: Трубин сообщал о завершении какого-то наследственного вопроса и предлагал заехать за копиями документов.

Я положила карточку отдельно.

Потом заметила под ней тонкую тетрадь.

Обычную.

Без названия.

Я уже видела ее в первые дни, но тогда у меня не было времени разбирать каждую бумагу прежней Аксиньи.

Теперь открыла.

На первых страницах шли записи о расходах на одежду, подарки, поездки, каких-то людях, которых я не знала.

Почерк был аккуратным, но не бухгалтерским. В некоторых местах Аксинья перечеркивала строки, вписывала что-то сбоку, оставляла себе короткие напоминания.

На середине тетради появилась знакомая фамилия.

«Варвара Егор. Верейская».

Я села.

Под фамилией было написано:

«Ф. хочет поднять сразу на четверть. Не соглашаться. Одиннадцать лет без задержек. Сама оплатила две замены окон. Если уйдет, квартира потребует работ на сумму не меньше годовой разницы».

Я перечитала два раза.

Не потому, что запись была сложной.

Потому что совсем не совпадала с образом женщины, которую Федор описывал как человека, неспособного управлять недвижимостью.

Прежняя Аксинья считала.

Пусть приблизительно.

Пусть на полях личной тетради.

Но она понимала, что хороший старый жилец иногда выгоднее нового по более высокой цене.

Дальше была еще одна запись.

Номер квартиры.

Фамилия женщины, которую я встречала в первый день на втором этаже.

«До конца наследственного дела плату не менять. Если выселить сейчас, останется пустая квартира минимум на два месяца. Ф. злится. Степан согласен со мной».

Я вспомнила его рассказ.

Прежняя Аксинья кричала на мужа прямо в конторе.

Оказывается, не только из жалости.

В ее решении была и вполне практическая сторона.

Следующая запись относилась к одной из лавок.

«Савельев просит не поднимать до осени. Внесет вперед три месяца и сам исправит дверь со двора».

Я остановилась.

Степан говорил, что Савельев платит заранее.

Значит, привычка могла появиться не вчера.

Я перелистала еще несколько страниц.

Чем дальше читала, тем страннее становилось ощущение.

Прежняя Аксинья не была тайным великим управляющим.

Это стало понятно быстро.

Она не составляла системных отчетов.

Не просчитывала доходность всего дома.

Не вела нормальных таблиц.

Иногда принимала решения по настроению. Один раз простила жильцу месяц платы просто потому, что его семье было трудно. В другом месте написала, что не согласилась повысить ставку, потому что «не желает видеть эту неприятную даму каждый вторник с жалобами».

Не идеальный коммерческий подход.

Но и не беспомощная женщина, которой нельзя было доверить ключ от кладовой.

Она знала людей.

Помнила их обстоятельства.

Иногда защищала их от Федора.

Иногда спорила со Степаном.

И, судя по записям, очень редко выигрывала.

Я провела пальцем по строчке, где стояло только:

«Верейская. Опять сказал, что это не мое дело».

Без даты.

Без пояснения.

Слова задели неприятнее, чем должны были.

Потому что я слышала почти то же самое в день развода.

Только тогда Федор говорил со мной.

А прежде говорил с ней.

Я закрыла тетрадь.

Не хотелось превращать чужую жизнь в удобный набор доказательств против бывшего мужа.

Но завтра мне, возможно, придется сделать именно это.

Макар Ильич Трубин оказался невысоким мужчиной лет пятидесяти с небольшим, с густыми седыми бровями и привычкой сначала дослушивать человека до конца, а потом задавать один вопрос, который делал половину предыдущего рассказа ненужной.

Он узнал меня сразу.

Встал из-за стола.

— Аксинья Павловна.

— Макар Ильич.

— Не ожидал увидеть вас так скоро.

Я остановилась.

— После чего?

— После развода.

Значит, знал.

— Новости распространяются быстро.

— Это не новость. Я видел регистрационную запись.

— Тогда знаете, что я теперь Вересова.

— Знаю.

Он предложил мне сесть и посмотрел на Настасью, которая вошла следом.

— Рад видеть.

— И я вас, Макар Ильич.

— Как поживаете?

— До этой недели спокойнее.

Он перевел взгляд на меня.

— Похоже, разговор будет длинным.

— Возможно.

— Тогда начинайте с того, что хотите получить в результате. Это экономит время.

Мне понравилось.

— Я хочу понять, принадлежали ли деньги резерва Верейского дома дому или Федору лично. Потом хочу выяснить, имел ли он право забрать их перед передачей собственности. И еще хочу проверить, все ли обязательства по дому мне передали при разводе.

Макар Ильич немного помолчал.

— Вы уверены, что хотите начать именно с этого?

— А с чего следует?

— С вопроса, зачем вам это.

— Потому что речь идет о семнадцати тысячах восьмистах рублях.

— Деньги часто объясняют причину. Но не цель.

Я положила на его стол папку.

— Дом теперь мой. За квартиры заплачено вперед. Резерв остался у бывшего владельца. Через две недели выяснилось, что существует договор на галерею, которого нет в документах дома. Я хочу знать, чем владею и за что отвечаю.

Он открыл папку.

— Теперь понятнее.

Макар Ильич читал молча.

Сначала соглашение о разделе имущества.

Потом копии домовых книг.

Потом внутренний реестр княжеской конторы.

Затем переписанную строку из записи Федора для отца Полины.

На ней задержался.

— Оригинал видели?

— Да.

— Кто еще?

— Полина Сергеевна Ярцева и Степан Белов.

— Оригинал у нее?

— Да.

— Она отдаст его, если потребуется?

— Не знаю.

— Не рассчитывайте пока.

Он вернулся к реестру.

— Это оригинал?

— Да.

— Как оказался у вас?

Я объяснила.

Макар Ильич еще раз проверил обложку, несколько страниц до мартовских записей и несколько после.

— Хорошая находка.

— Значит, деньги мои?

— Я этого не сказал.

— А я надеялась, что вы окажетесь проще.

— За простыми ответами ходят к людям, которые потом не отвечают за последствия.

Он снял очки.

— Само название «капитальный резерв дома» имеет значение. Особенно если так средства учитывались постоянно, а не один раз. Но надо смотреть, как у княжеской конторы были устроены внутренние счета и что сказано в договорах с жильцами.

— Там указано, что деньги вносятся князю как собственнику.

— Тогда Федор получил их законно.

— А потратил?

— Это другой вопрос. Если он принимал плату как обычный доход собственника, одно. Если отдельно обязался держать ее для будущих расходов дома, другое. Пока я вижу внутренний учет, но не вижу обязательства перед третьими лицами.

— А запись Полине?

— Очень неприятная для него.

— Только неприятная?

— Для суда важнее, что он сделал, чем что рассказал будущему тестю.

Я откинулась на спинку кресла.

— Значит, ничего.

— Я этого тоже не сказал.

— Вы любите такие ответы?

— Они помогают клиентам не праздновать победу раньше времени.

Он положил пальцы на договор Недолина.

— Вот это меня беспокоит больше.

— Почему?

— Потому что собственник передал вам дом вместе с существующими обязательствами. Если часть документов об этих обязательствах не была передана, возникает вопрос, насколько полно исполнили соглашение о разделе.

— Я требовала показать договоры еще до подписи.

— И вам сказали, что они находятся в доме?

— Да.

— Кто?

— Федор. Осип Карпович присутствовал.

Макар Ильич записал.

— Мельников подтвердит?

— Не знаю.

— Узнаем.

Он еще некоторое время читал.

— Сколько времени до городского сбора?

— Четырнадцать дней.

— Денег дома?

Я назвала сумму, которую мы успели собрать из новых поступлений.

— Личных средств у вас достаточно.

— Достаточно.

— Но использовать их не хотите.

— На обычные расходы дома — нет.

— Правильно.

Я ожидала спора.

— Просто правильно?

— Если объект не способен покрывать текущие расходы, это надо выяснить сейчас, а не после того, как вы истратите половину капитала.

Вот за что прежняя Аксинья, видимо, доверяла этому человеку.

— Что делаем?

— Сегодня направим княжеской конторе официальное требование передать полный реестр договоров по Верейской и предоставить отчет о движении средств, обозначенных как резерв дома.

— Они откажут.

— Возможно.

— И что тогда?

— Будет официальный отказ.

— Это полезно?

— В имущественных спорах очень.

Он взял чистый лист.

— Кроме того, потребуем разъяснить, на каком основании резерв указан как переданный вам в сведениях, составленных уже после развода.

— Откуда мы знаем об этих сведениях?

— От вас.

— Полину втягивать не хочу.

— Тогда пока этот пункт уберем. Без документа он слабее остальных.

Я кивнула.

— Еще договор Недолина.

— Его вы отдельно проверяете?

— Городской реестр должен ответить сегодня или завтра.

— Принесете ответ.

Макар Ильич написал несколько строк.

— И последнее. Вы сказали, что начали сдавать свободные помещения.

— Начала.

— Все договоры принесли?

— Нет.

Он поднял глаза.

— Почему?

— Я пришла по поводу Федора.

— А я теперь ваш поверенный по Верейскому дому. Значит, хочу видеть все, что подписываете вы.

— Сколько это будет стоить?

— Вот теперь узнаю дочь вашего отца.

— Он тоже спрашивал цену раньше, чем соглашался?

— Всегда.

Мы договорились.

Цена была немаленькой.

Но значительно дешевле ошибки в договоре.

Я уже собиралась уходить, когда Макар Ильич сказал:

— Аксинья Павловна.

— Да?

— Почему вы взяли этот дом?

Вопрос я слышала не первый раз.

От Федора.

От Степана.

Даже от себя.

— Потому что он приносит деньги.

— Сейчас не приносит.

— Это временно.

— Бережки были бы проще.

— Именно.

Он внимательно на меня посмотрел.

— Вы очень изменились.

Настасья у двери едва заметно напряглась.

Я ответила спокойно:

— Развод оказался полезнее, чем я ожидала.

— Возможно.

Он не стал спрашивать дальше.

За это я была ему благодарна.

Мы вышли из конторы около полудня.

На крыльце меня догнал младший служащий.

— Аксинья Павловна Вересова?

— Да.

— Вам доставили во время разговора.

Он протянул плотный конверт.

На этот раз на печати стояло название городского имущественного отделения.

Я вскрыла его прямо на улице.

Прочитала первые строки.

Потом вернулась к началу.

Настасья спросила:

— Что случилось?

Я не ответила.

Вернулась в контору Макара Ильича.

Он только успел сесть за стол.

— Быстро вы.

Я положила перед ним бумагу.

Он прочитал.

Сначала один лист.

Потом второй.

На третьем его брови поднялись.

— Когда он успел?

— Что именно?

Макар Ильич повернул документ ко мне.

— Князь Левшин просит назначить временное внешнее управление Верейским домом до разрешения имущественных разногласий между вами.

Я взяла лист.

— На каком основании?

— На основании того, что новая владелица, не имеющая опыта самостоятельного управления крупной доходной недвижимостью, своими действиями создает угрозу интересам жильцов и стоимости имущества.

Я перечитала формулировку.

— Очень заботливо.

— Здесь дальше.

Дальше было интереснее.

Федор перечислял мои действия.

Я отказалась от гарантированного предложения Данилы Рощина взять галерею в долгосрочную аренду.

Потратила средства на подготовку помещений.

Заключила семь соглашений, которые пришлось приостановить из-за старого договора.

Самовольно изменила назначение части хозяйственных помещений.

Заняла для собственного проживания квартиру, которую можно было сдавать.

Начала пересматривать старые соглашения с жильцами, вызвав беспокойство среди них.

И, наконец, имела историю вмешательства в управление домом еще до развода, когда подписывала экономически невыгодные уступки арендаторам.

К заявлению прилагались копии.

Я узнала подпись прежней Аксиньи.

— Он быстро собрался, — сказала я.

Макар Ильич смотрел документы.

— Не сегодня собрал.

— Почему?

— Здесь копии соглашений из центральной конторы. Не думаю, что их готовили за утро.

Я посмотрела на дату заявления.

Вчерашняя.

Еще до того, как мы нашли внутреннюю книгу.

Значит, Федор действовал не из-за резерва.

Или не только из-за него.

Возможно, Полина уже успела задать вопросы.

Возможно, ему сообщили о проверке договоров.

Возможно, он решил опередить меня.

— Что будет, если назначат управляющего?

— Вы останетесь собственницей.

— Я спрашиваю не это.

— Все крупные решения по дому будут требовать согласия назначенного управителя. Новые договоры, существенные расходы, изменение ставок, работы, использование свободных помещений.

— То есть дом будет мой, а распоряжаться им станет кто-то другой.

— Временно.

— Насколько?

— Пока суд не решит спор или пока основание для управления не отпадет.

— Месяц?

— Может быть.

— Полгода?

— Может быть.

— Год?

Он не ответил.

Мне хватило.

— Когда заседание?

— Через три дня.

Я посмотрела на него.

— Так быстро?

— Он просит обеспечительную меру. Такие вопросы рассматривают быстро.

— Можно оспорить?

— Для этого нас и вызывают.

Я снова посмотрела на бумаги Федора.

Он не стал требовать вернуть дом.

Не стал оспаривать сам развод.

Не потребовал отменить передачу собственности.

Он сделал умнее.

Попросил оставить мне право называться хозяйкой, лишив меня возможности хозяйничать.

— Что ему нужно доказать?

— Что без временного управления имуществу или интересам третьих лиц грозит существенный вред.

— А мне?

— Что вы действуете разумно и способны управлять домом самостоятельно.

Я рассмеялась.

Макар Ильич поднял брови.

— Что смешного?

— Федор говорил, что через месяц я пойму стоимость своего решения. Похоже, ждать ему надоело.

Княжеская контора ответила на требование Макара Ильича в тот же день.

Отказом.

Формально вежливым.

Очень длинным.

И совершенно бесполезным.

Они считали все документы, необходимые новому собственнику, переданными полностью. Внутренние книги княжеской конторы называли коммерческой информацией, не относящейся к моему имуществу. Сведения о движении денежных средств до даты развода также объявлялись делом прежнего владельца.

Что касается резерва, формулировка была особенно аккуратной:

«Указанные суммы являлись частью общего денежного оборота собственника и не составляли отдельного имущества доходного дома».

Макар Ильич прочитал ответ дважды.

— Ожидаемо.

— Но в их собственной книге написано иначе.

— Поэтому книгу бережем.

— А в суде она пригодится?

— В споре об управлении домом — да.

— Почему?

— Потому что Федор утверждает, что финансовые трудности объекта возникли из-за ваших действий. Мы покажем, в каком состоянии вам фактически передали хозяйство.

— И тогда суд заставит его вернуть деньги?

— Нет.

— Вы умеете испортить приятный момент.

— Зато потом мои клиенты реже разочаровываются.

Я вернулась на Верейскую ближе к вечеру.

Степан уже знал о суде.

Не от меня.

— Кто рассказал?

— Посыльный видел Савельева возле ворот.

— Посыльный рассказал Савельеву содержание судебного документа?

— Савельев умеет задавать вопросы.

— А посыльный не умеет молчать.

— Тоже верно.

Я прошла в контору.

— Что говорят в доме?

— Пока ничего хорошего.

— Конкретнее.

— Что князь хочет вернуть дом.

— Не хочет.

— Люди не разбирают формулировки.

— Придется объяснить.

— Опять во дворе?

— Нет. Пока нечего объяснять. Суд через три дня.

Степан положил передо мной ответ из городского реестра по Недолину.

Я открыла.

Договор был зарегистрирован.

Полностью.

С указанием права на всю галерею.

И дополнительное соглашение о продлении тоже.

— Значит, галерея потеряна, — сказал Степан.

— Не потеряна. Она принадлежит дому.

— Пользоваться нельзя.

— Пока действует договор Недолина.

— Еще почти четыре года.

— Знаю.

Это был неприятный удар.

Я надеялась хотя бы на ошибку в регистрации.

Не повезло.

Семь новых договоров придется прекращать.

Деньги возвращать.

Людей переселять, если удастся найти им другие помещения.

И все это Федор принесет в суд как доказательство моей некомпетентности.

— Зовите Марфу и остальных.

Степан тяжело сел.

— Сейчас?

— Чем дольше тянуть, тем хуже.

В этот раз разговор прошел спокойнее.

Не потому, что люди обрадовались.

Марфа была зла.

Переписчик потребовал вернуть деньги немедленно.

Мастер хотел знать, кто оплатит перенос его стола обратно.

Учительница сказала, что уже назначила занятия и теперь ей придется объясняться с родителями учеников.

Каждый имел право быть недовольным.

Я вернула все платежи.

Не из общей кассы дома, а из отдельно сохраненных средств, как и обещала.

Перенос вещей оплатила сама.

Троим предложила другие варианты.

Переплетчик остался в своей секции подвала, его спор вообще не касался.

Переписчику удалось отдать свободные часы во второй комнате над лавками.

Марфе я предложила использовать мою контору два вечера в неделю после окончания работы.

Она посмотрела на меня как на сумасшедшую.

— А вы где будете?

— В своей квартире.

— Вы меня пустите сюда с заказчицами?

— До тех пор, пока не найдем другое помещение.

— Бесплатно?

— Вы уже потеряли время из-за моей ошибки.

Она задумалась.

— А зеркало?

— Принесем.

— Стол?

— Есть.

— А шкаф?

— Вот шкаф не отдам.

Марфа впервые за разговор улыбнулась.

— Жадная.

— Практичная.

— Ладно. На два вечера соглашусь.

Это не возвращало доход галереи.

Но хотя бы не оставляло людей совсем без того, что я успела им пообещать.

Когда последний ушел, Степан подвел итог:

— Теперь у нас меньше денег, закрытая галерея и суд.

— Очень поддержали.

— Я перечисляю.

— Еще городской сбор через двенадцать дней.

— Я специально не сказал.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Я села за стол.

На нем лежало заявление Федора.

Сверху — копии документов, которые должна была объяснить в суде.

— Покажите мне все эти соглашения.

— Какие?

— Которые подписывала я раньше.

— Сейчас?

— Сейчас.

Степан вздохнул.

Но принес.

Первым оказался договор Варвары Егоровны.

Вторым — временное снижение платы женщине со второго этажа после смерти мужа.

Третьим — отсрочка Савельеву.

Четвертым — еще одна квартира на верхнем этаже.

Пятый договор я раньше не видела.

Семье разрешили платить меньше почти два года.

Причины в документе не было.

— Кто там живет?

Степан назвал жильцов.

Я пока знала их только по фамилии.

— Почему снизили?

— Не помню.

— Совсем?

— Аксинья Павловна, у меня тридцать четыре квартиры. Два года назад вы пришли с распоряжением князя. Я записал сумму и брал ее.

— Федор согласился?

— Подписал.

— Тогда почему теперь называет это доказательством моей безрассудности?

Степан посмотрел на меня.

— Потому что сейчас ему это выгодно?

Прекрасный ответ.

Только в суд его не понесешь.

Я достала тетрадь прежней Аксиньи.

— Это знаете?

Он посмотрел на обложку.

— Нет.

Я нашла запись про Варвару.

Показала.

Степан прочитал.

— Так вот почему.

— Вы не знали?

— Она мне сказала, что договорилась с князем.

— А на самом деле?

— Похоже, сначала посчитала сама.

Мы нашли запись про женщину со второго этажа.

Про Савельева.

Потом про пятую семью.

«Комната холодная с северной стороны. Ставка как за соседнюю несправедлива. Ф. не хочет снижать. Если уйдут, придется менять рамы. Дешевле оставить до работ».

Я перевела взгляд на Степана.

— Рамы меняли?

— Нет.

— Они до сих пор плохие?

— Не лучшие.

— Значит, снижение было логичным.

— Наверное.

— Не «наверное». Если квартира хуже соседней, одинаковая ставка неразумна.

— Вы мне это рассказываете?

Я откинулась на стуле.

— Простите.

— Вот теперь узнаю хозяйку.

— Какую?

— Которая после третьей книги начинает объяснять человеку, шестнадцать лет работающему в доме, где какие окна.

Я невольно рассмеялась.

— Заслужила.

Мы просидели почти два часа.

Картина складывалась неровная.

Некоторые решения прежней Аксиньи я бы тоже не приняла.

Одному жильцу она действительно простила слишком много.

В другом случае настояла на отсрочке без письменного условия, и деньги потом пришлось взыскивать почти полгода.

Но большая часть «убыточных» соглашений имела причины.

Она не оформляла их нормально.

Не прикладывала расчеты.

Не составляла объяснительные записки.

Просто приходила к Федору, спорила, добивалась подписи и уходила.

После нее оставались отдельные уступки без системы.

Именно поэтому теперь их было так легко показать как доказательство женской непрактичности.

— Где она брала сведения? — спросила я.

Степан не понял.

— Какие?

— Про окна. Про то, кто сколько лет платит. Про будущий ремонт. Она же это не из головы знала.

— У меня спрашивала.

— Часто?

— Когда приезжала.

— А вы ей отвечали?

— Конечно.

— Но говорили, что она хозяйством почти не занималась.

— Не занималась.

— Вы сейчас два часа рассказываете, как она меняла условия договоров.

Степан поморщился.

— Это другое.

— Чем?

Он задумался.

— Она не управляла домом каждый день. Не считала общий доход. Не занималась счетами. Но если узнавала, что кого-то хотят выселить или поднять плату, могла вмешаться.

— И часто была права?

— Иногда.

— А иногда?

— Иногда после нее у меня голова неделю болела.

— Понятно.

Он посмотрел на тетрадь.

— Я и не знал, что она записывала.

Я тоже.

И чем больше читала, тем меньше мне нравилось, что узнаю эту женщину только теперь, когда ее записи понадобились для суда.

Федор приехал на следующий день после обеда.

Не прислал письмо.

Не назначил встречу у поверенного.

Сам вошел во двор Верейского дома.

Я увидела его из окна конторы.

Степан тоже.

— Вот и князь.

— Вижу.

— Позвать Макара Ильича?

— Он не успеет.

— Тогда меня оставить?

Я подумала.

— Останьтесь в соседней комнате.

— Подслушивать?

— Быть свидетелем, если разговор внезапно окажется важным.

— Это называется подслушивать прилично?

— Именно.

Степан ушел за перегородку.

Федор вошел без стука.

Увидел меня за столом.

Потом пустой стул напротив.

— Удобно устроилась.

— Мне нравится.

— Вижу.

Он оглядел контору.

Задержался на шкафу.

На папках.

На стопке договоров.

— Ты действительно решила сама заниматься всем этим?

— Уже занимаюсь.

— Недолго.

Я положила карандаш.

— Пришли обсудить заявление?

— Да.

— Тогда садись.

Федор остался стоять еще секунду, после чего сел.

— Могла сначала поговорить со мной.

— О чем?

— О резерве.

Значит, знал.

— Откуда ты знаешь, что меня интересует резерв?

— Моя контора получила требование твоего поверенного.

— Это не ответ.

— Полина тоже задавала вопросы.

— Теперь ответ.

Он не улыбнулся.

— Она была у тебя.

— Была.

— Не стоило показывать ей книги.

— Почему?

— Потому что наши имущественные дела не касаются ее.

— А твои имущественные дела с ее отцом касаются?

Федор посмотрел на меня внимательно.

— Значит, она показала тебе запись.

— Может быть.

— Аксинья.

— Что?

— Не играй.

— Я не играю. Я проверяю собственные деньги.

— Это не твои деньги.

— В твоей книге они называются резервом моего дома.

— Моего дома на момент их получения.

— А семье Полины ты сообщил, что передал резерв мне.

Он не ответил сразу.

Не потому, что растерялся.

Федор вообще редко выглядел растерянным.

Он выбирал формулировку.

— Я передал тебе имущество, стоимость которого существенно превышала первоначально согласованную часть раздела.

— Это не ответ.

— Вместе с домом ты получила весь будущий доход.

— Который жильцы уже заплатили тебе.

— По действующим договорам.

— А резерв?

— Был частью оборота конторы.

— Тогда почему ты назвал его переданным мне?

— Потому что экономически он вошел в стоимость того, что ты получила.

Я даже не сразу нашлась, что сказать.

— Это очень удобно.

— Это правда.

— Нет. Правда — это когда деньги лежат на моем счете или в кассе дома. А когда они лежат у тебя, но ты объясняешь другому человеку, что передал их мне, это называется иначе.

Федор спокойно выдержал мой взгляд.

— Ты собираешься обвинять меня?

— Пока задаю вопросы.

— Тогда задавай через поверенного.

— Ты сам пришел.

Он откинулся на спинку стула.

— Пришел предложить остановиться.

— В чем?

— В этом бессмысленном споре.

— А заявление в суд?

— Отзову.

Я посмотрела на него.

— При каком условии?

— Ты прекращаешь попытки оспаривать старые распоряжения конторы и принимаешь профессионального управляющего.

Вот зачем он пришел.

— Кого?

— Не моего человека, если тебя это беспокоит. Суд может выбрать из городского списка.

— На какой срок?

— Полгода.

— Очень щедро.

— За полгода ты поймешь, как устроено хозяйство. Потом управляй сама, если желание останется.

— А резерв?

— Не трогаешь.

— Недолин?

— Соблюдаешь его договор.

— Остальные неизвестные соглашения?

— Все существенные документы переданы.

— Галерею тоже считали существенной?

Федор чуть нахмурился.

— Договор лежал в центральной конторе.

— А мне сказали, что все договоры находятся в доме.

— Ошибка служащих.

— Удобная.

— Ты снова пытаешься сделать из обычной хозяйственной небрежности заговор против себя.

— Я ничего не делаю. Ты сам пришел просить меня отказаться от вопросов.

— Я пришел не просить.

— Тогда зря потратил время.

Он замолчал.

Из соседней комнаты не доносилось ни звука.

Степан умел подслушивать профессионально.

— Ты не понимаешь, что делаешь, — сказал Федор.

— Эту фразу я слышала в день развода.

— И с тех пор успела подтвердить.

— Чем?

— Открыла помещения, не проверив права на них.

Это попало точно.

— Да.

— Отказалась от надежного арендатора, который готов был дать деньги вперед.

— Да.

— Заставила людей платить за комнаты по дням, будто это постоялый двор.

— И они платили.

— До тех пор, пока галерею не закрыли.

— Галерея закрыта из-за договора, который твоя контора мне не передала.

— Ты должна была проверить.

Я несколько секунд смотрела на него.

— Я потребовала показать все договоры до развода.

Федор ничего не сказал.

— Помнишь?

— Помню.

— Ты сказал, что они находятся в доме.

— Я исходил из обычного порядка хранения.

— Очень удобно.

— Прекрати повторять это слово.

— Тогда перестань создавать удобные для себя обстоятельства.

Он подался вперед.

— Я двенадцать лет видел, как ты принимаешь решения.

Вот теперь разговор стал личным.

— И как же?

— Ты могла прийти в контору и потребовать снизить плату человеку, которого едва знала. Могла устроить сцену из-за семьи, которую собирались переселить. Могла спорить о ремонте, в котором не понимала. Потом месяцами вообще не интересоваться домом.

Я не перебила.

Не потому, что соглашалась.

Потому что это было первое честное описание прежней Аксиньи из его уст.

— Ты никогда не хотела заниматься управлением, — продолжил он. — Тебе хотелось вмешиваться, когда что-то задевало тебя лично.

— Например, Варвара Егоровна?

Федор нахмурился.

— Кто?

— Одиннадцать лет живет в третьей квартире. Ее плату ты заморозил после моего требования.

— Возможно.

— У нее две рамы были заменены за собственный счет. Платит без задержек. При твоем повышении могла уйти, после чего квартира потребовала бы ремонта.

Он пожал плечами.

— И?

— Это не бессмысленная уступка.

— Одно удачное решение не делает тебя управляющей.

— Согласна.

Он явно не ожидал.

— Что?

— Я сказала, что согласна. Прежняя Аксинья не была управляющей.

Мне было непривычно говорить о ней так, чтобы никто не заметил разницы.

— Но она и не была безрассудной дурой, которую теперь удобно показать суду.

Федор медленно откинулся назад.

— Я не называл тебя дурой.

— Ты просто приложил к заявлению все мои подписи, которые можно так представить.

— Я приложил факты.

— Я тоже принесу факты.

— Какие?

— Увидишь через два дня.

В его лице наконец появилось раздражение.

Небольшое.

Но настоящее.

— Аксинья, суд не место для твоего упрямства.

— Хорошо, что мое упрямство туда никто не приглашал. Только отчеты.

Он поднялся.

— Предложение действует до завтра.

— Нет.

— Ты даже не подумала.

— Я думала с того момента, как прочитала твое заявление.

— Если суд назначит управляющего, отменить это быстро не получится.

— Знаю.

— Тогда зачем рисковать?

Я тоже встала.

— Потому что если сейчас соглашусь, следующие полгода любой успех дома будет принадлежать управляющему, а любая ошибка останется моей. И через полгода ты снова скажешь, что я не умею управлять.

Федор взял перчатки.

— Ты стала подозрительной.

— Это полезное качество при разводе. Ты сам уже говорил.

Он посмотрел на меня.

— Я такого не говорил.

— Нет. Это говорила я.

На этот раз я улыбнулась первой.

Федору не понравилось.

— До суда.

— До суда.

Он вышел.

Через несколько секунд из соседней комнаты появился Степан.

— Полгода, значит.

— Вы слышали.

— Трудно было не услышать.

— Особенно когда стояли возле самой двери.

— Там лучше слышно.

Я покачала головой.

— Что думаете?

— Про князя?

— Про управляющего.

Степан сел на край стула.

— Если хороший попадется, дом не развалит.

— Очень обнадеживает.

— А если плохой, через полгода будете собирать его по кускам.

— Еще лучше.

— Вы спросили.

Я вернулась к столу.

— Значит, не дадим назначить.

— Легко сказано.

— Никто не обещал легко.

На следующий день я впервые за все время после развода действительно испугалась.

Не из-за суда.

Не из-за Федора.

Из-за цифр.

Макар Ильич потребовал полный отчет по дому за период после передачи.

Мы со Степаном собрали все поступления.

Все расходы.

Все возвращенные деньги по галерее.

Все свободные помещения.

Все новые договоры.

Отдельно отметили три квартиры, пустовавшие на момент передачи дома. Одну заняла я. Две требовали работ.

Потом посчитали, сколько денег дом реально заработал благодаря новым решениям.

Результат оказался хуже, чем мне хотелось.

Без галереи мои успехи выглядели намного скромнее.

Подвал.

Два каретника.

Комната над лавками.

Несколько небольших дополнительных платежей.

Экономия на работах, которые удалось сделать дешевле первоначальной сметы.

Этого хватало, чтобы показать движение.

Не хватало, чтобы выглядеть блестящей хозяйкой.

— Вот и хорошо, — сказал Макар Ильич.

Я посмотрела на него.

— Что хорошего?

— Не будете пытаться доказать суду, что за две недели превратили дом в золотое предприятие.

— Я и не собиралась.

— Люди часто начинают преувеличивать, когда защищаются.

— Мне есть что показать без преувеличений.

— Тогда показывайте.

Он взял мой отчет.

— Тут неправильно.

— Где?

— Вы записали возврат арендаторам галереи как убыток.

— Потому что это убыток.

— Нет. Это возврат чужих денег после обнаружения препятствия к исполнению договора.

— Какая разница для кассы?

— Для суда большая. Вы не потеряли прибыль. Вы отказались присваивать то, на что не смогли дать обещанное помещение.

Я перечеркнула строку.

— Дальше.

— Здесь расходы на проверку замков.

— Что с ними?

— Часть относится к обычному содержанию, а не к вашему эксперименту с галереей.

— Но делали из-за галереи.

— Четыре замка все равно требовали замены.

Я переписала.

Макар Ильич смотрел еще минут десять.

— Где расчеты по предложению Рощина?

— Какие?

— Князь использует ваш отказ как доказательство безрассудства. Нам надо показать, почему вы отказались.

— Потому что пять лет фиксированной платы...

— Не мне объясняйте. Покажите цифрами.

Я взяла лист.

Предложение Данилы было у меня в копии.

Он давал сумму почти вдвое выше прежнего дохода галереи.

На первый взгляд Федор был прав: отказываться выглядело странно.

Но у меня были семь заключенных договоров.

Пусть они просуществовали недолго.

Я посчитала, сколько галерея принесла бы при полной загрузке десяти комнат по тем ставкам, которые люди реально согласились платить.

Получалось больше предложения Рощина.

Не в два раза.

Но заметно.

Макар Ильич изучил расчет.

— Это предположение.

— Основанное на действующих ставках.

— На семи договорах из десяти.

— Да.

— Значит, так и пишем.

Он не позволял мне сделать цифры красивее.

Это раздражало.

И успокаивало одновременно.

В дверь постучали.

Настасья сообщила:

— Данила Семенович.

Я посмотрела на часы.

— Я его не звала.

Макар Ильич собрал бумаги.

— Тогда я пока займусь приложениями.

Данила вошел в контору через минуту.

Увидел Макара Ильича.

Они поздоровались.

Оказалось, знакомы.

Конечно.

В городе, где половина людей знала, сколько я получу после развода, удивляться уже не стоило.

— Елисей сказал, у вас суд, — объяснил Данила.

— В этом доме новости распространяются быстрее официальных бумаг.

— Это не из дома.

— Тем более плохо.

Он посмотрел на стол.

— Внешнее управление?

— Да.

— Неприятно.

— Спасибо. Без вас не заметила.

Макар Ильич поднял голову от документов, но вмешиваться не стал.

Данила сел на свободный стул.

— Что вам нужно к утру?

Я замолчала.

Не потому, что не поняла.

Потому что ожидала совсем другого.

Предложения денег.

Поручительства.

Совета согласиться на управляющего.

Или очередной возможности продать ему часть дома.

Вместо этого он спросил, что нужно мне.

Конкретно.

К утру.

— Зачем?

— Потому что заседание послезавтра. Значит, завтра у вас последний нормальный день на подготовку.

— Вы решили помочь?

— Я решил не смотреть, как Федор доказывает, что ваше решение отказаться от моего предложения было безрассудным.

— Задело самолюбие?

— Очень. Если вы проиграете из-за того, что отказались от моей сделки, люди решат, что я предлагал вам хорошую цену.

Я рассмеялась.

Макар Ильич снял очки.

— Наконец-то честный мотив.

Данила кивнул ему.

— Стараюсь.

Я посмотрела на свои расчеты.

— Мне нужно доказать рыночную стоимость галереи.

— Она не продается.

— Доходность.

— Это могу.

— Не вашу оценку. Федор скажет, что вы заинтересованы получить помещение.

— И будет прав.

— Значит, нужны данные.

Данила подумал.

— Елисей даст среднюю ставку за небольшие деловые помещения в нашем квартале за последний год.

— Без названий арендаторов.

— Разумеется.

— Еще нужно показать, что ваш пятилетний договор был выгоден вам не меньше, чем мне.

Он усмехнулся.

— Хотите, чтобы я сам признал это в суде?

— Не обязательно в суде. Письменно.

— Формулировка?

— Вы рассчитывали разделить галерею и получить больший доход.

— Это коммерческая тайна.

— Тогда Федор будет рассказывать, что я отказалась от подарка судьбы.

— Хорошо. Напишу, что предложение исходило из предполагаемой возможности последующей сдачи отдельных помещений.

— И что фиксированная ставка на пять лет учитывала ваш риск и вашу будущую прибыль.

— Вы начинаете наглеть.

— Учусь.

Он посмотрел на Макара Ильича.

— Она всегда такая?

— Последние годы видел реже, чем хотелось бы.

Я сделала вид, что не заметила опасного направления разговора.

— Еще что можете дать?

Данила взглянул на список.

— Пустующие площади.

— Что?

— В пассаже тоже есть помещения, которые иногда стоят без арендатора. Могу дать общую статистику: сколько обычно занимает поиск нового человека, какие расходы возникают между договорами.

Вот это было полезно для старых уступок прежней Аксиньи.

— Нужно.

— Для чего?

— Федор показывает суду мои прежние решения как убыток. В нескольких случаях я оставляла надежных жильцов по меньшей ставке вместо повышения и риска их ухода.

Данила посмотрел на меня внимательнее.

— Вы это делали?

— Прежняя я.

Макар Ильич кашлянул.

Я поправилась:

— Раньше.

Данила ничего не сказал.

— Можно показать, что сохранение надежного арендатора иногда выгоднее смены ради небольшой разницы в цене, — продолжила я.

— Это очевидно.

— Для нас. Суду нужны цифры.

Он кивнул.

— Получите.

— К утру?

— Сами сказали.

— Это вы сказали.

— Тогда не спорьте.

Он поднялся.

— Елисей принесет бумаги к девяти.

— Данила Семенович.

Он остановился.

— Спасибо.

— Рано.

— За вопрос.

— Какой?

— Что мне нужно.

Он несколько секунд смотрел на меня.

На этот раз без привычной усмешки.

— Это самый быстрый способ помочь человеку, который сам знает, что делает.

Я почувствовала странную неловкость.

Не сильную.

Но достаточно непривычную, чтобы захотелось вернуться к цифрам.

— Не уверена, что знаю.

— Тем лучше. Люди, которые уверены всегда, обходятся особенно дорого.

Макар Ильич тихо сказал:

— Подтверждаю.

Данила ушел.

Я вернулась на место.

Макар Ильич продолжал читать бумаги.

Минуту.

Другую.

Потом произнес:

— Полезный человек.

— Степан говорит то же самое.

— Степан, судя по всему, говорит больше.

Я посмотрела на него.

Он не улыбался.

— Вернемся к отчету.

— Разумно.

Но еще несколько минут мне было сложнее сосредоточиться, чем хотелось бы.

Елисей пришел в восемь сорок.

Я уже была в конторе.

Он принес три папки.

В первой — данные по небольшим коммерческим помещениям.

Во второй — расходы при смене арендаторов.

В третьей — письменное подтверждение предложения Данилы по галерее.

Внизу стояла его подпись.

Никаких красивых слов.

Только условия, срок и короткое пояснение:

«Предлагаемая ставка рассчитывалась с учетом предполагаемой дальнейшей передачи отдельных помещений в пользование третьим лицам по более высокой совокупной стоимости».

Я перечитала.

— Он действительно подписал?

— При мне.

— Не ругался?

— Ругался на вас после.

— Что сказал?

Елисей закрыл папку.

— Мне платят не за передачу личных разговоров владельца.

— Теперь понимаю, почему он вас держит.

— Я тоже.

К полудню отчет был готов.

Не идеальный.

Честный.

На день передачи дома:

тридцать одна занятая квартира;

три пустующих;

шесть действующих лавок;

пять пустых каретников;

почти неиспользуемый подвал;

две комнаты над лавками;

закрытая галерея;

предстоящий городской сбор;

основной квартирный доход получен прежним владельцем вперед.

За период моего управления:

один каретник сдан под хранение;

второй под экипаж;

три секции подвала получили арендаторов;

одна дополнительная комната сдана;

вторая используется как контора собственника;

часть ненужных расходов сокращена;

организована проверка договоров;

после обнаружения старого права на галерею новые договоры немедленно приостановлены, платежи возвращены;

ни один действующий квартирный договор не нарушен;

ни один жилец не выселен;

ни с одного человека не потребована повторная плата за уже оплаченный срок.

Это не выглядело как чудо.

Именно поэтому мне нравилось.

Я действительно не совершила чуда.

Я просто начала управлять.

Макар Ильич добавил документы прежней Аксиньи.

Тетрадь целиком отдавать отказался.

— Почему?

— Это личные записи. Возьмем копии только тех страниц, которые относятся к соглашениям, приложенным князем.

— А если он потребует оригинал?

— Принесем на заседание для сверки.

— Хорошо.

— И еще.

Он положил передо мной договор квартиры, где я теперь жила.

— Федор указывает, что вы лишили дом дохода, заняв свободную квартиру.

— Я действительно заняла.

— Какая была ставка?

Я назвала.

— Сколько стоило бы вам жить отдельно в приличном месте?

Степан, сидевший рядом, назвал примерно вдвое большую сумму.

— Вот и объясните.

— Что я экономлю собственные деньги?

— Что проживание владелицы в принадлежащем ей доме не является доказательством разорительного управления, особенно когда альтернативное жилье стоило бы дороже.

— Но дом теряет аренду.

— А вы не обязаны максимизировать доход каждой комнаты ценой собственных расходов.

Это было очевидно после объяснения.

До него я об этом даже не подумала.

— Что еще?

— Ничего.

— Правда?

— Остальное завтра.

— Вы слишком спокойны.

— Потому что это не мой дом.

Очень честно.

Заседание проходило в небольшом зале городского имущественного отделения.

Я ожидала чего-то почти закрытого.

Ошиблась.

Слушание было открытым.

На скамьях сидели люди, не имевшие прямого отношения к спору.

Двое журналистов.

Несколько любопытных.

Я увидела Савельева.

Потом Варвару Егоровну.

Чуть дальше сидела Марфа.

— Они зачем здесь? — спросила я у Степана.

— Спросите.

— Вы не приводили?

— Я что, самоубийца?

Макар Ильич тихо сказал:

— Не отвлекайтесь.

Федор вошел за несколько минут до начала.

С ним был поверенный, которого я раньше не видела.

Осип Карпович не пришел.

Это было даже лучше.

Мне не хотелось наблюдать, как человек, оформлявший наш развод как представитель обеих сторон, теперь выбирает одну.

Федор поздоровался коротким кивком.

Я ответила так же.

Председательствующий начал без лишних церемоний.

Суть заявления изложил поверенный Федора.

Спокойно.

Почти сочувственно.

Если бы я не знала, о ком идет речь, сама могла решить, что князь беспокоится исключительно о доме и жильцах.

После расторжения брака госпожа Вересова неожиданно выбрала крупный коммерческий объект, которым никогда самостоятельно не управляла.

За короткий срок она начала менять устоявшийся порядок хозяйства.

Отказалась от надежной долгосрочной сделки.

Потратила средства на помещения, право пользования которыми уже принадлежало третьему лицу.

Заключила договоры, которые не смогла исполнить.

Создала беспокойство среди квартиросъемщиков проверкой старых условий.

Самовольно использует доходную квартиру для личного проживания.

При этом ранее, еще будучи супругой князя, неоднократно принимала экономически необоснованные решения, снижая доходность имущества.

— Мы не оспариваем право госпожи Вересовой на дом, — завершил поверенный. — Речь исключительно о временной защите имущества и интересов людей, чьи договоры зависят от разумности собственника.

Звучало очень прилично.

Внешнее управление почти превращалось в услугу, за которую я должна была благодарить.

Председательствующий посмотрел на Макара Ильича.

— Возражения?

— Есть.

Макар Ильич не встал сразу.

Сначала разложил бумаги.

Потом спокойно поднялся.

— В заявлении князя Левшина содержится множество верных фактов. Мы не будем их отрицать.

Я повернула голову.

Не этого начала ожидала даже я.

Поверенный Федора тоже.

— Госпожа Вересова действительно отказалась от предложения господина Рощина. Действительно заключила семь договоров по галерее. Действительно прекратила их исполнение. Действительно проверяет старые соглашения. И действительно проживает в одной из квартир своего дома.

Макар Ильич выдержал небольшую паузу.

— Вопрос не в том, происходило ли это. Вопрос в том, доказывает ли это неспособность управлять.

Он положил первый документ.

— Начнем с галереи.

Договор Недолина был заключен прежним владельцем через центральную контору и отсутствовал в комплекте документов, хранившихся в доме.

Степан подтвердил это.

Его вызвали вперед.

Он явно предпочел бы чинить десять дворовых стоков одновременно.

— Вы управляете Верейским домом сколько лет?

— Шестнадцать.

— Знали о договоре господина Недолина?

— Нет.

— Видели его?

— Нет.

— Получали копию?

— Нет.

— Получали распоряжение обеспечить ему доступ?

— Нет.

— Плату от него?

— Через дом нет.

— Когда узнали?

— Когда нынешней хозяйке пришло требование.

— Что сделала госпожа Вересова?

— Закрыла галерею.

— Сразу?

— На следующее утро.

— Деньги новых арендаторов?

— Вернула.

— Полностью?

— Полностью.

Поверенный Федора поднялся.

— Но перед заключением семи договоров госпожа Вересова не проверила городской реестр.

Степан посмотрел на него.

— Я шестнадцать лет управляю домом и никогда не проверял реестр перед тем, как сдать свободную кладовую.

На скамьях кто-то тихо рассмеялся.

Председательствующий попросил соблюдать порядок.

Поверенный продолжил:

— Вопрос был не вам.

— Тогда спрашивайте ее.

Степана отпустили.

Я вышла вперед.

— Проверяли?

— Нет.

— Значит, допустили ошибку.

— Да.

В зале стало тише.

Поверенный, кажется, ожидал оправданий.

— И все же считаете себя способной управлять?

— Да.

— На каком основании?

— На том, что после обнаружения ошибки прекратила действие своих договоров, вернула деньги и начала полную проверку обязательств дома.

— После того как создали проблему.

— Проблему создал договор, о существовании которого мне не сообщили при передаче имущества. Моя ошибка состояла в том, что я доверилась комплекту документов, который получила от прежнего владельца.

Федор смотрел на меня.

Я не смотрела на него.

— Вы могли принять предложение господина Рощина и вообще не заниматься отдельной сдачей галереи.

— Могла.

— Но отказались от гарантированного дохода.

— Потому что предложение было рассчитано на прибыль господина Рощина от дальнейшего использования площади.

Макар Ильич передал председательствующему подписанную бумагу Данилы.

Поверенный прочитал копию.

— И что это доказывает?

— Что мое решение было коммерческим, а не случайным. Я выбрала больший потенциальный доход вместо меньшего гарантированного.

— Потенциальный.

— Именно.

— И его не получили.

— Из-за обязательства прежнего собственника, которого не было в переданных документах.

Поверенный вернулся на место.

Макар Ильич поднялся снова.

Теперь пошли цифры.

Не мои красивые идеи.

Не слова о независимости.

Только цифры.

За первые недели я сдала два каретных помещения.

Часть подвала.

Одну комнату.

Сократила часть плановых расходов.

Выявила неправильный уклон двора после старых работ и потребовала исправления от подрядчика по прежней смете без повторной полной оплаты.

Последний пункт оказался особенно полезным.

Я почти забыла про ту лужу в первый день.

Подрядчик действительно исправил часть мощения за свой счет после того, как Степан нашел прежний акт работ.

Савельев с задней скамьи довольно хмыкнул.

Председательствующий поднял голову:

— Прошу тишины.

Макар Ильич продолжал.

Новые поступления пока не дотягивали до годовой платы за одну квартиру.

И никто этого не скрывал.

Но они возникли из площадей, которые раньше вообще не приносили денег.

Затем дошли до старых договоров.

Поверенный Федора предъявил решение по Варваре.

— Плата существенно ниже текущей рыночной.

Макар Ильич согласился.

— Сколько лет жилец проживает в доме без задолженности?

Степан ответил с места:

— Одиннадцатый.

— Господин Белов, только когда спрашивают, — предупредил председательствующий.

— Простите.

Мы представили запись прежней Аксиньи.

Копию расчетов по окнам.

Сравнение расходов при смене жильца.

Данные Рощинского пассажа по среднему периоду простоя между договорами.

Поверенный Федора возразил:

— Торговый пассаж и жилой дом невозможно сравнивать напрямую.

— Поэтому мы сравниваем не ставки, а сам принцип расходов при смене арендатора, — ответил Макар Ильич.

Потом была женщина со второго этажа.

Временное сохранение ставки после смерти мужа.

Квартира оставалась занятой.

Платежи продолжались.

Никакого реального убытка сверх отказа от возможного повышения.

Савельев.

Три месяца вперед в обмен на отсрочку повышения и мелкие работы за его счет.

Северная квартира.

Сниженная плата из-за плохих рам и менее выгодного расположения.

Не все решения выглядели одинаково разумными.

Одно Макар Ильич вообще не стал защищать.

Прежняя Аксинья действительно дала слишком большую отсрочку семье, которая потом платила с опозданием.

— Здесь решение было неудачным, — сказал он.

Поверенный Федора оживился.

— То есть вы признаете безрассудность?

— Я признаю одну ошибку два года назад. Если одна ошибка является основанием лишить собственника управления имуществом, боюсь, городской список управляющих сегодня сильно сократится.

Даже председательствующий едва заметно улыбнулся.

Федору было не смешно.

Потом настала очередь денег.

Вот здесь зал изменился.

До этого слушали спор бывших супругов о том, кто лучше понимает недвижимость.

Теперь Макар Ильич положил перед председательствующим внутреннюю книгу княжеской конторы.

— Заявитель утверждает, что необходимость внешнего управления вызвана финансовыми рисками, возникшими после передачи дома.

— Верно, — подтвердил поверенный.

— Тогда необходимо установить состояние объекта на момент передачи.

Он показал записи.

Семнадцать тысяч восемьсот с небольшим.

Предварительная плата жильцов и лавок.

Капитальный резерв Верейского дома.

Переводы в центральную кассу.

Отсутствие возврата до даты развода.

Поверенный Федора поднялся раньше, чем Макар Ильич закончил.

— Это внутренняя бухгалтерия прежнего владельца и не относится к настоящему заявлению.

— Напротив. Именно из-за отсутствия текущего квартирного дохода госпожа Вересова вынуждена искать дополнительные поступления, которые заявитель теперь называет безрассудными.

— Плата получена законным собственником до передачи имущества.

— Мы сейчас не требуем решить вопрос о принадлежности средств.

Макар Ильич специально подчеркнул «сейчас».

— Мы показываем суду, что объект был передан новой владелице при необычном положении: основной доход за будущие месяцы уже собран прежним собственником, при этом текущие расходы легли на нового. В таких условиях поиск дополнительного дохода не является доказательством неразумного управления.

Председательствующий посмотрел на Федора.

— Князь Левшин, почему предварительная плата обозначена как капитальный резерв дома?

Федор поднялся.

— Таков внутренний способ учета конторы.

— Резерв был передан вместе с домом?

— Дом был передан в соответствии с соглашением о разделе.

— Я спросил о резерве.

Федор немного помолчал.

— Денежные средства остались в общем обороте конторы.

— Значит, не переданы.

— Отдельного обязательства передать их соглашение не содержит.

— Это уже иной вопрос.

Федор сел.

Я впервые увидела, как его собственная точность работает против него.

Он не мог сказать, что деньги передал.

Здесь лежала книга.

Не мог сказать, что резерв не существовал.

Его же служащие так его назвали.

Оставалось только утверждать, что он имел право оставить средства себе.

Возможно, действительно имел.

Мы пока этого не знали.

Но для сегодняшнего суда было достаточно другого: моя нехватка текущих доходов возникла не потому, что я успела разорить дом за две недели.

Она существовала с первого дня.

Потом обсуждали жильцов.

Мое неудачное общение с Варварой тоже всплыло.

Я не стала отрицать.

— Да, — сказала я. — Я сформулировала вопрос так, что человек решил, будто я собираюсь изменить его договор.

— И в доме возникло беспокойство, — заметил поверенный.

— Возникло.

— Это подтверждает недостаток опыта.

— Возможно.

Он даже сбился.

— Возможно?

— Я допустила ошибку в разговоре. После этого собрала жильцов, объяснила причину проверки и подтвердила, что действующие договоры будут соблюдаться.

— Вы собрали их во дворе?

— Да.

— Лично?

— Да.

— Собственница доходного дома обсуждала договоры с жильцами во дворе?

— Нет. Собственница объяснила людям, что не собирается брать с них деньги второй раз.

С задних рядов кто-то тихо произнес:

— Так и было.

Председательствующий поднял голову.

— Кто говорит?

Варвара Егоровна встала.

— Я.

— Вы участник дела?

— Живу в доме одиннадцатый год.

— Это не ответ.

— Тогда нет.

— Сядьте.

Она села.

Через секунду добавила:

— Но плата у меня не изменилась.

В зале засмеялись.

На этот раз председательствующий действительно постучал по столу.

Я посмотрела на Варвару.

Она сделала вид, что очень внимательно изучает собственные перчатки.

Заседание продолжалось еще почти час.

Когда все аргументы закончились, меня неожиданно спросили:

— Госпожа Вересова, если внешнее управление не будет назначено, что вы намерены делать дальше?

Я не готовила красивого ответа.

Поэтому сказала правду.

— Оплатить городской сбор.

— Я имею в виду управление.

— Продолжать проверку документов. Сохранять действующие договоры. Искать доход для пустующих площадей, которыми имею право распоряжаться. Исправлять ошибки, когда они обнаруживаются.

— Галерея?

— До разрешения вопроса с договором Недолина не используется.

— Будете требовать вернуть резерв?

Я посмотрела на Макара Ильича.

Он едва заметно покачал головой.

— Буду выяснять, имею ли на это право.

Председательствующий кивнул.

— Хорошо.

Решение объявили после короткого перерыва.

Внешнего управляющего не назначили.

Я услышала это и не сразу поверила, что все.

Но «все» не было.

До разрешения спора по галерее мне запрещалось заключать новые соглашения, касающиеся этого помещения.

По требованию суда в течение ближайших двух месяцев я должна была раз в две недели представлять краткий отчет о существенных изменениях обязательств дома.

Это меня не радовало.

Но по сравнению с потерей управления было мелочью.

Федору отказали.

Публично.

Полностью в главном требовании.

Я собрала документы.

Макар Ильич тихо сказал:

— Не улыбайтесь.

— Я не улыбаюсь.

— Уже собирались.

— Совсем немного.

— На выходе журналисты.

— И что?

— Вам нужен заголовок «Разведенная княгиня торжествует над бывшим мужем»?

— Нет.

— Тогда лицо серьезнее.

Я постаралась.

Степан подошел сзади.

— Я могу улыбаться за вас.

— Лучше тоже не надо.

— А Варваре можно?

Мы посмотрели.

Варвара Егоровна улыбалась совершенно открыто.

Савельев что-то ей говорил.

Марфа стояла рядом.

Они пришли поддержать меня.

Или посмотреть представление.

Возможно, и то и другое.

Федор вышел первым.

Я думала, он уедет, не разговаривая.

Но в коридоре остановился.

— Аксинья.

Макар Ильич посмотрел на меня.

— Я догоню, — сказала я.

Федор дождался, когда остальные отойдут.

— Поздравляю.

— Спасибо.

— Не ожидал.

— Что мне откажут?

— Что ты подготовишься.

В этом признании было больше уважения, чем во всех его прежних попытках объяснить, что я ничего не умею.

Но благодарить за него я не собиралась.

— Я тоже иногда учусь.

— Суд еще ничего не решил по резерву.

— Знаю.

— И по договору Недолина.

— Тоже знаю.

— Тогда не считай, что выиграла.

— Я и не считаю.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Правда?

— Сегодня мне разрешили продолжить управлять собственным домом. Странная победа. До развода я даже не знала, что за это придется бороться.

Федор помолчал.

— Ты могла избежать всего этого.

— Вернувшись под твое управление?

— Приняв помощь.

— Ты до сих пор не понимаешь разницу.

— А ты до сих пор считаешь, что любое мое участие делает тебя зависимой.

— Нет. Только участие, после которого я перестаю принимать решения.

На этом можно было закончить.

Федор уже собирался уйти, когда я спросила:

— Недолин твой человек?

Он остановился.

— Нет.

— Тогда почему продлил договор за три недели до развода?

— Потому что он имел право на компенсацию за период, когда галереей нельзя было пользоваться из-за работ.

— Какие работы?

— Старые.

— Степан о них не знает.

— Степан знает не все.

— Очень удобный ответ.

Федор посмотрел на меня почти с усталостью.

— Ты действительно собираешься цепляться за каждую бумагу?

— Пока они продолжают появляться после передачи дома — да.

Он ушел.

Я осталась у окна коридора.

На улице его экипаж быстро исчез среди других.

Рядом остановился Данила.

Я не заметила, как он подошел.

— Макар Ильич сказал, что решение в вашу пользу.

— В главном вопросе.

— Тогда поздравляю.

— Сегодня уже второй мужчина поздравляет меня с тем, что мне разрешили управлять моей собственностью.

— Я могу сказать иначе.

— Попробуйте.

— Хорошо поработали.

Вот это понравилось значительно больше.

— Спасибо.

— Мои бумаги пригодились?

— Да.

— Значит, теперь вы должны мне.

— Сколько?

— Я еще не придумал.

— Тогда срок требования истекает через три дня.

— У вас все превращается в договор.

— Так безопаснее.

Он улыбнулся.

— Сегодня вечером вы отдыхаете?

— У меня городской сбор через девять дней.

— Это не ответ.

— Тогда нет.

— Жаль.

— Почему?

— Я хотел пригласить вас на ужин.

Я замолчала.

Такого поворота я не ожидала.

Не потому, что Данила не проявлял интереса.

Степан заметил раньше меня.

Просто до этого между нами были только помещения, договоры, ставки, управляющие и споры о том, кто лучше считает.

Ужин уже нельзя было назвать совместным коммерческим интересом.

— Сегодня не могу.

Он кивнул.

Без обиды.

Без попытки убедить.

— Тогда в другой раз.

— Возможно.

— Для женщины, которая трижды отказала мне по галерее, это почти согласие.

— Не переоценивайте.

— Не буду.

Он ушел.

Я некоторое время смотрела ему вслед.

Потом вспомнила, что Макар Ильич просил меня не улыбаться журналистам.

Поздно.

К Верейской я вернулась после шести.

Во дворе меня встретили почти как после большого сражения.

Что было нелепо.

Я не спасла дом.

Не получила резерв.

Не вернула галерею.

Не заработала состояние.

Просто суд не позволил бывшему мужу посадить над моей головой чужого управляющего.

Но для жильцов, похоже, это означало больше.

Савельев вышел из булочной.

— Ну?

— Что «ну»?

— Оставили хозяйкой?

— Представьте себе.

— Я говорил.

— Кому?

— Варваре Егоровне.

— А она?

— Она говорила, что князь вас раздавит.

Из подъезда тут же донеслось:

— Я такого не говорила!

Савельев даже не обернулся.

— Вот. Уже отказывается.

Варвара появилась в дверях.

— Я сказала, что князь опытнее.

— Это почти одно и то же.

— В твоей голове многое одно и то же.

Я прошла между ними.

— Спасибо, что пришли.

Варвара махнула рукой.

— Надо было посмотреть, за что нас собираются отдавать чужому управляющему.

— Вас никто не собирался отдавать.

— А дом?

— Дом тоже.

— Вот и хорошо.

Марфа подошла позже.

Она держала небольшой сверток.

— Это вам.

— Что?

— Ничего особенного.

Я развернула.

Внутри лежала простая тканевая папка на завязках.

— У вас бумаги везде торчат.

— Это упрек?

— Наблюдение.

— Спасибо.

— Только не думайте, что теперь я согласна с вашей галереей.

— Галерея закрыта.

— Вот именно.

Она ушла.

Я смотрела на папку.

Степан стоял возле двери конторы.

— Что?

— Ничего.

— У вас лицо странное.

— Мне подарили папку.

— Великое событие.

— После суда приятно.

Он открыл дверь.

— Тогда сейчас станет еще приятнее. Макар Ильич внутри.

— Почему?

— Не сказал.

Я вошла.

Макар Ильич сидел за столом.

Перед ним лежала стопка бумаг.

Не наших.

Я сразу это поняла.

На каждом листе сверху стояла фамилия жильца.

— Что случилось?

Он не стал предлагать сесть.

— После заседания в мою контору поступили уведомления.

— Какие?

— О досрочном расторжении договоров найма.

Я остановилась.

— Сколько?

— Двенадцать.

Степан за моей спиной тихо выругался.

Я подошла к столу.

Первая фамилия была мне знакома.

Вторая тоже.

Третья.

Жильцы, внесшие плату вперед.

— Причина?

— Смена владельца и возникший имущественный спор.

— Они имеют право расторгнуть?

— Это будем проверять.

— Почему уведомления пришли вам?

— После сегодняшнего заседания меня официально считают вашим представителем.

Я взяла первый лист.

Внизу стояло требование вернуть неиспользованную часть предварительной платы.

Второй — то же самое.

Третий.

Четвертый.

Все двенадцать.

— Они договорились?

— Похоже.

— Кто их собрал?

— Не знаю.

— Сумма?

Макар Ильич подвинул ко мне отдельный расчет.

Я прочитала итог.

Потом еще раз.

Степан заглянул через плечо.

— Это больше, чем мы заработали за все время.

— Намного, — сказала я.

Макар Ильич сложил руки на столе.

— И это пока двенадцать.

Я посмотрела на список жильцов, которые заплатили вперед.

Их было двадцать семь.

Плюс лавки.

— Если остальные сделают то же самое?

— Тогда проблема станет значительно серьезнее.

— Когда требуют вернуть?

— В течение десяти дней после прекращения договоров.

До городского сбора оставалось девять.

Я медленно опустилась на стул.

Утром суд решил, что я способна управлять домом.

К вечеру двенадцать жильцов решили из него уйти.

И впервые с момента развода мне пришлось считать не то, сколько дом может заработать.

А сколько денег потребуется, чтобы люди позволили мне остаться его хозяйкой.