Кланы ушли за три дня.

Озёрные первыми, следом Чёрный Плёс, последними — восточные, часть из которых лодки взяли взаймы.

На четвёртое утро берег был пуст, и от стоянок остались только круги вытоптанного снега, располагающиеся чёрными пятнами по всему берегу.

Но ушли не все.

Тридцать четыре человека остались, и я узнал об этом не сразу, а по лицам тех, кто заглядывал в мастерскую.

Люди приходили с работой, и половину из них я не знал.

Кто-то остался потому, что дома у него теперь никого не осталось, кто-то — потому что здесь нашёл себе половинку, а кто-то просто остался у родственников.

На третий день ко мне подошёл человек, которого я уже видел на берегу и не знал по имени.

Он принёс уключину. Треснувшую, с чужой посадкой — такие у нас не ставят.

— Сделаешь?

— Сделаю. Как тебя записать?

Он назвался, и я записал. К концу недели в списке было одиннадцать имён людей, которых я видел лишь раз.

Работы стало больше, чем было осенью.

Тридцать шесть мужчин не вернулись. У каждого двор, лодка, снасть, крыша. Всё это осталось, и всё это надо было чинить, только чинить стало некому.

Эйвинд начинал работать ещё до рассвета, как когда-то делал Брин.

В первые дни мы почти не разговаривали, потому что говорить было некогда, работы было столько, что не знали, за что взяться. Иногда нам помогал Рольф, иногда Свенн.

Эйвинд делал не так, как Брин.

Брин брал вещь, смотрел на неё и переделывал сам, если что-то было не так. Эйвинд говорил.

— Косо, — сказал он. — Вот тут. Видишь?

— Вижу, сейчас поправлю.

Это казалось странно — то, что мне наконец отвечали на вопросы.

Две недели пролетели, и я их даже не заметил.

Заметил только на ужине, когда Хельга сказала, что завтра пойдёт ставить жерлицы на лёд, потому что уже полмесяца не выходила, и я стал вспоминать, куда делись эти полмесяца, и не смог вспомнить. Дни как-то пролетели за работой, однообразно и быстро.

Кассий сидел с нами. Он ужинал у нас через день, и мать даже перестала уже спрашивать, придёт ли он.

Он поел, отставил миску и сказал:

— Есть загвоздка.

Я поднял голову.

— Какая?

— Дорога, которую мы прошли бы за пару недель, теперь займёт пару месяцев. — Он сказал это ровно. — Зима в самом разгаре, и погода позволит снова идти с нормальной скоростью лишь ближе к весне.

— И что это значит?

— Что идти сейчас — это потратить больше средств, больше времени и покинуть север практически с пустыми карманами.

Мать поставила чайник на стол.

— Так оставайтесь до весны, — сказала она.

Она сказала это быстро. Быстрее, чем сама, наверное, собиралась.

— До неё немногим больше, чем те же пара месяцев.

Кассий посмотрел на неё и чуть наклонил голову.

— Это я и хотел предложить.

Мать наконец села.

Я смотрел на них обоих и понимал, что меня только что обошли с двух сторон, и что спорить не с чем, потому что оба были правы.

Хельга посмотрела на меня поверх миски.

— А я всё равно ухожу в конце зимы, — сказала она. — Мне до моей школы двенадцать дней, а не два года.

— Одна?

— С попутной лодкой. — Она пожала левым плечом. — Я не первая. Туда каждую весну из кланов кто-нибудь идёт.

Мать на это ничего не сказала, и я заметил, что она не удивилась.

Значит, они уже говорили об этом. И, возможно, ещё до того, как я вернулся.

— Хорошо, — сказал я. — Весной, так весной.

Дальше дни шли однообразно, и это было хорошо: так время летело быстрее.

Утром мастерская. Вечером двор или берег.

Через две недели Эйвинд выгнал меня из мастерской.

Не совсем, конечно, выгнал:

— Я справляюсь, — сказал он. — Ты мне тут нужен, как лодке третье весло. Иди готовься.

— К чему готовиться-то? Мы идём только весной.

— Вот к весне и готовься. — Он не поднял головы от верстака. — Ты уходишь на два года дороги, ещё и в школу, а у тебя, насколько мне известно, третьи врата только-только открылись. Ты как собираешься проходить вступительные испытания? Приходи, когда руки просят, а не когда совестно стало.

Я приходил через день. Совестно всё равно было.

Занятия разделились.

Раньше это было одно и то же: двор с Хельгой, берег с Хельгой и Кассием. Теперь стало три вещи, и на каждую уходил свой кусок дня.

Хельга тренировала физически. Кассий объяснял, что происходит с телом. И к этому добавилось третье, чего раньше не было вовсе.

Кассий начал учить меня языку.

Не северному — на нём я и так прекрасно говорю, — а тому, на котором говорят там, куда мы собирались идти.

— Тебе не надо говорить красиво, — сказал он на первом же вечере. — Тебе надо, чтобы тебя понимали и ты понимал сам. Красиво — научишься сам, со временем и если захочешь.

Он начал с чисел. Я сам попросил.

Первые три вечера я повторял за ним и слышал, что говорю не то. Он поправлял ровно, без насмешки, иногда по десять раз одно слово, и на десятый я всё равно говорил не так.

— У тебя язык стоит не там, — сказал он. — Не в горле дело. Подвинь его вперёд, к зубам.

Я попробовал. Вроде стало похоже.

— Вот. Теперь ты сказал «хлеб», а не «лошадь».

С самого начала было что-то не так.

Числа были почти те же.

Не совсем те, но так, что я угадывал их раньше, чем он договаривал. Дальше пошли еда, вода, дорога, крыша, лодка, — и половину я угадал тоже.

Буквы в словах стояли немного иначе, а некоторые и выглядели иначе при письме. Окончания были другие. Но основа под ними была знакомая, и я понимал, какая основа, ещё не зная самого слова.

И я понял, что мне это напоминает.

Славянские языки. Я в них никогда особо не лез, но помню, как в одном тексте я разбирал написанное, ни дня его не учив, а сказанное вслух не понимал вовсе.

Здесь оказалось похоже, только разошлось дальше. Там я угадывал три слова из четырёх, тут — одно из двух.

— Почему они так похожи? — спросил я.

Кассий отложил уголёк.

— На это есть одно объяснение, которое большинство считают истиной, — сказал он. — Но этого никто не доказал.

— И что это за объяснение?

— Изначально язык был один. Потом люди разошлись — по берегам, по горам, на разные материки. И люди из-за больших расстояний через сто лет говорили уже по-разному, а через тысячу — так, что не понимали друг друга.

— И это всё?

— Это всё. Расстояние и время. Ничего больше не нужно. Язык у каждого народа стал развиваться по-своему.

Он подобрал уголёк обратно.

— Из этого следует нечто полезное. Если ты понимаешь, как язык собран, тебе не нужно учить каждый заново. Тебе нужно запомнить, чем он отличается от того, который ты уже знаешь. Отличий всегда меньше, чем слов.

— Сколько языков ты знаешь?

— Достаточно, чтобы говорить и меня понимали на всех материках, — сказал Кассий и на этом закрыл разговор.

Я вёл записи на обрези дощечек, что брал в мастерской, и к концу первого месяца мне уже некуда было их складывать.

С вратами всё шло хуже.

Хельга и Кассий взялись за это вдвоём, и уже целый месяц у нас ушёл на повторение одного и того же.

Надо было собрать энергию в одном месте, зафиксировать её и отпустить разом, вместе с ударом.

Направить я мог, а вот удержать не выходило. У меня выходило гнать её куда угодно: в кулак, в ногу, в спину. Только гнал я её так, как воду гонят через открытую трубу — течёт и течёт, много, ровно и без толку.

Удар от этого не становился сильнее. Он просто тратил немного больше энергии.

— Ты просто выливаешь энергию, — говорила Хельга. — Надо не лить. Надо набрать и плеснуть. Разом и быстро.

— Я понял.

— Ты не понял, ты повторил ровно то же самое, что и с предыдущим ударом.

Кассий объяснял иначе и ничуть не лучше.

Он говорил про то, что энергия должна остановиться перед выходом, а не проходить его насквозь. Что между «идёт» и «стоит» есть разница, которую надо поймать телом, а не головой.

Я слушал, кивал и у меня всё равно ничего не выходило.

Однажды Хельга заставила меня бить по её ладони, чтобы я почувствовал разницу между тем, что уходит в удар, и тем, что уходит мимо.

Я бил час. Ладонь у неё покраснела, рука не дрогнула ни разу.

— Ты бьёшь хорошо, — сказала она под конец. — Просто бьёшь так, как бил бы без всяких врат, только устаёшь дольше и энергию тратишь впустую.

Звучало это хуже, чем если бы она сказала, что я бью плохо.

В тот вечер мы занимались во дворе.

Я бил по столбу. Тому самому, с поперечиной, обмотанному верёвкой и оббитому кожей, с верхушкой, изрубленной в мочалку. На нём Хельга ставила мне удар и тренировалась сама.

Кассий сидел на бревне у стены. Хельга стояла сбоку и смотрела, как я делаю одно и то же.

В тот день с нами был ещё и Рольф.

Он приходил иногда, садился и смотрел, и никогда ничего не спрашивал. В тот раз он стоял у забора и ел лепёшку.

Я ударил в двенадцатый раз. Столб слегка дрогнул.

— Одно и то же, — сказала Хельга.

— Я знаю.

— Ты держишь поток в кулаке открытым, — сказал Кассий. — Тебе надо закрыть и надавить, а потом отпустить. Ты только давишь.

— Я не понимаю, чем закрывать.

— Усилием.

Я постоял, посмотрел на столб и понял, что не понимаю ничего.

Тогда заговорил Рольф.

— А ты попробуй, — сказал он с полным ртом, — напрягись, как будто покакать хочешь. Только не телом. Внутренне. И вот это самое — направь туда, куда тебе надо.

Хельга прыснула в кулак и отвернулась.

Кассий засмеялся не сразу.

Он сначала сидел и думал, и лицо у него было такое, будто он что-то сверяет. Потом у него дрогнул угол рта. Потом он захохотал так, что съехал с бревна и сел в снег.

Я никогда не видел, чтобы он смеялся. Я вообще не думал, что он на это способен.

Хельга смеялась уже в голос, отойдя к забору.

Рольф стоял и жевал.

— Чего? — сказал он.

Кассий поднялся, отряхнулся и вытер глаза.

— Рольф, — сказал он. — Ты даже не представляешь, насколько точно ты сейчас описал то, что он должен сделать.

— Так я и сказал.

— Ты сказал. Просто так об этом, кажется, никто никогда не думал. — Кассий сел обратно на бревно. — Я запомню. Если придётся объяснять ещё кому-нибудь, я скажу именно так.

Он повернулся ко мне.

— Пробуй то, что тебе сказали.

Я попробовал.

С первого раза не вышло — я по привычке напряг тело, и вышло только то, что я постоял весь красный.

Со второго тоже.

На четвёртый я перестал думать про мышцы. Я поймал то, что внутри, отдельно от рук и от живота, и надавил, ничего не напрягая снаружи.

Впервые за месяц оно не потекло, а собралось — где-то под грудиной, тугим и неудобным комком, от которого сразу стало нечем дышать.

— Держи, — сказала Хельга откуда-то сбоку.

Я держал.

— Теперь направь это в кулак и бей.

Я сделал как сказали.

Звук был не такой, как всегда. Не шлепок по коже, а короткий и глухой, будто уронили мешок с мокрым песком.

Столб дёрнулся в земле.

Я отнял руку и посмотрел.

В коже была вмятина. Не примятость — вмятина, и верёвка под ней просела и ушла немного в дерево, и края стояли на месте, не расправляясь.

Костяшки не болели. Это было самое странное.

Хельга подошла и потрогала вмятину пальцами.

Она ничего не сказала, но глаза у неё стали чуть больше от удивления.

Кассий сидел на бревне и молчал долго.

— Это из-за пролома, — сказал он наконец.

— Что?

— Всё это. — Он показал подбородком на столб. — Такого не должно быть через два месяца после третьих врат.

Хельга обернулась.

— Я уже думала, мне чудится.

— Нет, тебе не кажется, — сказал Кассий.

— Чтобы вылить столько за один раз, — сказала она, — ему надо было заниматься не два месяца. Год. Может, больше.

Они оба посмотрели на меня.

Я стоял и не знал, как мне вообще реагировать.

— Объясни, — сказал я. — С начала.

Кассий подобрал с земли прутик и стал чертить на снегу.

— Первые врата, — сказал он, — по сути заслон.

— Хорошо, — ответил я.

— Он открывается и закрывается сам. Человек им не управляет и вообще о нём не думает всю жизнь. Заслон впускает столько, сколько нужно, и держит всё остальное снаружи.

— У меня его нет.

— У тебя вместо него дыра, и через неё идёт всё. Это ты знаешь.

Он провёл прутиком линию.

— Дальше. То, что вошло, идёт по каналам к открытым вратам. Врата — это две вещи сразу: место, где хранится энергия, и место, откуда она выходит. Кувшин с носиком.

— Резервуар и сток. Ты говорил.

— Говорил. Теперь важное. — Он поднял прутик. — Каналы от того, что по ним идёт, становятся шире. Врата от того, что их опустошают, становятся больше. И то, и другое тренируется само, если работать над этим достаточно долго.

— А первые?

Кассий помолчал.

— Принято считать, что первые не растут вовсе. Сколько тебе дано, столько и есть.

— А на самом деле?

— На самом деле растут и они. Просто так медленно, что заметить это нельзя, если ты не живёшь столетиями.

Он сказал это спокойно и не стал добавлять, откуда сам знает. Рольф, похоже, даже не уловил оговорку.

— Теперь про тебя, — сказал он. — В тебя входит больше, чем в доброго мастера. Не потому, что ты чем-то хорош, а потому что у тебя нечему держать. И при этом ты каждый день на работе и каждый вечер здесь, и ты опустошаешь себя досуха, потому что иначе тебе плохо.

— Я это делаю не только ради тренировки.

— Ты это делаешь, чтобы жить как нормальный человек. — Кассий бросил прутик. — И тренируешь при этом и каналы, и врата, каждый день, не зная об этом. Вот от этого и такая вмятина.

— У всех же так.

— Нет. — Он покачал головой. — У человека с первыми вратами заслон закрывается, когда ему достаточно. Тот, кто хочет расти, лезет из кожи, чтобы вылить всё до дна и открыть заслон пошире. Это работа, и её делают через силу, и половина бросает.

— А я.

— А тебя никто не спрашивал. Тебе заливают полную бочку каждое утро, хочешь ты того или нет, и ты либо выливаешь, либо ходишь зелёный. Ты столько времени делал через день то, за что другие берутся раз в неделю и потом отлёживаются.

Хельга села на бревно рядом с ним. Рольф дожевал лепёшку и вытер руку о штаны.

Я стоял и складывал это заново, и оно складывалось в достаточно хорошую картину.

— Ладно, — сказал я. — Это ведь хорошая новость?

— И хорошая, и не очень.

— Начинай тогда с плохой.

— Чем больше кувшин, тем больше в него входит и тем больше надо вылить, чтобы он не переполнился. Ты растишь кувшин каждый день. Значит, каждый день тебе надо выливать больше вчерашнего.

Я понял сразу, и мне сразу стало холодно.

— То есть я вернусь туда, откуда начал.

— Вернёшься.

— Когда?

— Не завтра и не через год, — сказал Кассий. — Может, через десять лет. Может, через пять. Но вернёшься, и это будет не то, что было у тебя осенью. Осенью ты был мальчишкой с полным кувшином. Тогда ты будешь мужчиной с бочкой.

Я вспомнил первые недели.

Голова, которую держишь чуть ли не руками. Постоянная муть в глазах. То, как я не спал по трое суток и не уставал, а потом сел на пороге.

— Хорошо, — сказал я. — А второе?

— Против этого есть только одно, — сказал Кассий. — Тратить не понемногу, а как следует. Для третьих врат такие приёмы есть, они называются техниками, и их много. Одна техника может съедать за раз столько, сколько ты за день не выльешь.

— Так научи.

— Не могу.

Он сказал это просто, без всякого извинения.

— Я маг. Мои врата другие, и то, что я знаю про твои, я знаю со стороны. Мы с Хельгой можем научить тебя пользоваться силой — и то мы отчасти угадываем, потому что у тебя нет первых, и никто из нас не видел, как это работает у таких, как ты. Техникам третьих врат учат в школах. За тем ты туда и пойдёшь.

— Я думал, я иду туда, чтобы узнать про пролом.

— И за этим тоже. — Кассий пожал плечами. — Я думал, что третьи врата и умение ими работать дадут тебе лет пятьдесят спокойной жизни. Я не учёл того, что твой кувшин растёт быстрее, чем у всех, кого я видел. Пятьдесят лет превратились в пять или десять.

Мы помолчали.

— А хорошая новость? — сказал я.

— Хорошая та, что до школы два года дороги, и всё это время ты будешь заниматься практически каждый день.

Он встал с бревна и отряхнул снег.

— Ты не выучишь ничего особенного. Просто учить тебя некому. Но к воротам школы ты придёшь с третьими вратами, развитыми так, как их развивают лет за десять. И на отборе с тебя спросят не то, откуда ты, а то, что ты можешь.

Хельга подняла голову.

— Он пройдёт?

— Я не знаю, что там будет через два года, — сказал Кассий. — Но если бы отбор был завтра, я бы на него не поставил. А вот через два года, возможно.

Рольф стоял у забора и смотрел на нас всех по очереди, и я видел, что он не понял и половины.

— Так помогло-то? — спросил он.

— Помогло, — сказал я.

— Ну и хорошо.

Он полез в карман и достал вторую лепёшку.

Дальше зима пошла размеренно и быстро.

Утром мастерская, если Эйвинд пускал. Днём слова на дощечках. Вечером двор или берег, и вмятины на столбе, который пришлось перематывать дважды.

К концу зимы дощечек набралась уже целая гора, и я говорил короткими фразами, коряво и с чужим порядком слов, но Кассий говорил, что меня поймут.

Эйвинд начал платить мне за работу.

Я сказал, что это глупо: мастерская его, и даже если руки мои, то мы всё равно живём под одной крышей.

— Мастерская твоя, — сказал он. — Ты мне её отдал, а я лишь принял. Значит, за работу тебе как наёмному мастеру должны платить.

Спорить с ним было бесполезно ровно так же, как с матерью.

Я складывал это в мешочек и считал раз в неделю. Медь шла десятками, серебра к концу зимы набралась уже пара десятков монет, золота не было ни одной.

И выходило, что на два года дороги этого не хватит даже близко.

Хельга сказала на это, что у неё десять лет ушло, и чтобы я не выдумывал.

Кассий сказал, что деньги в дороге — его забота, а моя забота — прийти к воротам школы на своих ногах и не по частям.

А потом лёд у берега пошёл трещинами, и стало ясно, что до весны осталось недолго.