В тюрьме нет часов. Ни у кого нет часов, кроме надзирателей и прочих ее сотрудников.

Время отмечает установленный распорядок дня.

В шесть утра в тесной переполненной камере Элли с треском пробудились к жизни лампы дневного света. От полной темноты до шокирующей, ослепляющей иллюминации. Адского сияния, проникающего сквозь веки прямо в мозг. В качестве напоминания о том, что в этом месте у тебя нет никакого выбора. Что тут есть либо свет, либо тьма. Что даже это не в ее власти.

Она все равно не спала. Но ей удалось пережить эту ночь, не потревожив других сокамерниц и приглушая свои рыдания подушкой. Несмотря на то, что в темное время суток у Рози было не так уж и тихо, Элли все равно боялась производить хоть какой-то шум. Правда, могла особо не стараться. Самые разнообразные звуки – плач, вопли, визг, лязг стали о сталь, пение, завывания, грубые голоса, выкрикивающие грубые слова, – все это плавало в густой темноте всю ночь напролет. И каким-то образом каждый звук говорил о боли, стоящей за тем, кто издавал его.

Элли оставалась совершенно неподвижной. Выжидала до тех пор, пока женщина, лежащая на койке над ней, не пошевелилась, и в воздухе не появилась босая нога, опускаясь все ниже, пока ее пальцы не коснулись края матраса Элли. Женщина, которая спустилась с койки, была одета точно так же, как и все остальные заключенные. В такую же оранжевую униформу. И выражение ее глаз было точно таким же – гнев и досада, едва сдерживаемые сознанием того, что она ничего не может сделать, чтобы изменить ситуацию. Женщина спрыгнула на пол, пристально глядя на Элли. У нее была бледная кожа и короткие темные волосы, которые выглядели влажными, хотя и не от мытья. Лицо и шею женщины заливал пот, на груди и под мышками тюремной одежды проступили темные пятна.

– Ну чё уставилась? – тявкнула она.

Элли отвернулась лицом к стене.

– Я сказала…

– Хватит уже, Нэнси, – послышался другой голос. – Отцепись от нее.

Элли пошевелилась, повернула голову. Вступившаяся за нее женщина спрыгнула с верхней койки напротив – высокая, с длинными светло-каштановыми волосами, которые она сразу же вытянула наверх и скрутила в пучок, а затем завязала в узел на макушке. Проделывая это, женщина не сводила тяжелого взгляда с невысокой темноволосой заключенной, которую Элли теперь знала как Нэнси.

Выдержав пристальный взгляд высокой женщины, Нэнси провела тыльной стороной ладони по губам, почесав ее о зубы, и повернулась лицом к двери. Женщина на нижней койке напротив была маленькой, светловолосой и жилистой, с выцветшими синими татуировками на шее и сыпью на губах. Она встала позади Нэнси, словно заняв очередь в магазине.

Затрещал электрический замок, и Элли услышала лязг и стоны открывающейся двери камеры. Эти звуки были намного громче, чем прошлым вечером, и вскоре она услышала голоса, донесшиеся снаружи. Открывались двери всех камер блока. Оглянувшись через плечо на Элли, Нэнси ухмыльнулась, но взгляд у нее был далеко не дружелюбный. На лице у нее было написано что-то недоброе. А затем она выскользнула из камеры, сопровождаемая худощавой блондинкой.

– Ты тут рот-то не разевай, – посоветовала высокая женщина.

Элли села, спустила ноги с койки, ответила:

– Спасибо. Я не хотела раздражать вашу подругу.

– Никакая она мне не подруга. Ее только позавчера привезли. Эта Нэнси такая же свежатина, как и ты. Но она уже бывала здесь раньше. А вот ты не похоже, чтобы сидела когда-нибудь в крытке.

– Нет, я никогда раньше не бывала ни в одном подобном месте. Это какая-то ужасная ошибка, что…

– Цыц – никому не говори, почему ты здесь! Это не их дело. И сама никого не спрашивай. Нэнси хреново. Видала, как ее в пот бросает?

Элли кивнула.

– А в чем дело? Это грипп? Ковид?

Высокая женщина искоса глянула на нее:

– Ты реально ни хрена не сечешь, что ли? Она наркоманка. Здесь хватает всякого дерьма, да только не такого, какое ей потребно. Травка чутка снимает напряжение. Крэк тоже. Но с ней будет трудно иметь дело пару недель или около того, пока организм у нее не перестроится. Торчков всегда так колбасит, когда их лишают привычной дозы. Не смотри ей в глаза. Вообще-то никому не смотри в глаза. Только не в этом месте.

– Спасибо. Я Элли.

– Сьюз, – ответила женщина, игнорируя протянутую руку Элли. – Держись меня пару дней, пока маленько не обвыкнешь. Ты в моей камере. Следуй моим правилам. Лады?

– Конечно, большое вам спасибо. Вы так добры… Мне здесь и вправду страшно.

– Это не доброта. Не в доброте дело. Тебе и должно быть страшно – такой богатой белой телке, как ты. Здесь тебя замочат, не успеешь и вякнуть. И сделают это в твоей камере. В моей камере. А мне совсем не хочется смывать твою кровь со своих стен, поняла?

Элли сглотнула, и ее вдруг словно обдало холодом.

– Ну вот и славненько, – сказала Сьюз. – Ладно, пошли на завтрак. Я хочу твою булочку.

– Конечно, без проблем.

Элли вышла вслед за Сьюз из камеры и спустилась по металлической лестнице. Женщины, которые занимали остальную часть блока, слонялись по зоне отдыха или сидели за столами. Все здесь было намертво прикреплено к полу или стенам, а подвешенный под самым потолком телевизор скрывался за панелью из толстого оргстекла. Показывали новости.

На экране появилась фотография Элли, сопровождаемая фото и видео из ее аккаунтов в социальных сетях. Бегущая строка в нижней части экрана гласила: «Убийства в „Тик-Токе“».

Элли ощутила, как что-то оттягивает ее взгляд от телевизора. Половина женщин в помещении уставились на нее.

– Вот же блин, гляньте-ка – у нас тут убийца из «Тик-Тока» в хате… – послышался чей-то голос, но Элли не сумела определить, кто это сказал. Опустив голову, она проследовала за Сьюзи к столу и села рядом с ней.

– Не поднимай головы, – велела Сьюзи. – Блин, а я и не знала, что ты такая знаменитость! Все тут будут не прочь отхватить от тебя кусочек. Оставайся здесь, где тебя видят цирики на своих экранах. На шконку до отбоя не возвращайся. Будь на стрёме. Одна из этих сучек обязательно заявится по твою душу.