Рог мы услышали, когда первые лодки пересекли Плечо.

Он ударил ещё раз сверху и сзади, с седьмой вышки, когда мы уже прошли под ней и она осталась за кормой. Два коротких и один длинный, и тишина.

Рог сейчас шёл вперёд без нас. От вышки к вышке, каждая к своей соседке, и так до самого посёлка, чтобы предупредить о том, что мы наконец вернулись.

Мы будем грести до темноты. Рог дойдёт уже через четверть часа, и все начнут готовиться нас встречать. Вышки мы проходили одну за другой, и на каждой нам махали руками.

Никто из них ещё не знал, что вернулось почти вдвое меньше. Они могли лишь предполагать по количеству бортов.

Пятьдесят четыре ушло. Сорок семь пришло.

Борта не спрячешь. Это увидят раньше, чем разберут хоть одно лицо.

Горловину прошли, когда уже начало темнеть.

Берег я разглядывал так, как будто первый раз приплыл в посёлок.

Причал. Сушила. Перевёрнутые лодки — малые, те, что не пошли. Дым труб, ровный, будничный. Стоянки клановых, что ожидали возвращения своих людей, и рядом с каждой горел небольшой костёр, отчего посёлок казался больше.

Посёлок, стоящий у воды, продолжал жить.

Встречающих было много, клановые и почти весь наш посёлок, отчего издалека казалось, что лодкам даже причалить будет некуда.

Они ждали нас, похоже, с самого полудня.

Первыми сошли люди озёрного клана, Чёрного Плёса и какого-то ещё мелкого восточного — их стоянки так и стояли с осени, выше по берегу, и там оставались по сей день — при обозе, при котлах.

Затем постепенно начали сходить и остальные, и шли кто куда. Кто к брату, кто к свояку, кто просто к костру своего клана. Над стоянками почти сразу загремели котлами и начались разговоры.

Из услышанного большинство собиралось отбывать уже следующим днём. Зима не ждёт, а идти многим далеко не два дня.

Пятьсот сошедших и ещё почти столько же встречающих разбрелись с берега за час, и берег от этого не опустел.

Мы сходили последними.

Я перелез через борт и спрыгнул в мелкую гальку, которой был усыпан весь берег.

И меня качнуло — оттого, что земля не двигалась, а за эти дни я уже успел привыкнуть к качке.

Берег двинулся к лодкам весь разом и тут же распался на десятки маленьких встреч, и никто в них не смотрел по сторонам. Саму встречу на берегу я запомнил плохо.

Я запомнил лишь несколько женщин, что ходили вдоль бортов и заглядывали в каждую лодку, и никого не находили.

Мать я увидел сразу.

Она стояла у третьей сваи, чуть выше по гальке, чтобы видеть поверх голов. Хельга рядом. Эйвинд на полшага позади.

Она дождалась, пока я дойду к ним сам, и тогда взяла меня за плечи и держала так, на расстоянии вытянутой руки, и рассматривала.

— Вроде целый, — сказала она.

— Целый.

— Хорошо, — сказала она и обняла. Я чувствовал, как по её щекам катятся слёзы. Затем она отстранилась и быстро протёрла лицо рукавом.

Хельга ткнула меня кулаком в грудь, левой. Правая висела вдоль тела, и она её берегла.

— Ты вырос, — сказала она.

— За месяц-то?

— Я не про рост, я скорее про твой взгляд.

Она посмотрела мимо меня, на лодки, туда, где были остальные.

Свенн и Рольф стояли вместе, чуть в стороне от нас.

Вот этого я совсем не ожидал.

Они никогда даже не разговаривали. Не ссорились — просто им нечего было сказать друг другу.

Сейчас они стояли плечом к плечу и вместе смотрели на нас. Когда увидели, что я смотрю на них, они улыбнулись и коротко помахали.

Зимой работы становилось больше, чем рук, а после похода рук стало меньше, и это было единственным, что я подумал в тот момент.

Свенн подошёл первым.

— Ну, как прошло?

— Ну… — протянул я.

Он посмотрел не на меня — на лодки.

— Сколько?

— Двадцать четыре, — сказал я. — Из шестидесяти.

Он лишь кивнул, но я заметил то, как его лицо слегка изменилось. Должно быть, он сейчас подумал о том, о чём и я немногим раньше.

Я заметил, как Рольф стоит и считает по пальцам, и я лишь ухмыльнулся. Я не стал называть ему цифру вслух — пусть сам посчитает.

Разгружать начали, не дожидаясь распоряжений.

Тащили всё подряд: станки, мешки, гарпуны, мешки тех, кого уже не было. Разгружали в основном те, кто ждал на берегу. Ольгерд попробовал расставить людей, и через десять шагов чертыхнулся, и бросил это дело.

— Пусть, — сказал он мне. — Само разберётся.

Торкель прошёл мимо меня с чужим топором в руке.

Он не стал помогать с разгрузкой, лишь немного постоял и поискал кого-то глазами. Затем обнял коротко и поцеловал жену и пошёл вверх по гальке, куда-то вглубь посёлка. Он знал, куда идти, и пошёл туда сразу, к дворам восточной стороны.

Я смотрел ему вслед, пока он не свернул.

Кольгрима я увидел, когда с разгрузкой уже закончили.

Он стоял между двумя вытащенными бортами, и вокруг него были женщины.

Их было десятка полтора. Стояли тесно и молча — не голосили, не хватали за руки. Просто ждали, пока он что-то скажет.

Дом Серого Паруса — двадцать дворов.

С его лодки я записал девятнадцать имён.

Я стоял в сорока шагах и не сделал ни шагу ближе.

Осенью, когда жгли отца, я стоял и хотел ровно одного: чтобы ко мне никто не подходил.

Я пошёл в мастерскую за табличками.

Обрезь Брин никогда не выбрасывал. Она лежала там же, где всегда, — в коробе под верстаком, распиленная и сложенная по длине.

Я выдвинул нижний ящик, потому что рука сама туда пошла.

Двадцать три дощечки лежали, как я их оставил. Верхняя вверх исписанной стороной, и на ней читалось «Польза».

Эйвинд работал здесь месяц и в этот ящик, похоже, не заглядывал.

Я задвинул ящик и взял чистое из короба.

Имена были на бортах изнутри, там, где я их дописывал, когда кончилась банка.

Уголь на морозе держится плохо. За четыре дня его смазало руками, спинами, мешками, и половину пришлось разбирать по вдавленным следам, чуть ли не на ощупь.

Я переносил их на дерево по одному.

С нашего борта. С борта Кольгрима. С третьего, где писал не я и почерк был чужой.

Некоторые я не смог разобрать вовсе. Тогда я звал кого-нибудь, кто оказывался рядом, и мы вместе пытались разобрать написанное.

Астрид нашла меня сама, когда уже стемнело окончательно.

Она не спросила, что я делаю. Постояла, посмотрела и села рядом на перевёрнутое ведро.

— Много?

— Не считал.

Я быстро пробежался по табличкам и посчитал.

— Со всех бортов сорок девять. Наших из них тридцать шесть. Остальные, похоже, из чужих кланов, просто кто-то тоже решил записать имена.

— Тридцать шесть, — повторила она.

— Из шестидесяти.

Астрид взяла у меня стопку и переложила её на колени, ровно, как перекладывают то, что теперь твоё.

— Списки я написала в тот же вечер, когда узнала, кто пойдёт, — сказала она. — Я знаю, кто ушёл, до последнего человека. Я не знала только, кто вернётся.

— Теперь знаешь.

— Теперь знаю. Чужие постараюсь отдать их старшим завтра, пока не разошлись.

Я ничего не ответил.

— Иди домой, — сказала Астрид. — Тебя ждут.

Кассия я позвал уже у самых дворов.

Он шёл медленно и, похоже, особо никуда не спешил, так как смотрел вообще куда-то в небо.

— Пойдём к нам, — сказал я. — Мать, говорят, готовила с того момента, как услышала рог.

— Я не хочу мешать.

— Ты не помешаешь. Я хочу, чтобы ты тоже посидел с нами.

Он посмотрел на меня как-то странно, но пошёл.

Дома было жарко.

Это было первое, что я почувствовал, и это оказалось невыносимо. Я две недели не был в тепле, и тепло взяло меня сразу, всего, и в глазах всё поплыло.

Я сел на лавку у двери и какое-то время просто сидел.

Мать ставила на стол, ей помогала Хельга, расставляя тарелки одной рукой, и ещё какая-то женщина лет пятидесяти, и её лицо я, кажется, уже видел.

Рыба, каша, ржаные лепёшки, солёное, кислое — всё, что было, и было явно больше, чем на один вечер. Я видел, что она готовилась не только сегодня.

Все уселись за стол: мать. Хельга. Эйвинд. Женщина лет пятидесяти, которую я вспомнил: она дала подзатыльник Эйвинду у причала. И Кассий, которого посадили ближе всех к очагу.

— Меня зовут Сигрид, я тогда не представилась, — сказала женщина и подвинула ко мне миску. — Ешь.

Я ел и первое время не мог говорить. Потом начал рассказывать и понял, что говорю плохо, — по тому, как Кассий часто меня поправлял.

Я всё перечислял по порядку и оттого думал, что говорю какую-то бессмыслицу. Четыре дня водой. Шторм. Лёд. Кромка. Гряда торосов. Бездна.

— Свет шёл снизу, — рассказывал я. — Изо льда. Всю ночь. А тени поднимались вверх и растворялись в ночи.

Хельга положила ложку.

— Звучит больше как сага.

— Наверное, — сказал я.

Кассий забрал у меня рассказ на бездне и повёл дальше сам. Он говорил ровно, коротко и не назвал ни одного числа, и, наверное, поэтому у него выходило лучше.

Он рассказал про яму. Про то, как поднялась крупная. Про конунга.

Про сферу он сказал только: «Мы поставили её».

Ни про мешочек, ни про то, чем это было заплачено, он не сказал ничего.

Он не соврал ни разу. Он просто не договаривал, казалось бы, маленькие детали, но за счёт них складывалась совсем другая картина.

— А Бродир? — спросила мать.

Я положил лепёшку.

— Бродир погиб при отходе.

Мать сцепила пальцы — она всегда так делает, когда ей нужно время, — и посмотрела не на меня, а куда-то в стену.

— Как?

— Он оттолкнул меня, когда тварь, которую никто не успел заметить, кроме него, прыгнула, — сказал я. — И встал там, где стоял я.

Дальше объяснять не пришлось.

Эйвинд заговорил первым после долгого молчания.

— Я продолжал работать в мастерской, — сказал он. — Ты не думай, я ничего не переставлял.

— Я и не думаю.

— Переставил только точило. Оно стояло у окна, а свет с той стороны идёт до полудня, дальше нет. — Он пожал плечами. — Брин ставил его туда, потому что вставал затемно. Я так рано не встаю.

Я смотрел на него и не мог сообразить, что меня насторожило.

Потом сообразил.

Он сказал «Брин ставил», а не «оно там стояло». Так говорит тот, кто видел, как ставили.

— Ты его знал, — сказал я.

Эйвинд посмотрел на Сигрид. Сигрид посмотрела на него и не стала помогать.

— Скажи уже, — сказала она. — Ты столько лет собирался вернуться.

Он рассказал.

Как он работал подмастерьем у Брина: пришёл в двенадцать, ушёл в восемнадцать. И сколько было подмастерьев до него, он не знал — Брин об этом не говорил ни разу.

Шесть лет он делал то же, что делал я. Замки, петли, черенки, обрезь. Носил работу. Забирал переделанное.

— Он не ругал, — сказал Эйвинд. — Ни разу за шесть лет. Просто молча брал и переделывал.

— Знаю, — сказал я.

Он покрутил в пальцах ложку.

— В восемнадцать я спросил его прямо. Стану ли я мастером или нет. Я весь последний год к этому шёл, он уже давно не переделывал за мной работу.

— И что он ответил?

— Ничего.

Эйвинд поставил ложку.

— Он взял мою работу и стал её переделывать. При мне. Молча.

В ту же ночь Эйвинд ушёл с лодкой Чёрного Плёса, которая стояла у нас три дня и уходила домой.

Ему было восемнадцать. Он не сказал никому, кроме сестры. И то — даже сестре сказал так, что она поняла только к утру.

— Я думал, вернусь через год, — сказал он. — С чем-нибудь. Чтобы было что показать.

— И?

— И не с чем было возвращаться. — Он усмехнулся, но невесело. — Сначала было стыдно. Потом стало далеко.

Мать нашла его через четыре года, когда погиб их отец, и её тоже ничто не держало больше в посёлке. Он женился в Чёрном Плёсе на восьмой год. И мать ушла уже с моим отцом назад.

У него осталось двое детей, оба взрослые, оба остались там. Лодка, доля, двор на отшибе. Тридцать лет.

— Он каждую зиму говорил, что весной поедет к сестре, — сказала Сигрид. — Раз по тридцать за весну. Это даже немного надоело.

— Я не мог придумать, с чего начать.

— Так с чего угодно.

— Тебе легко говорить.

Мать слушала это молча, и я в первый раз за вечер посмотрел на неё как следует.

Она не злилась. Она смотрела на брата так, как смотрят на вещь, которую считали потерянной и всё равно не могут поверить, что нашли.

— А приехал на помощь? — спросил я.

— Да, и не совсем. До меня дошло, что Брин ушёл куда-то, — сказал Эйвинд. — Я тридцать лет откладывал этот разговор, а потом мне сказали, что откладывать его больше не имеет смысла.

Он помолчал.

— Я поэтому и с кланом пошёл. Мне сказали — съезд, беда, помощь. А я думал только про мастерскую.

Я вытащил из-за пояса нож и положил на стол.

Эйвинд отдал его на причале перед выходом и сказал только: «старый, ещё оттуда». Тогда я не стал спрашивать.

— Оттуда — это откуда?

— Из Чёрного Плёса, — сказал Эйвинд. — Первое, что я купил, когда стал получать долю. Мне было двадцать. Я тогда решил, что раз у меня ничего нет, то пусть будет хотя бы нож свой.

Он подвинул его обратно ко мне.

— Он тридцать лет резал мне верёвку и рыбу. Ничего геройского, о чём ты мог бы подумать.

Эйвинд посмотрел на нож и ничего не сказал.

Потом выпрямился и посмотрел на меня прямо.

— Скамья у окна.

— Что скамья?

— Низкая, с косым вырезом слева. Она ещё цела?

Я знал эту скамью. Я семь лет ставил на неё ногу, когда строгал что-то длинное.

— Вроде целая.

— Моя, — сказал Эйвинд. — Первое, что он взял и не переделал. Я потому и помню.

Я сидел и думал не о скамье.

Я думал о том, что Брин ничего не выбрасывал.

— Эйвинд, — сказал я. — Он тебе не ответил не потому, что ты плохо работал.

Я сказал это раньше, чем сообразил, что говорю.

— Он и мне не отвечал. Семь лет. Я спрашивал его по-разному.

— И что ты решил?

— Что он просто не умеет объяснять и ему проще показать.

Тогда я и вспомнил оговорку Брина.

Про то, что фейри устроены иначе. Не через врата. Сорок лет подмастерьем и шестьдесят мастером.

Я тогда решил, что это присказка. Что старики любят пугать сроками.

Шесть лет.

Эйвинд подошёл к нему на шестой год и спросил, будет ли он мастером. По счёту Брина это был даже не вопрос. Это был мальчишка, который отработал шестую часть срока и захотел ответа.

И Брин, наверное, просто не понял, о чём его спрашивают.

Я повернулся к Кассию.

— Когда была последняя крупная война?

Он не удивился.

— Сто пятьдесят лет назад. Может, чуть больше.

Я кивнул и стал считать.

Брин обронил мне однажды, вскользь, что счёт у него остановился на нуле сто восемь лет назад. Тогда я не обратил на это внимания.

Сто восемь. И до того — сорок подмастерьем и шестьдесят мастером, если он говорил про себя.

Сто пятьдесят и двести с лишним — это не один век. Думаю, для тех, кто живёт столетиями, это чуть ли не соседние года.

Я посмотрел на Кассия. Кассий смотрел в миску.

Осенью я видел через окно, как они спорили в мастерской. Слов я не слышал. Брин стоял ко мне спиной, а Кассий говорил и ушёл, не договорив.

Кассий доел и отставил миску, и не сказал вообще ничего.

Я не стал спрашивать дальше при матери. Я постарался запомнить мысль, чтобы потом задать один вопрос Кассию.

— Я ухожу весной, — сказал я.

Ложка Хельги стукнула о край миски.

Я говорил, глядя на стол, потому что смотреть в лица было тяжелее.

— Мне нужна информация, которую могут дать в школах. Кассий идёт на юг, и по дороге есть место, где стоит школа, что подходит мне. Он берёт меня с собой.

— Далеко? — спросила мать.

Вот этого вопроса я боялся весь вечер.

— Два года дороги.

Тишина вышла долгой.

— В один конец, — добавил я, потому что молчать было хуже.

Хельга положила обе ладони на стол.

— Я тоже ухожу, — сказала она.

Я повернулся к ней так резко, что чуть не свалил миску.

— Куда?

— В Школу Топора Зимы. — Она сказала это ровно, как говорят название своего двора. — Северная. Не самая сильная, но очень хорошая.

— С каких пор ты…

— С десяти лет.

Она встала, вышла в другую комнату и вернулась с коробом. Короб я знал. Он стоял под её лежанкой сколько я себя помню. Она поставила его на стол и открыла.

Там лежали деньги. Не горой — ровными связками мешочков, перевязанными жилой, и на каждой связке был узелок, и узелков было много.

— Каждый промысел, — сказала Хельга. — Десять лет. Всё, что причеталось мне.

— Ты никогда…

— Я и не собиралась говорить, пока не наберётся нужная сумма. — Она закрыла крышку. — Оно набралось прошлой весной. Потом было лето, и стало не до того.

Она посмотрела на меня.

— Сперва пойду на отбор. Кто проходит — учится даром. Не пройду — заплачу.

— А если не хватит?

— Тогда найду работу в городе и пойду на второй год.

Четыре года она натаскивала меня по вечерам, отбивая запястья, и ни разу не сказала, что копит.

— Почему именно эта?

— Потому что у меня врата топора, — сказала Хельга. — А это одна из лучших школ и находится не за два года дороги от дома.

Мать за всё это время не сказала ни слова.

Я посмотрел на неё и увидел то, чего видеть не хотел: она была не удивлена — расстроена.

— Мам.

— Всё в порядке, — сказала она.

— Не похоже.

— Всё в порядке, Стейн. — Она сложила руки на столе. — Про короб я знаю восемь лет.

Хельга открыла рот и закрыла.

— Я вытирала под лежанкой, — сказала мать. — Внутрь я не смотрела. Но и так догадалась.

Она повернулась ко мне.

— И про тебя я тоже знаю. Не что именно — я в этом ничего не понимаю. Но с осени с тобой что-то не так, и это не горе. Горе я знаю, как выглядит. У тебя что-то другое.

Я не нашёл, что ответить.

— Я думала, ты уйдёшь. Я только не думала, что вы оба и в одну весну.

— Мы можем…

— Не можете, — сказала мать. — И не надо.

Она посмотрела на брата.

— Раньше я бы вас постаралась отговорить. Теперь могу отпустить.

— Из-за меня, что ли, — сказал Эйвинд.

— Из-за тебя.

Она сказала это просто, как говорят про погоду, и Эйвинд отвернулся к очагу и долго на него смотрел.

— Я остаюсь, — сказал он в очаг. — Насовсем. Мастерская стоять не может, она клану нужна, а рук в ней теперь нет. — Он обернулся ко мне. — И тебе надо идти. Одно к одному и выходит.

— Ты уверен?

— Мне уже почти пятьдесят, и тридцать из них я прожил у чужого берега, — сказал Эйвинд. — Уверен.

Сигрид фыркнула.

— Он уверен со вчерашнего дня. Я — ещё с осени.

Уже за полночь, когда Кассию постелили у очага, а Хельга унесла короб обратно, я стоял у двери и смотрел в комнату.

Мать убирала со стола.

Потом она вытерла руки, отодвинула лавку и села.

Просто села к столу и сидела.

Я стоял и считал, потому что иначе не умею.

С той ночи, когда погиб отец, прошло три месяца.

Всё это время она вставала до рассвета и ложилась последней. Ела стоя, у печи, между двумя делами. Двое суток просидела у моей постели без сна, а потом снова пошла работать по дому.

Ни разу за эти месяцы я не видел, чтобы она сидела просто так.

Она сидела и смотрела на огонь, и лицо у неё было спокойное.

Мне было шестнадцать лет. Совсем скоро я уходил на два года дороги и не знал, что там будет и вернусь ли я вообще.

А она наконец села. Простое действие, что имело для меня огромное значение.

Я ещё немного посмотрел на неё и пошёл спать.