Debet etiam dici, существуют в мире места, проклятыми именуемые, или заклятыми. У язычников сии места часто становятся объектом особого поклонения, кое у латинян называлось cultus. От людей, доверия достойных, слышал я о том, что в местах сих могут происходить вещи странные весьма и как бы противные природе, exempli gratia: изменение естественного хода времени, изменение знакомого порядка созвездий и даже появление на небе нескольких лун, встречи с людьми, давно умершими, а также столкновения с monstra, кошмарными порождениями адских бездн. Тому, кто попал в проклятое место, следует как можно скорее покинуть его, ежели же это невозможно — ни в коем случае не отчаиваться и не впадать в грех уныния, а возложить упование своё на Господа Бога, и помнить, что лишь в Его руце лежит путь ко спасению. ©

© Справочник инквизитора, преподобным братом Лойолой составленный.

Гравий и песок с шумом вырвались из-под колёс велика, резко рванувшего вперёд с достойной удивления скоростью. Марк слышал, как Серый что-то кричит позади, но слов было не разобрать из-за шума ветра в ушах.

Рассмеявшись, Марк крикнул в ответ:

— Давай догоняй! Кто последний, тот и голит!

Из-за спины раздался шум колёс второго велосипеда — похоже, Серый решил вызов принять.

Склонившись над рулём, Марк закрутил педали ещё быстрее — хотя, казалось, что выжать ещё больше скорости из старенького «Урала» уже невозможно.

Для двенадцатилетнего мальчика Марк действительно гонял отлично — ему доводилось обгонять не только сверстников, но и ребят постарше. Недаром за ним закрепилось прозвище «Шумахер».

Вот и сейчас он вырвался далеко вперёд. Ловко обруливая ямы на извилистой грунтовой дороге, проложенной вдоль реки, он летел на полном ходу, наслаждаясь погожим летним утром, упиваясь скоростью и приятной болью в мышцах, замирая от восторга и от тянущего чувства в животе каждый раз, когда дорога шла под уклон.

С трудом заехав на очередной холм, он пустил свой «Урал» вниз по крутому склону. На сей раз велосипед разогнался так сильно, что даже Марку стало не по себе — тем более, что дорогу вдруг заволокло невесть откуда взявшимся туманом.

Именно из-за этого проклятого тумана он слишком поздно заметил камень, торчащий прямо посреди грунтовки — Марк попытался затормозить, одновременно выворачивая руль в сторону — но было уже слишком поздно.

Ему показалось, что подлетевший в воздух «Урал» вместе со своим седоком сделал почти идеальное сальто — на долю секунду он увидел свои ноги в грязных сандалиях на фоне яркого неба, а затем последовал удар, который выбил из него весь дух.

Придя в себя, Марк обнаружил, что лежит посреди дороги, а его левая нога запуталась в велосипедном руле.

Поднявшись, он со страхом ощупал себя с ног до головы, с изумлением убедившись, что, по всей видимости, ни одна кость в его теле не сломана.

Велосипеду повезло меньше. Переднее колесо погнулось восьмёркой, и Марк с содроганием подумал о том, как вечером ему придётся объясняться перед родителями.

Оглядевшись по сторонам, он заметил в некотором отдалении от места аварии стоящие по обеим сторонам вдоль дороги покосившиеся избы.

Впрочем, приглядевшись, он осознал, что от домов остались лишь полусгнившие остовы. Крыши давно уже истлели, трухлявые перекрытия обрушились внутрь покрытых мхом и лишайником бревенчатых коробок, чудом удержавшиеся кое-где на пустых окнах ставни сиротливо поскрипывали на ветру.

Отчего-то на душе у Марк стало неспокойно. Он вдруг понял, что не имеет представления, куда его занесло — вроде как в ближайшей округе заброшенных деревень не было, а если где какой дом и становился бесхозным, то уж, во всяком случае, до такого состояния не доходил — куда раньше местные разбирали его на дрова.

Перед ближайшей к нему избой на двух вкопанных в землю покосившихся столбах располагалась ржавая металлическая табличка с полустёртой надписью — дорожный указатель.

Потирая ушибленную коленку, Марк, прихрамывая, подошёл поближе, и с изумлением прочитал на указателе надпись: «село Пантелеевка».

Да уж, было чему удивиться! Про давно заброшенную Пантелеевку он, конечно же, слышал, вот только деревня эта была расположена более чем в двадцати километрах от райцентра! Так далеко он ещё не заезжал. И как только сегодня умудрился?.. Вроде и времени не так много прошло. Странно.

Зато другая странность, кажется, получила своё объяснение. Неудивительно, что дома стоят нетронутыми — Пантелеевка у местных пользовалась дурной славой. Говорили, что деревня была проклята ещё в незапамятные времена — о причинах проклятия слухи ходили разные, то ли тамошние жители грешниками были страшными, за то и навлекли на себя кару, то ли ведьму какую прогневали по легкомыслию своему — словом, как не крути, поработали в деревне сверхъестественные силы. Вскоре после того она и обезлюдела.

А с тех пор, как рассказывали старики, не раз и не два хотели Пантелеевку заселить сызнова, целыми семьями переезжали — места-то там хорошие, и рыбы полно, и грибов, ягод в лесах тьма тьмущая… Да только не прижился там никто. Не смог. Все, кто пытался, возвращался восвояси самое большее через неделю — и на вполне закономерные расспросы односельчан либо отмалчивались, либо рассказывали лишь о некоем странном, щемящем в груди чувстве — словно интуиция предостерегает, ну вроде как хочется человеку отойти в сторонку ни с того ни с сего, а спустя пять секунд на то место, где он только что стоял, падает кирпич.

Вот только в Пантелеевке это чувство не утихало ни на секунду, стучало в висках, било колоколом, набатом, и с каждым днём всё сильнее и сильнее, как будто вот-вот что-то ужасное произойдёт.

Вот и уходили люди. Не выдерживали.

Много, много ещё историй ходило о Пантелеевке, да только Марк в них давно уже не верил — всё-таки, не маленький уже, чай двенадцать годков!

А всё ж таки, на душе стало неуютно. Сразу захотелось, чтобы Серёга догнал его поскорее — вдвоём всяко будет спокойнее.

Кстати, а куда он вообще запропастился? Неужто так сильно отстал? Да быть того не может! С момента, когда Марк свалился с велика, прошло минут пять, не меньше — пора бы уже другу появиться на вершине холма, с которого Макс так неудачно скатился.

Но до сих пор его не видно, и даже шума колёс приближающегося велика не слыхать.

— Серый! Сееерыыыый! Ты гдеее?

В ответ — тишина. Даже птицы словно затихли, и вообще, воздух будто загустел, и кажется, будто звук в нем едва продирается сквозь липкую, вязкую среду.

На лбу у Марка выступила испарина.

Развернувшись спиной к полуразрушенным домам Пантелеевки, он, прихрамывая, покатил велик по обочине назад — на вершину холма, с которого только что скатился.

Внезапный звук заставил его замереть. По спине пробежали мурашки.

Ему послышался скрип колодезного журавля — что само по себе было странно, ведь в двадцать первом веке даже по деревням колодцами пользовались уже редко, предпочитали бурить скважины на воду.

Здесь же, в совершенно безлюдной местности, этот скрип был и вовсе невероятен — и, тем не менее, Максим слышал его совершенно отчётливо, и с каждой секундой он становился всё громче и громче.

А затем послышались человеческие голоса. Сперва невнятные, они также становились всё громче с каждым мгновением, и вот уже стало возможным различить отдельные слова.

Вслед за голосами воздух наполнился и другими звуками — визгом пилы, монотонными ударами топора, куриным клёкотом, мычанием коров… Как-будто бы на пустыре в мгновение ока появилось из ниоткуда село, полное жителей и скотины.

Все эти странные — да что там, совершенно невозможные здесь звуки доносились откуда-то из-за спины, со стороны заброшенной Пантелеевки… Словно её давно сгинувшие жители воскресли и, как ни в чём не бывало, вернулись в свои дома.

«Этого не может быть. Этого просто не может быть! Призраков не бывает! Нужно обернуться. Нужно обернуться и увидеть своими глазами, что там никого нет! Это просто галлюцинация! Видать, сильно я башкой стукнулся, когда с велика слетел!»

Многоголосый шум становился всё громче и ближе. Максу показалось, что кто-то окликает его, зовёт по имени. Собравшись с силами, он глубоко вздохнул и резко повернулся, взглянув в сторону Пантелеевки.

В глаза ему ударил яркий свет.

***

Огненный меч зашипел, когда Марк в очередном яростном выпаде рубанул нависшего над ним лешего. Леший взвыл и отшатнулся, на его шершавой коре остался глубокий порез с обожженными краями. Марк перевёл дух.

Он не знал, сколько времени прошло с начала сражения, однако чувствовал, что уже достиг своего предела. Мышцы во всём теле, непривычном к физическим нагрузкам, тянули и ныли. Правую руку пронзала боль с каждым взмахом.

— Осторожно, сзади!

Марк резко развернулся — и понял, что не успеет уклониться от стремительно несущегося на него гигантского деревянного кулака, сплетенного из нескольких толстых ветвей. Съёжившись, он приготовился к удару, но вдруг раздался выстрел, и пуля с глухим стуком врезалась в тело лешего, не нанеся, впрочем, серьёзного урона.

Тем не менее, этого оказалось достаточно, чтобы отвлечь чудовище. Леший дернулся, словно отгоняя надоедливую муху, и его кулак пролетел в нескольких сантиметрах от головы Марка.

Не теряя времени, Марк подскочил поближе и наотмашь рубанул мечом — клинок недовольно зашипел, оставив на противнике небольшой ожог.

Совсем небольшой. Если вначале боя меч с лёгкостью разрубал ожившие деревья напополам, то сейчас словно выдохся, ослаб, как и его хозяин.

Однако, лешему хватило и этого. Торопливо и со скрипом попятившись, он вернулся в толпу себе подобных.

Толпа эта, к слову, становилась все больше. По всей видимости, к месту битвы стягивались все новые и новые лешие. Лезть в атаку все вместе они не отваживались, но окружили Марка и священника плотным кольцом. Время от времени какой-нибудь смельчак бросался вперёд, чтобы почти сразу отступить обратно под напором юноши.

Пока что Марку удавалось их отгонять, однако он не мог не заметить, что кольцо сжимается всё плотнее.

Похоже, лешие чувствовали, что он слабеет.

Марк бросил взгляд на священника, который деловито перезаряжал свою двустволку. Поймав взгляд юноши, отец Пётр произнёс:

— Я постараюсь отвлечь их на себя. Есть один способ. Как только я это сделаю — сразу беги! Постарайся спастись!

Марк отрицательно покачал головой.

— Один раз я уже сбежал, бросив Эльзу. И с тех пор не раз об этом пожалел.

Священник с досадой покачал головой.

— Друг мой, не время играть в героя! К тому же, сейчас совсем другая ситуация. Уверяю тебя, в отличие от Эльзы, смерть мне не угрожает. Ей, а не мне сейчас нужна твоя помощь — но ты не сможешь никому помочь, если сложишь здесь свою голову!

Марк отвернулся и поднял меч перед собой.

— Я тебя здесь не оставлю. Прости, но…

Его речь прервал утробный рык — один из леших снова рванулся вперёд, решив испытать удачу. Одна из его рук-ветвей, длинная и тонкая, устремился вперёд, извиваясь, словно змея.

Сгруппировавшись, Марк приготовился поднырнуть под удар и затем, сократив дистанцию, рубануть противника — но чья-то крепкая ладонь, вдруг вцепившаяся в плечо, отшвырнула его в сторону.

Рухнув на землю, Марк увидел, как священник бросается вперёд прямо на удар лешего, даже не пытаясь увернуться.

Рука-ветвь с хрустом пробила его грудь насквозь. Кровь брызнула в стороны, окропив всё вокруг.

Всё вокруг вдруг стихло. Лешие тупо уставились на обмякшего человека, висящего на ветке, по которой стекала кровь и капала на землю.

Марк почувствовал, как внутри у него что-то оборвалось. Закричав, он вскочил на ноги, вспышка ярости придала ему сил. Меч в его руке вдруг снова вспыхнул изначальным, грозным и мощным пламенем.

Отец Пётр вдруг зашевелился и с трудом повернул голову. Его глаза с расширившимися от боли зрачками встретились с безумными от гнева глазами Марка. Губы священника зашевелились, он издал странный булькающий звук. Изо рта и носа хлынула кровь. Прислушавшись, Марк с трудом разобрал слова, перемежающиеся с хрипом и бульканьем:

— Прошу… Бессмысленно… Что бы не случилось, помни о своей цели! Ты должен…

Договорить он не успел. Пришедшие вдруг в страшное возбуждение лешие, кинулись к священнику со всех сторон, протягивая свои ветви, жадно скрипя и рыча.

С содроганием, Марк понял о каком способе отвлечь их говорил отец Пётр.

Существовал лишь один способ почтить его жертву. Марк попятился, а затем, воспользовавшись тем, что о его существовании, похоже, временно позабыли, развернулся и побежал прочь.

***

Ветви сосен умиротворяюще шумели в потоках ветра. Тень от облака накрыла человека, лежащего у подножия покрытого лесом холма, рядом с маленьким ручьем, с трудом пробивающим свой путь среди кустов смородины и высокой осоки.

Марк, прищурившись, смотрел на запад — туда, где заходящее Солнце освещало своими последними лучами верхушки деревьев на вершинах холмов.

В голове его из обрывков мыслей и воспоминаний образовалось что-то вроде белого шума. Думать о чём-то конкретном не хотелось.

Он лежал бы так ещё очень долгое время, если бы жажда и холод стремительно наступающей ночи не вернули его к реальности.

Напившись воды из ручья, Марк разбил лагерь на этом же месте, решив, что оно подходит для ночёвки.

Сидя у потрескивающего костра, он задумчиво глядел в огонь. Мысли слегка прояснились — и теперь он снова и снова мысленно возвращался к событиям последних дней.

Особенно часто перед его внутренним взором всплывала страшная смерть его спутника, к которому он за последнее время успел привязаться.

И всё же, при всей благодарности, которую Марк испытывал к священнику и его жертве, он не мог отделаться от мысли, что в произошедшем было что-то странное. Как будто несколько кусочков мозаики никак не желали вставать на положенное им место.

Как-то слишком уж просто отец Пётр решил броситься навстречу верной смерти. И ради кого? Ради паренька, которого он сам не раз называл совершенно обычным? Неужели он так сильно чувствовал свою ответственность за него? Или, может быть, решил, что смерть одного в любом случае лучше гибели двоих? Или для него было крайне важно, чтобы Марк непременно спас Эльзу? Но какое ему вообще до этого дело, если разобраться?

— Дурак! — злобно бросил Марк куда-то в ночную тьму. — Кретин! Ну почему тебе вечно нужно сидеть и ломать голову, сомневаться в себе и в окружающих? Нет чтобы просто принять тот факт, что тебе спасли жизнь. Ценою собственной жизни, между прочим!

Ночная тьма молчала.

Достав из кармана волшебный перстень, который снова стал холодным и безжизненным, Марк положил его на ладонь, и вгляделся в огненные блики, отражавшиеся от золотого ободка.

— Не знаю, какие силы в тебе сокрыты — прошептал он. — Не знаю, какую роль ты играешь во всём происходящем. Но то, что эта роль крайне важна, я уже понял. А ещё я понял, что по какой-то причине я тебе не безразличен. Это потому, что я добыл тебя в бою? Или просто тебе понравился? Может быть, ты предпочитаешь быть в моих руках, а не в руках своей прежней хозяйки? Если так, прости, но мне придётся тебя разочаровать. Я обменяю тебя на жизнь Эльзы, девушки, которая является ко мне во снах, нравится тебе это или нет.

Где-то над головой вдруг послышался шум крыльев.

Вздрогнув, Марк поднял голову и увидел филина, который, описав в воздухе круг, приземлился за пределами освещённой костром области.

— Получается, прав был отец Пётр, и птица-гамаюн тебе оказалась нипочём — пробормотал Марк, глядя на незваного гостя. — Впрочем, — добавил он, усмехнувшись — в этом лесу ведь наверняка не один филин, верно? Так что, вполне может быть, что ты и не тот самый, я прав?

Филин бросил на него презрительный взгляд. Его чуть прищуренные глаза светились в темноте жёлтым.

— О, нет, ты та самая птица! — Произнёс Марк спустя минуту молчания. — В этом месте не бывает совпадений, верно? Ты следил за мной с первого дня, как я попал сюда. Спрашивается, зачем? Чего ты от меня хочешь?

— Тебе нужно поспать. — Мысль, возникшая вдруг в голове, была словно чужой. Как будто кто-то извне вложил её насильно, преодолевая внутреннее сопротивление сознания и подсознания.

Марк поморщился и зажмурился. Это чувство было не то, чтобы болезненным — скорее, странным, и за счёт этого слегка неприятным.

Открыв глаза, он посмотрел сперва на филина, затем на перстень, лежащий на ладони.

— Это кто-то из вас, верно? И кто же? Впрочем, неважно. Телепатия? Неплохой трюк. Вот только спать мне сейчас не хочется, слишком уж много вопросов вертятся в голове.

— Вопросы требуют ответов. Ответы приходят во снах.

— Вот как? Что же, в этом есть своя правда. Последнее время мне часто снятся вещие сны.

— Сны — это тропинки за пределы Мира Яви. Обходные пути, что проходят мимо Врат. Ты знал это. Просто забыл. Ты должен вспомнить. И тогда сможешь понять.

— Знал? Интересно, когда это я… — Марк вдруг осёкся на полуслове. На него навалилась страшная усталость, в глазах потемнело, и он провалился в сон прежде чем смог закончить свою мысль.

Последним, что он увидел, засыпая, были два желтых, ярко святящихся в ночной темноте птичьих глаза. Их отблеск что-то напоминал, но вспомнить, что именно, Марк уже не успел.

***

Он шёл по полю, обходя едва заметной тропинкой колосящиеся заросли луговых трав и разверзшиеся могилы археологических раскопов.

Он шёл по полю, что было когда-то улицами древнего Аркаима, и Солнце, что одинаково равнодушно светит во все эпохи, через которые суждено пройти непостоянному человеческому роду, грело ему спину, с трудом пробивая своими лучами низко летящие облака.

Он шёл по полю, сунув руки в карманы старого, выцветшего плаща, слегка ссутулившись, по своему обыкновению, глубоко погружённый в свои мысли.

В воздухе стоял густой запах прелой травы, в котором отчётливо выделялась горьковатая нота полыни.

Его путь завершился у каменного обелиска — небольшой фигуры из черного полированного гранита. Время не пощадило этот древний менгир, памятник давно ушедших времен, но в его очертаниях, хоть и с трудом, можно было различить образ, созданный древним скульптором.

Изваяние птицы.

От лагеря послышался весёлый гул голосов студентов и, кажется, бренчание гитары. Он не повернул головы.

То, что должно здесь произойти, не предназначено для взгляда студентов. И ни для чьего бы то ни было взгляда.

Это будет только для него. Награда за годы жизни в нищете. Награда за долгие, долгие годы исследований — исследований, в которые не верил никто, даже та, которую единственную он любил всем сердцем.

Протянув руку, он прикоснулся к древнему обелиску. Ладонь ощутила шершавый камень, нагретый Солнцем — и в следующий миг камень едва заметно вздрогнул, отозвавшись на прикосновение.

Он позволил себе улыбнуться.

Древние, давно забытые слова сорвались с его уст. Это был язык, не звучавший в мире живых уже многие тысячелетия — ныне же, восстановленный его наукой, он вновь разносился над залитыми светом лугами, что похоронили под собой сады, дворцы и храмы Великого Града.

В первую секунду ничего не произошло, и он уже решил было, что ошибся, и сердце его замерло в ужасе от своей ошибки, но затем обелиск задрожал сильнее.

Теперь дрожь стала ощутимой. Из-под земли раздался низкий гул, и фигура отъехала в сторону вместе со скрытой под ней каменной плитой, открыв ступени, уходящие всё ниже, и ниже, в древние подземелья, что впервые за долгие эпохи вновь озарились светом дня.

И там, в самых темных глубинах, в прихотливо упавшем луче Солнца тускло блеснул маленький кусочек золота.

***

На этот раз сны были другими. Они больше не увлекали в вязкую, темную пучину, которая изобилует впечатлениями, но почти ничего не оставляет сознанию после пробуждения. Они позволяли парить над собой, стелились легкой, полупрозрачной дымкой воспоминаний, образов, картин, послушных разуму и памяти сновидца.

Марк проснулся бодрым и полным сил. Не открывая глаз, он лежал на холодной земле, вновь и вновь вызывая в памяти волнующие видения, явившиеся ему во снах.

На этот раз они были четкими, складывающимися в единую картину — картину далекого прошлого, картину иной жизни и иного мира.

Внезапно, Марк ощутил чужое присутствие. Открыв глаза, он рывком поднялся с земли и сел, зябко обхватив колени.

Отчего-то он думал, что к нему вновь явился филин — но птицы простыл и след.

С другой стороны погасшего костра на корточках сидел человек.

Несколько секунд Марк молча смотрел на него, затем кивнул в знак приветствия.

Отец Пётр кивнул ему в ответ, слабо улыбнувшись.