Обратно шли два дня и не встретили ни одной твари.

Они шли к бездне и со льда, и снизу, из ямы. Или просто нам повезло. Дорога, за которую я боялся больше всего, оказалась пустой.

Пустой и очень длинной.

Мы шли, казалось, медленнее, чем туда. Волокуш было двадцать две, а раненых около пятидесяти, и на каждой лежало по двое-трое, а те, кто мог идти сам, шли своими ногами.

Кассий как встал утром, так и пошёл сам, и я всю дорогу держался в трёх шагах позади, потому что был уверен, что он вот-вот сядет. Он не сел ни разу.

И не заговорил ни разу. Выглядел он ещё плохо, но уже не так, как вчера.

Торкель шёл слева от меня.

Он так и шёл с тем топором, что подобрал.

— Топор не мой, — сказал он около полудня.

— Я видел, когда ты его подобрал.

— Это Орма топор. С нашего берега. Я его двор знаю. Отдам родне, как прибудем.

— Я напишу его имя на банке, как и остальных, кого знал, — сказал я.

— Напиши, я помогу с именами, — сказал он.

У гряды торосов мы остановились.

Трупы так и лежали с того самого дня, все шестьдесят один. Никого не утащили.

Туши тоже лежали на месте.

Я прошёл вдоль гряды и посчитал. Двадцать. Столько же, сколько и было, новых ни по пути, ни тут мы не встретили, значит, конунг тоже идёт без приключений.

Их не тронули. Чёрная жижа, что заменяла им кровь, под ними застыла и потрескалась, как смола на морозе.

Ольгерд велел стаскивать наших в одно место.

— Жечь не будем, — сказал он. — Дров мало, а те, что есть, нужны раненым.

Никто не спорил.

Конунг сказал у ямы, что сожжёт их по дороге назад. Значит, сожжёт.

Пока мы складывали, уже стемнело.

Шестьдесят один — шесть рядов.

Я держал за ноги и старался не смотреть в их лица.

Ночевали у гряды. Костры жгли для раненых. Остальные легли кучами, как у бездны.

Пятеро раненых не проснулись, и их положили к остальным.

Конунга мы встретили на второй день, ближе к полудню.

Сначала это была тёмная нитка поперёк льда.

Ольгерд остановил колонну и велел разворачивать станки. Стрелять из них было нечем, но в тот момент об этом никто не подумал.

Потом нитка стала колонной, и людей в ней было больше, чем в нашей.

Конунг шёл первым.

Я стал считать и не поверил своему счёту.

Он вышел от ямы вечером того дня, а до берега два дня хода. Мы вышли утром следующего и шли полтора.

Как ни складывай, выходило, что он шёл без остановки, дошёл, развернулся и вышел обратно тем же утром.

За ним шли его люди и те, кого я ещё не видел, и несли груз. Волокуши у них были не как у нас — длиннее и с высокими бортами.

Они прошли мимо, не сбавляя шага.

Лишь конунг остановился ненадолго рядом с нами.

— Ваш маг уже идёт сам? — спросил он.

— Сам, — сказал Ольгерд.

Конунг нашёл Кассия глазами и смотрел на него дольше, чем на всех нас вместе.

— Мы сложили людей у гряды, — сказал Ольгерд. — Не жгли, нечем.

— Знаю. Мы сожжём.

И пошёл дальше, не оглянувшись.

Я смотрел им вслед. Они шли ровно — и те, что тянули, и те, что шли пустыми.

Мы за полтора дня растеряли строй. Они за трое суток не растеряли даже шага.

Я даже обрадовался, когда увидел кромку.

Ту самую крошку, наметённую подушкой. Издалека она была светлее льда, и этим выделялась.

— Наконец-то пришли, — сказал я.

Мне никто не ответил.

Лагерь стоял невредимым, и в нём жгли костры. Лодок стало больше, как и людей.

Люди конунга уже что-то строили. У самой воды поднимался остов из брёвен.

За те дни, что нас не было, в лагере тоже не сидели без дела.

Крошку между лодками отгребли до твёрдого льда. Из частей лодок сложили заслон с подветренной стороны.

Асгейр и ещё несколько человек вышли встречать нас.

Он посмотрел на колонну. Быстро пробежался по всем глазами.

Затем посмотрел на меня.

— Бродир? — спросил он.

Я помотал головой.

— Кольгрим?

— Живой.

Он кивнул и больше никого не стал называть. Ещё немного поглядел на колонну, на лица проходящих мимо. И молча пошёл с нами в лагерь.

Дров теперь было с избытком, и их не жалели.

Асгейр вечером пришёл ко мне сам.

По словам Асгейра, дрова у них кончились ещё два дня назад, они начали разбирать одну из лодок и решили сделать заслон с подветренной стороны.

Он сел на волокушу, одну из тех, что мы притащили, и какое-то время просто сидел.

— Дозор был каждый день, — сказал он. — Шесть дней по три смены. Ни одной твари.

— Совсем?

— Совсем. — Он потёр колено. — Мы шесть дней ходили по льду и по воде, и ни одной.

Я понял, что он говорит не совсем про дозор.

— Ты бы там ничего не изменил, — сказал я.

— Может, и нет.

Он посидел ещё.

— Двое умерли. Обмороженные. Той ночью их нашли другие дозорные, которые должны были смениться, но так и не дождались смены, взяли ещё людей и пошли по маршруту искать. Мы их сожгли на следующий день, дров на двоих хватило.

— И правильно сделали.

— Я знаю, что правильно, — сказал он. — Я тебе не за одобрением это рассказал.

Двести человек, которые остались, не видели ничего.

Они спрашивали, что случилось и как прошло. Осторожно, поодиночке, не у Ольгерда и не у Кольгрима, а у тех, кто помоложе и кто охотнее расскажет.

Спрашивали не то, что нужно. Про тварей, про Кассия. Обсуждали историю с драконом и конунгом, и правда ли конунг рубил голову полдня.

Про то, сколько нас не вернулось, не спросил никто.

Они и так это видели, но почему-то никто не посчитал нужным спросить.

Кассий заговорил в тот вечер первый раз за два дня.

Он подошёл к нашему костру. Садился он забавно, как человек, что не привык много ходить и решил походить по горам весь день, а на следующий день не может ни согнуть, ни разогнуть ноги.

— Те, кто здесь оставался, — сказал он. — Они смотрели в воду?

— Да, дозор шёл непрерывный. Шесть дней.

— И?

— И ничего, ни твари, ни рыбы.

Кассий кивнул и больше не стал ничего спрашивать. Он смотрел за кромку, туда, где уже темнело.

Я ушёл к своей лодке и смотрел на банку, на которой углём было четырнадцать имён.

Уголь размазало. Ветер и крошка, и то, что дерево на морозе живёт своей жизнью.

Разобрать можно было лишь девять.

Я взял уголёк из костра и постарался обвести все четырнадцать заново, а потом сел и стал дописывать остальных.

Торкель подошёл, когда я начал второй десяток, и называл имена, которые обещал.

Имён, которые я знал, оказалось двадцать девять.

Я написал все двадцать девять. Дальше начинались люди, которых я видел каждый день и не знал, как их зовут, и с этим мне помогал уже Торкель.

Писал я долго. Банка кончилась раньше имён.

Тогда я перешёл на борта и стал исписывать их, и Асгейр меня не остановил, хотя всё видел.

Кольгрим подошёл, когда я уже дописывал.

Постоял, посмотрел, как я вожу углём, и сказал:

— На моей лодке тоже есть банка.

— Я знаю.

— Я плохо пишу углём.

Он сказал это без всякого стыда, просто как называют размер сапога.

Я взял уголёк и пошёл с ним.

Имён у него оказалось девятнадцать, и все девятнадцать он назвал друг за другом по памяти. Первым он назвал Бродира.

— Ты их всех знал? — спросил я.

— Всех, и их жён, и матерей, которым мне придётся смотреть в глаза, — сказал Кольгрим.

Вышли мы уже на следующее утро.

Сорок семь бортов на немногим больше пятисот человек. Мы не могли оставить лодки, и на каждой оставили лишь необходимый минимум, и поэтому грести пришлось практически всем, из-за чего пришлось делать привалы по дороге чаще.

Двадцать два станка загрузили обратно все до одного. Ольгерд проверил каждый, сказал, что четыре можно выбросить, и сам же велел грузить и эти четыре.

Кассий забрался на корму сам и грести даже не пытался.

Сам отход я запомнил плохо.

Море было спокойным. Ни шторма, ни зыби, ни туч.

Ночью было хорошо видно звёзды.

Я лежал на дне лодки, между двумя мешками, и смотрел вверх, и звёзды усыпали всё небо. Я давно привык к этим звёздам: тут не было тех созвездий, что были в моём прошлом мире. Хотя я дольше привыкал к двум лунам. Они всегда шли с двух противоположных сторон и на моей памяти ни разу не пересекались. Хотя в одной из маминых саг говорилось, что такое случается.

Первый наш день прошёл в молчании.

Люди спали прямо во время гребли, и старшие на лодках ходили и будили их. Все устали, но никто не возмущался, все хотели поскорее вернуться.

Я тоже засыпал, но всегда просыпался сам, оттого, что иногда было уж слишком тихо, не было даже ветра, как это бывает перед штормом, но туч не было нигде, и это обнадёживало.

За четыре дня туда я привык к тому, что на воде всё время кто-нибудь чего-нибудь боится, делает или говорит о чём-то. Сейчас все гребли молча и лишь единицы переговаривались.

На второй день Кассий заговорил первым.

Он перебрался ко мне на нос, туда, где раньше стоял станок, и сел, привалившись к борту.

— Я знаю, что ты хочешь меня о многом спросить, — сказал он.

— Хочу и уже давно.

— Спрашивай. Но сначала ответь на один мой вопрос, и от твоего ответа будет зависеть, как я отвечу на твои.

Я подобрался.

— Спрашивай.

— Что ты решил делать со своей бедой? — Он смотрел не на меня, а на воду. — Жить с ней дальше как живёшь. Или пытаться решить.

Я не стал тянуть.

Я думал об этом всю последнюю ночь у бездны, сидя рядом с волокушей, на которой он лежал, и додумал уже там, когда над куполом начало вставать солнце.

— Мне надо идти учиться, — сказал я. — В школу.

Он кивнул.

Не сразу и не быстро. Так кивают, когда человек сказал не совсем то, что от него ждали, но ответ тоже был верным.

— Правильно, — сказал он. — Ответы могут быть там. И если даже их там не окажется — само учение тебе всё равно нужно. Ты сейчас похож на человека, который научился строить, но при этом ни разу в жизни не держал в руках инструмент.

— Правда, куда идти, я не знаю.

— Зато знаю я. — Он повернулся. — Я и так собирался на юг. Мне нужен Безмолвный город, а он лежит за столицей соседнего королевства, ещё в паре месяцев пути от неё. И я буду не против твоей компании, дорога будет долгой, и ты всё равно не знаешь, как туда добраться.

— А что там?

— А там хорошая школа кулака, не лучшая, конечно, но близко. Я помогу тебе подготовиться. Может статься, ты попадёшь туда и даром — у них раз в год отбор, и те немногие, кто его проходит, могут учиться за счёт короны.

Он сказал это ровно, как говорят о деле, которое уже обдумано и похоже на то, что он уже продумал этот вариант.

— Идти нам, в лучшем случае... — Он немного задумался. — Года два.

Я решил, что ослышался.

— Сколько?

— Пара лет. — Он посмотрел на меня с некоторым удивлением. — Ты же видел карту. Ту, что я показывал на совете, — ты думал, я не заметил? Я думал, ты уже всё сопоставил.

Я вспомнил ту карту.

Я вспомнил, как Кассий показывал маршрут и что масштаб тогда увеличивался. И только сейчас до меня дошло, что на том масштабе, что был на основной карте, а не на увеличении, точка с бездной находилась на совсем небольшом отдалении от нас, почти впритык к поселению.

— Я сейчас посчитал, — сказал я. — И мне кажется это бредом.

— Ты не ошибся. — Он опять отвернулся к воде. — Это не пара недель вплавь, Стейн. Это другое королевство, а столица находится и вовсе на противоположной от севера границе.

Я сидел и переваривал.

— Хорошо, — сказал я наконец.

— Хорошо?

— А что мне ещё надо сказать.

Он усмехнулся.

— Теперь спрашивай.

Я начал с того, что засело раньше всего остального.

— Ты пришёл к нам с севера. Я потом сам смотрел с воды, когда мы уходили: там отвесный уступ. По нему не спуститься.

— Не спуститься, — согласился он.

— Тогда как?

— Думаю, ты и сам уже наполовину догадался.

Я догадался. Я просто не хотел говорить это вслух, потому что вслух оно звучало как из саги.

— Магия?

— Магия.

— И что ты сделал?

— Прошёл по дну, — сказал он. — Вдоль берега. В море у берега дно — самое безопасное место, какое есть. Наверху может быть шторм, лёд и всё, что угодно. Внизу ничего, просто вода.

Я открыл рот и закрыл.

— Ты замёрз бы, — сказал я.

— Для того, чтобы не замерзать, у меня есть магия.

— А дышать?

— А дышать под водой я и так могу.

Я, кажется, довольно долго молчал.

— В смысле — и так?

— В самом прямом. — Он смотрел на меня уже с любопытством. — И это связано с вопросом, который ты пока не задал. Я на него отвечу сразу.

Он поднял голову и открыл глаза чуть шире обычного, так что их стало видно лучше.

— Глаза у меня чёрные потому, что я из островного народа. Это наша особенность, а не моя странность. Мы дышим под водой.

— Островного?

— Есть такой. — Он пожал плечами. — По одному рассказу мы просто более развитый вид фейри. По другому — потомки бога морей, и это его дар. Я склоняюсь к первому варианту.

Я сидел и складывал.

Четыре месяца я думал, что он щурится от света. Четыре месяца видел, как он входит в воду по колено и не морщится. Чёрными я видел их два раза. В ту ночь, когда погиб отец и он лежал без памяти, — и у купола.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда сразу другой вопрос.

— Задавай.

— Что за мёртвый бог, про которого кричал конунг?

— Мёртвым богом как раз и называют бога морей. Эрса.

— Почему тогда мёртвый?

— Мёртвый он потому, что считается погибшим в войне.

Я подумал.

— А как бог может погибнуть?

— Рассказывают, что пожертвовал собой.

— И что дальше?

— А вот полную историю тебе расскажут уже в школе. — Он опять отвернулся. — Пусть это будет тебе стимулом.

Я хмыкнул. Он даже не пошевелился.

— Тогда вот что, — сказал я. — Сколько тебе лет?

— Раз ты ответил на мой вопрос правильно, я дам тебе ответ даже более развёрнутый, чем ты ждёшь.

Он помолчал, будто выбирая.

— Мне столько лет, что я был свидетелем последней крупной войны. И уже к тому времени ходил по свету и изучал магию.

Я подождал продолжения, но так его и не дождался.

— Ты не ответил на вопрос, — сказал я. — Ты только увеличил их количество.

— Ты даже не представляешь, насколько развёрнуто я тебе ответил.

И он улыбнулся.

Впервые за всё наше знакомство — не углом рта, не половиной лица, а во весь рот, и от этого он сразу стал похож на совершенно другого человека.

— А если бы я сказал, что ничего делать не буду и останусь в посёлке? — спросил я. — Как бы ты ответил тогда?

— Больше двухсот.

— Ну вот. Хоть какое-то число.

— Можешь не благодарить.

— Спрашивать, маг ли ты, теперь, наверное, глупо.

— Наверное.

— Тогда про тварей. — Я перешёл к тому, что мучило меня с самого первого дня прибытия на лёд. — Почему они дрались между собой? Я нашёл следы. Четверо обычных и одна водяная, и водяная ушла к воде живой.

— Не знаю.

— Совсем?

— Совсем. — Он сказал это без всякой натуги. — Ту, водяную, я сам видел впервые в жизни. И я не знаю, почему они дерутся.

— Тогда про свет, — сказал я. — В груди у той, большой. Синий. Что это?

— Камень Эйдоса.

— Камень?

— Крупное кристаллическое образование. — Он поднял руку и показал большим и указательным что-то с кулак. — Один из самых дорогих алхимических припасов. Добывается только в таких местах и только из таких тварей.

Я вспомнил осень. Конунга, который склонился над грудью крупной и что-то оттуда достал. И то, что у той из груди не светило.

— А если камня нет?

— Тогда это обычная тварь. — Он подумал. — В тех, что помельче, попадаются камни пневмы. Почти то же самое, только реже и светятся красным. Такие твари сильнее обычных и часто чем-нибудь отличаются.

— К нам поднимались две такие, — сказал я.

— Поднимались. И если поднялись бы, то нам было бы тяжко.

Я подумал о том, что нам и так не сказать чтоб было сильно легко.

— Тогда ещё одно, — сказал я. — Что такое эйдос и пневма?

— То, что ты чувствуешь, — сказал он. — Именно эти два потока в тебе и сплетаются.

— Две реки. Одна больше, другая меньше.

— Пусть будут реки. Пневма отвечает за телесную силу. Ею живёт всякий, кто идёт этой дорогой: кулак, копьё, всё, что делается телом.

— А эйдос?

— Эйдосом работают маги и иногда ремесленники.

Он помолчал и добавил то, о чём я не спрашивал.

— Только эйдос по большей части приходит снаружи. В тело его попадает очень мало, и чтобы этого малого хватало, нужны отдельные упражнения, и начинать их надо очень рано. Поэтому маги сбиваются в кланы и берут своих детей в оборот едва ли не с рождения.

— То есть я опоздал.

— Не то чтобы опоздал. — Он посмотрел на меня прямо. — Ты потратишь на это гору сил, и толку не будет. Твои врата уже завязаны на пневму.

Я кивнул.

Я знал этот ответ до того, как спросил. Мне просто нужно было услышать его от того, кто знает наверняка.

— Тогда вот что, — сказал я. — Ты иногда говоришь сам с собой. Я видел несколько раз.

Он ответил не сразу.

— Можно назвать это привычкой. Не обращай внимания, такое бывает.

Я кивнул и не стал спрашивать дальше.

Я к тому дню знал его достаточно, чтобы отличить, когда он не хочет говорить, и сейчас он, кажется, впервые мне соврал. Этот вопрос для себя я оставил открытым.

— И про конунга, — сказал я. — Я видел медведя. Он вошёл в него. И доспехи, прозрачные, как будто бы призрачные.

— Это уровень владения силой, — сказал Кассий. — До него доходят немногие.

— А ты так можешь?

— Сейчас нет.

— Значит, раньше мог?

— Это другая история. Очень долгая. И, пожалуй, этот ответ я оставлю на потом.

Я добавил и это в свою копилку, которая к тому дню перестала быть копилкой и стала чем-то вроде сундука.

Мы посидели молча.

Лодка шла ровно. Впереди и позади шли остальные, и с некоторых доносилось пение — не громкое и не весёлое, слегка завывающее, протяжное, горловое и падающее в такт тем, кто сидит на вёслах.

Тогда я вспомнил главное.

— Ещё одно, — сказал я. — Чуть не забыл.

— Спрашивай.

— Ты знал Брина?

Та лёгкая улыбка, что ещё была на лице Кассия, резко сползла.

— Я видел, как вы спорили, — сказал я. — И как ты уходил от него раздражённым.

Он смотрел на воду довольно долго.

— Это не моя тайна, — сказал он наконец. — Если на то будет воля богов, ты и сам про всё узнаешь. Если нет — значит, такова судьба.

— Кассий.

— На этом я считаю этот вопрос закрытым.

Он поднялся и ушёл на корму, и до самого берега мы об этом больше не говорили.

Семеро умерли на воде.

Все семеро — раненые. Их положили на свободные места и накрыли тем, что было, так и везли до самого дома.

Я записал их имена на борту, на нём уже не хватало места.

Немногим больше пятисот человек шло домой на сорока семи бортах. А вышло из посёлка больше тысячи.

Если быть точным, то пятьсот восемь. Я сосчитал всех, кто жив, пока ещё не стемнело, и лёг спать с той мыслью, что теперь хотя бы знаю, сколько осталось в живых.

На четвёртый день впереди встало Плечо.

За ним были семь вышек, а за вышками — горловина, дома и мастерская. Плыть оставалось совсем немного.

А также два года дороги, о которых моим родным ещё только предстоит узнать.