Хельга ушла две недели назад.

Лодка была попутная, пришла из другого клана, поторговать, и стояла у нас уже несколько дней. Хельга собралась всего за час.

Мы с матерью пошли её провожать.

Я нёс её мешок до самой воды и всю дорогу думал, что надо что-то сказать.

— Ну… удачи. Не сломай там ничего, — сказал я в итоге.

— Не тебе меня учить, балбес, — сказала Хельга и улыбнулась.

Мы постояли ещё недолго, обнялись. Она ещё раз поцеловала мать в щёку и села на лодку. Лодка отплывала, и мы стояли ещё какое-то время, смотрели ей вслед и иногда махали ей руками.

Бить по столбу без её указаний оказалось скучно.

Свенн пришёл на третий день сам.

Он встал у забора, посмотрел, как я работаю, и сказал:

— Чего ты мнёшь это чучело? Оно уже, считай, мёртвое.

— Тебя не спрашивали.

— А я и не спрашивал.

Он снял топор с плеча.

С того дня мы занимались втроём: я, Свенн и Кассий на своём бревне.

Лезвие обвязали дважды кожей и предварительно промазали смолой, чтобы не разошлось.

Это была не осторожность. Это было единственное, что стояло между мной и непоправимым.

Потому что бил Свенн далеко не палкой.

— Дальний, — говорил Кассий с бревна. — И тише. Ты бьёшь, будто он тебе задолжал.

Свенн бил дальним.

С шага, иногда с полутора. Он взмахивал топором, и от лезвия шёл тонкий и едва видимый разрез. Не такой, как был у конунга, но я даже не знаю, что лучше. Его хотя бы было хорошо видно.

Разрез приходил очень быстро. Я успевал понять, что он долетел, только по тому, что у меня уже жгло в месте попадания.

Свенн сдерживался. Бил настолько слабо, что оставалась лишь царапина. Я уже почти неделю ходил исчерченный вдоль и поперёк.

Рольф спросил меня об этом дважды.

— Ты с котом кочевников дрался, что ли? — сказал он в первый раз.

И во второй раз.

— Опять кот, — сказал он, проходя мимо меня, когда я возвращался домой из мастерской.

Моя работа была не бить.

Моя работа была угадать, куда ляжет разрез, и успеть собрать туда энергию раньше, чем удар дойдёт.

Уклоняться получалось хуже. Свенн был быстрее меня и знал это, и первые дни я просто ловил всё подряд.

Он начинал с левой ноги. Всегда с левой, и всегда за полшага до того, как я успевал сообразить.

Топор шёл сверху вниз и наискось, и в нижней точке дуги от него отделялся разрез.

Я постоянно закрывался не там, где это нужно. Я закрывал грудь, а приходило в бедро. Закрывал бедро — приходило в плечо.

На третий день он ударил трижды подряд, не останавливаясь, и я не успел собрать энергию вообще нигде.

— Ты каждый раз начинаешь заново, — сказал он, опуская топор. — Собрал, отпустил, собрал, отпустил. Так тебя убьют ещё между вторым и третьим ударом.

— А как надо?

— Не отпускать, а просто передвигать.

Держать не отпуская я не мог дольше трёх ударов сердца. На четвёртом всё вываливалось само, и было ощущение, будто разжал кулак, в котором долго держал ведро с водой.

Потом стало выходить лучше.

Не уклоняться — предугадывать. Я начал обращать внимание не на топор, а на плечо, и по плечу понимать, как будет идти удар.

— Вот, — сказал Кассий на четвёртый день. — Ты только что закрылся и сделал это как надо.

— Я даже не понял, что сделал.

— И хорошо. Разбирать будешь, если перестанет получаться, и надо будет понять почему. Это должно работать как привычка, а не как действие, над которым нужно раздумывать.

Он сидел на бревне и не вставал с него ни разу за всю неделю. Он вообще ничего не показывал — только объяснял.

Один раз я спросил, почему он не встанет и не покажет.

— Потому что я могу показать тебе, как это делает маг, — сказал Кассий. — Ты повторишь, у тебя, не дай боги, выйдет, и через год выяснится, что ты всё это время потратил не на то, что нужно. Свенн хотя бы бьёт тем же, у вас врата одного типа.

К концу недели половина разрезов уходила в пустоту, а из тех, что доходили, половина оставляла лишь лёгкое покраснение, а не глубокие царапины.

Свенн этим доволен не был.

— Я бью вполсилы, — сказал он. — Даже в четверть.

— Я знаю.

Он сел на землю и вытер лоб рукавом.

— Слушай, — сказал он.

Я понял по голосу, что сейчас будет не про топор.

— Я тоже копил, — сказал Свенн.

Я сел рядом.

— На школу?

— На школу. — Он поковырял пальцем землю. — Не десять лет, как твоя сестра. Четыре. У меня отец даёт долю с промысла с двенадцати.

— И куда собирался?

— Туда же, куда и Хельга. Топор Зимы. — Он пожал плечами. — Я даже думал идти с ней одной лодкой. И не решился.

— Почему?

Свенн долго молчал.

— Потому что ты уходишь на два года дороги.

Я не стал ничего говорить. Я подозревал, что дальше будет, и знал, что перебивать нельзя.

— Ты меня вытащил, — сказал он. — Ты и он. — Свенн кивнул в сторону Кассия, не глядя. — Своих… «друзей», — он почти выплюнул это слово, — я звал. Они бежали. Я это видел, у них только пятки сверкали.

Он говорил это ровно, как читают список.

— И я знаю, чего это стоило для тебя. Я далеко не глупый и считать умею не хуже тебя.

Вот тут мне надо было, наверное, что-то ответить.

Я всё это время понимал, о чём он думает. И четыре месяца ждал, когда он это скажет. Я был уверен, что, когда скажет, мне станет легче. Но легче мне не стало, я давно уже смирился с гибелью отца и ни в чём его не винил.

— Я спросил у него, — сказал Свенн через какое-то время. — У Кассия. Есть ли по дороге школа топора.

— И?

— Есть. В двух месяцах от столицы, в которую вы идёте. Не Топор Зимы, конечно, послабее, но и берут дешевле. — Он наконец посмотрел на меня. — Я иду с вами. Кассий не против компании.

— Ты меня не спрашивал.

— И не собираюсь. — Свенн встал и поднял топор. — Ты мне тоже не оставлял выбора, когда лез спасать. Я тебя об этом тоже не просил.

Он ударил обмотанным лезвием в столб, просто чтобы выпустить пар.

— Всё, — сказал он. — Работаем дальше.

С дальним у меня не выходило совсем.

Свенн пытался объяснить, и объяснял он про врата не хуже Хельги, а это значит, что никак.

— Ты его не собираешь и направляешь вместе с ударом, как бьёшь вблизи, — говорил он. — Ты его направляешь в топор… тьфу ты. Ты его направляешь в руку или ногу быстрым и уже собранным потоком, не куском, а именно потоком, и, как бы не останавливаясь, выталкиваешь вперёд. От себя.

— Я так и делаю.

— Ты или просто льёшь из себя энергию, или собираешь её в кулак и наносишь удар. Слушай, — сказал Свенн, — у меня на один шаг вышло за несколько месяцев. Само. Я даже не понял, когда. А на три шага я до сих пор не могу, а мне говорили, что три — это ещё легко.

Я запомнил это и весь вечер об этом думал.

В тот вечер я остался у столба один.

Кассий ушёл до темноты, Свенн — раньше. Мать оставила мне ужин на печи и ушла к соседям.

Я бил, отходил на шаг и бил снова.

С шага не выходило ничего. Совсем.

Я пробовал так, как говорил Свенн: собрать поток и выпустить.

Я пробовал так, как говорил Кассий: остановить перед выходом и резко вытолкнуть. Оно останавливалось и там же гасло.

Я пробовал так, как сказал зимой Рольф, и это единственное, что вообще работало, — но работало только в самом кулаке, до кожи и ни на волос дальше.

Оно послушно собиралось в кулаке, доходило до костяшек и там останавливалось, будто упиралось в стену, которой не было.

Я отошёл на два шага и пробовал оттуда, хотя знал, что глупо.

Я думал о том, что сказал Свенн.

Несколько месяцев — и один шаг сам собой. У Хельги, я знал, было три. У людей с боевым опытом десять, а у тех, у кого ещё и большая практика… Я сам видел на что был способен конунг.

Разница между руками и оружием была в пять раз. Я это прекрасно помнил.

Я стоял в темноте перед изрубленным столбом и в который раз упирался в то же самое, что и осенью.

У Хельги топор. У Свенна топор.

А у меня руки.

И третьи врата у меня привязаны к тому, чем я владею как оружием.

Тогда я подумал ещё одну вещь, и она была совсем глупая.

Я подумал: а если бы мне поменяли руки.

Если бы у меня вместо руки был меч. Настоящий, с рождения, приросший, — и я бы открыл третьи врата с ним. Это были бы врата меча?

А если нога. Нога — это топор. Топор, который рассекает по широкой дуге.

Я не додумал эту мысль до конца, потому что уже бил.

Я бил с разворота, ногой, отойдя на полтора шага, и в тот момент, когда пошла нога, я не думал ни про кулак, ни про стену, ни про то, что надо что-то оттолкнуть.

Я просто знал, что у меня в правой ноге топор.

От неё что-то отделилось.

Столб принял это в кожу на высоте моего пояса.

Я подошёл ближе.

Полоса была в ладонь длиной. Кожа была не примята — она была надрезана, ровно, с одного края чуть глубже, и под ней светлело рассечённое волокно верёвки.

Я стоял и смотрел на это, наверное, минуту.

Ногой. С полутора шагов. Разрезом.

Ноги не режут.

Я отошёл и ударил снова.

Ничего.

Ещё раз. Ничего. Ещё, ещё, ещё — и всё то же самое. Я только запыхался и сбил дыхание.

Я сел прямо на снег и заставил себя перестать нервничать.

Потом стал думать.

Не то, что я делал, — что я делал, я как раз повторял исправно. Я стал вспоминать, о чём я в тот момент думал.

Свенн. Один шаг за несколько месяцев. Впятеро. Топор, топор, топор, а у меня руки. Если бы поменяли руки. Меч. Нога. Нога — это топор.

Я встал, отошёл на полтора шага и повторил всё целиком, включая мысль.

Сошло со второго раза.

Полоса легла рядом с первой, чуть выше и короче.

Я не понимал ничего и от этого хотелось не спать, а сидеть и разбирать.

Разбирать было некогда. Утром мы уже уходили.

Я замотал столб верёвкой поверх разрезов, чтобы Эйвинду было чем занять руки, когда меня не будет, и пошёл спать.

Уснул я не сразу.

Утром мы вышли рано.

Мешок я собрал с вечера, и в нём было меньше, чем я думал. Смена одежды, точило, нож Эйвинда, вязаная шапка, которую мать положила сама.

Мать шла справа. Эйвинд и Сигрид позади.

Мать всю дорогу до причала говорила про то, что надо есть горячее хотя бы раз в день, и я слушал и не перебивал, потому что понимал, зачем она это говорит.

Свенна мы встретили у поворота к воде.

Он тоже шёл с мешком, и с ним шли отец, мать и две сестры, младшая ревела и останавливаться, похоже, не собиралась.

Свенн посмотрел на меня и закатил глаза, и по этому взгляду я понял, что ему тяжелее моего.

На причале был почти весь посёлок.

Не как в тот вечер, когда мы вернулись, — тогда стояли молча и смотрели на борта. Сейчас разговаривали, толкались, кто-то смеялся.

Люди приходили и уходили, у всех была работа, и всё равно находили время.

Кассий стоял у самой воды с той сумкой, с которой пришёл к нам осенью.

Кольгрим подошёл ко мне и подал руку.

— Совет весной, — сказал он. — Без тебя.

— Ты справишься.

— Я знаю, что справлюсь. За это спасибо тебе. — Он не отпустил руку. — Я говорю, что без тебя. Это не одно и то же.

И до меня не сразу дошло сказанное.

Асгейр пришёл прямо от верфи, в стружке, и сказал только, что лодка хорошая и до клана конунга дойдёт.

Потом постоял и добавил, что если бы её строил он, она бы дошла и дальше. Мы взялись за предплечья, так, как здоровались или прощались все мужчины на севере. Посмотрели друг другу в глаза и лишь коротко кивнули.

Торкель принёс мне ремень. Свой, широкий, с медной пряжкой, и не стал объяснять зачем.

Уна взяла меня за подбородок, повернула голову к свету и осмотрела все царапины по очереди.

— Всё заживает, кроме глупости, — сказала она и улыбнулась.

Ольгерд лишь пожал руку и пожелал счастливого пути. Сказал, что работы ещё немерено, а все тут столпились, и ушёл.

Астрид дала мне вязанку сушёной рыбы и так же, как и мать, наказала есть горячее. Я улыбнулся и поблагодарил её за рыбу. Сказал, что если всё получится решить быстро, то обязательно вернусь.

Рольф, как обычно, что-то жевал.

— Может, тоже третьи открыть? — спросил он у меня.

— Ты думаешь это так легко? — спросил его я.

— А что тут такого? Берёшь и открываешь.

Я лишь улыбнулся на этот довод. Мы ещё немного постояли, и он пожелал мне не заболеть. Это было, наверное, самое странное пожелание из всех.

Потом вперёд вышел Гуннар.

Он держал мешочек и держал его слегка неловко, на вытянутой руке.

— Это магу, — сказал он.

Кассий посмотрел на мешочек и не взял его.

— Не нужно.

— Нужно.

— Я пришёл сюда не за этим.

— Мы и так знаем, зачем ты пришёл, — сказал Гуннар. — Мы не знаем, зачем ты остался. Бери.

Кассий покачал головой, и я увидел, что он сейчас откажется совсем и уже открыл рот.

— Возьми, — сказал я.

Он обернулся.

— Дорога дальняя. И собирали всем посёлком, значит, с каждого вышло по мелочи. Это не плата. Это благодарность и чтобы им было спокойнее.

Кассий постоял.

Потом взял мешочек, взвесил его на ладони и убрал за пазуху.

Мать подошла последней, когда уже сталкивали лодку.

Она не стала меня обнимать при всех. Она поправила мне ворот, как поправляла в детстве, и подержала руку на плече чуть дольше, чем обычно.

— Ты вернёшься, — сказала она.

Не «возвращайся». Не «береги себя».

Она сказала это так, как говорят про то, что уже решено, и я понял, что спорить с этим будет не легче, чем спорить с Эйвиндом.

— Это тебе, — сказал Кассий. — На карманные расходы.

И протянул мне тот самый мешочек. И улыбнулся.

Я пересчитал уже на воде, когда берег стал уже полосой.

Сорок три серебряных и меди без счёта.

Четыреста дворов, из которых прошлой зимой не вернулось тридцать шесть мужчин. Я разделил и получил, что вышло примерно по медяку со двора, а серебро дали те, кто мог.

Я завязал мешочек и убрал за пазуху.

Лодка шла к клану конунга — оттуда на юг ходили каждую весну, и это было первое место, куда нам вообще нужно было попасть.

Я стоял на корме и смотрел на посёлок.

Сначала ещё было видно лица. Потом стало видно лишь силуэты. Потом — просто тёмная полоса вдоль воды и над ней дым.

Мать не махала. Она стояла, сложив руки, и я знал, что она простоит так, пока нас видно, и ещё немного после. Остальные стояли рядом, и Рольф махал нам без остановки.

Когда лица перестали различаться, я подошёл к Кассию.

Он сидел на носу, там, где осенью на лодке стоял станок. Я понял, что это одна из тех самых лодок по оставшимся следам от креплений.

— Вчера вечером я кое-что сделал, — сказал я. — И не понял что.

Я рассказал. Про столб, про полтора шага, про ногу и про то, что от неё отделилось.

Про мысль я тоже рассказал, потому что без мысли ничего не выходило.

Кассий слушал, не перебивая, и я по его лицу видел, что он не удивился, а задумался.

Он молчал долго. Дольше, чем молчал при мне когда-либо.

— Никому больше об этом не рассказывай, — сказал он наконец.

— Почему?

— Потому что я тебе сначала кое-что расскажу, а ты потом решишь сам.

Он повернулся ко мне.

— Я говорил тебе про двоих братьев. Один с оружием, другой без, и по силе они были равны.

— Говорил. Я тогда не поверил.

— Не поверил. Может, это было и правильно, ведь считается, что это не должно быть возможным. — Кассий смотрел мимо меня, на воду. — Я сказал тебе не всё, потому что тогда сам не придал этому значения. Я видел их бой лет двести назад и запомнил одну вещь, которой только сейчас, после твоих слов, придал значение.

— И какую же?

— Тот, что был без оружия, когда бил с расстояния. Бил не только ударами, но и разрезами.

Я молчал.

— Голыми руками, — сказал Кассий. — С тридцати, может, сорока шагов. Я тогда подумал, что это какая-то техника, которой я не видел, и что это не моё дело. Мне тогда было интересно совсем другое.

— А теперь?

— А теперь я слушаю шестнадцатилетнего, который сделал то же самое во дворе, потому что ему в голову пришла глупость про ногу и топор.

Он замолчал.

— Это плохо? — спросил я.

— Не знаю. — Кассий пожал плечами. — Я не знаю хорошо это или плохо. Ты сейчас ничего не умеешь, а я не знаю, как устроена школа кулака. И тем более не знаю, как и что должно там работать. Я могу лишь предполагать, основываясь на том, что сам видел и что сам знаю.

— То есть молчать.

— Молчать. — Он кивнул. — Скажи мне, ты в тот вечер думал про топор. Почему именно топор?

— Потому что нога длинная и тяжёлая. Она не режет и не колет. Она идёт по дуге и сносит.

Кассий посмотрел на меня так, как смотрел на Рольфа зимой.

— А кулак?

— Кулак прямой. Кулак — это, наверное, копьё или меч.

Он ничего не ответил, и я не понял, хорошо это или плохо.

— Я не знаю, как это, — сказал он наконец. — Не знаю, откуда это у тебя и почему. Но я знаю только, что человек, у которого есть то, чего не должно быть, живёт дольше, если не говорит об этом вслух на каждом постоялом дворе.

— А если спросят на отборе?

— Не знаю, — сказал он. — С одной стороны, это, наверное, можно выдать за технику. С другой стороны, это риск, и выдавать такой козырь стоит лишь в крайнем случае.

Он снова стал смотреть на воду.

— Пробуй дальше, — сказал он. — Каждый день. И записывай, что думал, раз без этого не выходит. Ты же любишь записывать.

Мы вышли из фьорда к полудню.

Горловина осталась позади, вода стала другого цвета, и лодка пошла ровнее.

Я обернулся в последний раз.

Посёлка уже не было видно совсем. Был берег, была полоса скал, и над ней стояла седьмая вышка — маленькая, кривая, с чёрной точкой костра.

Я не знал, что будет дальше.

Я не знал, что там, куда мы идём. Не знал, пройду ли я отбор. Не знал, найду ли то, за чем иду, и сколько у меня осталось лет до того, как бочка снова станет мала.

И не знал, вернусь ли я вообще.

Свенн подошёл сзади и положил мне руку на плечо. Потом встряхнул, коротко и сильно, как встряхивают мешок, чтобы улеглось.

— Не кисни, — сказал он. — Решишь свою беду, отучимся, заработаем денег и вернёмся.

Я посмотрел на него и улыбнулся.

— Так оно и будет.