Бой ещё не кончился. Но уже выдохся.

Это разные вещи, и до того дня я не понимал разницы, ведь мать, когда рассказывая саги, часто так говорила.

Большинство тварей уже добивали, и это выглядело уже не как бой, а скорее как работа, которую никто не хочет делать, но доделать нужно.

Последних добивали уже просто наваливаясь всеми, кто мог стоять на ногах.

Трое по очереди отвлекали на себя, остальные били с боков и со спины, и так потери сократились к минимуму. Ольгерд поставил этот порядок где-то в середине боя, и оно работало, и так стали делать и остальные. Я потом долго думал, почему до него не догадались раньше: это же было очевидно. Но, похоже, очевидным это казалось только мне — тому, кто до этого дня в боях-то не участвовал.

Догадались. Просто раньше не было столько времени и людей, чтобы что-то придумывать, — так я объяснил это для себя.

Ольгерд сказал, что нужно собираться всем вместе и нужно поставить лагерь, пока светло.

Светло было и так — лёд под ногами всё ещё отдавал слабым светом, хотя куда меньше, чем вчера. Но, я думаю, он имел в виду другое.

— Кассия тащить в четвером, так будет проще, — сказал он.

Мы взялись.

Отходили не строем. Строй больше был не нужен, и держать его было незачем.

Мы шли к своим — к тем, кто охранял раненых и стоял кучей в двухстах шагах от ямы. За эти два дня я уже не считал, что двести шагов — это близко. Особенно когда лезут твари, а до основных сил ещё далеко.

Волокушу с Кассием двое тащили за веревки, двое толкали сзади.

Тащить её пришлось в четвером — по той причине, что теперь почти всё пространство вокруг ямы было посыпано мелкой крошкой от взрыва, и по ней полоз уже не шёл так хорошо, как по льду.

Мы шли не спеша, ведь спешить особо было не за чем.

Я держался у левого края волокуши и смотрел, чтобы Кассий не скатился с волокуши. Смысла в этом не было никакого, ведь он лежал в ложе. Но я всё равно смотрел.

Впереди двое и сзади двое. Между волокуша. Все остальные — вразброд, и, кажется, никто особо уже не смотрел по сторонам: бои шли на приличном отдалении от нас.

Я оглядывал лёд по привычке.

Он был весь в тварях. Они лежали буквально повсюду, и было их столько, что я сразу отбросил глупую мысль посчитать, сколько же нам удалось убить.

Погибших, что были из нашего клана, уже начали стаскивать.

«Наконец-то твари кончились», — подумал я вслух.

Кольгрим шёл слева от волокуши и тащил станок ещё с двумя людьми. Кривой болт лежал в ложе, и Кольгрим его так и не выстрелил.

Торкель шёл с топором и молчал.

Бродир шёл позади и немного справа от меня.

Он всё равно оглядывался и считал головы, и я подумал, что это, наверное, что-то нервное.

— Сколько нас? — спросил он.

— Тридцать восемь.

— Было же пятьдесят.

— Было.

Он кивнул и больше ничего не спрашивал.

Она вышла сзади.

Я не знаю, откуда эта тварь выбралась. Может, притворялась мёртвой — я уже и этому бы не удивился. Уже после мы осмотрелись, и никто не смог найти место — ни расселины, ни следа крови на льду там, где она могла бы лежать раненой.

Её успел заметить только Бродир, который шёл и постоянно оглядывался.

Я успел почувствовать лишь толчёк и увидел уже спину Бродира.

Он оттолкнул меня в сторону, шагнув на моё место, и встал там, где стоял я, и это произошло быстрее, чем я успел моргнуть.

Я упал на бок и смотрел со льда снизу вверх.

Тварь была уже в прыжке.

Она схватила его сверху, и пасть сомкнулась не на плече и не на руке.

Она схватила его от шеи вниз, поперёк, захватив половину груди.

Я услышал, как это звучит, и с тех пор долго не мог слышать, как рубят мясо на колоде.

Он не закричал.

У него в правой руке был клинок, он нёс его всё это время обнажённым. Он поднял руку и воткнул его твари под голову, снизу, в то мягкое место, которое я нашёл на разделке осенью.

Он всадил его по рукоять.

Тварь разжала пасть.

Дальше на неё навалились все, кто был рядом, и я не считал ни ударов, ни людей, и не помню, кто её добил.

Бродира положили на лёд.

Он был ещё жив. Из рта медленно текла кровь, и он постоянно крутил головой, будто бы кого-то искал.

Кто-то попытался зажать рану — неумело, и у него тряслись руки. Кольгрим оттолкнул его.

Там нечего было зажимать, и Кольгрим это увидел раньше всех.

Кольгрим сел с одной стороны, я с другой, и Бродир перестал крутить головой.

Он посмотрел на меня, потом перевёл глаза на Кольгрима.

— Ты помнишь, о чём мы с тобой договаривались?

Голос был тихим и слегка хлюпающим.

Кольгрим не сказал ни слова. Он медленно кивнул.

Бродиру этого хватило.

Он повернул голову ко мне.

— Стейн.

— Да, слушаю.

— Я отдал тебе долг?

Я не понял сразу.

Я стоял на коленях в его крови и думал о том, какой долг. И до меня дошло не сразу.

Долгом он считал не свою вину. Долгом всё это время он считал поступок моего отца.

Отец закрыл его собой на площади. Он оттолкнул Бродира ровно так же, как Бродир оттолкнул меня. Он не мог отдать долг моему отцу. И всё это время считал своим долгом защищать меня в походе.

Он отдал долг мне.

— Прости, — сказал он. — За отца. Я знаю, что уже просил. Но прошу ещё раз.

Я открыл рот, чтобы что-то ответить.

Я до сих пор не знаю, что собирался сказать ему, потому что не успел сказать ничего. Он ушёл раньше, чем я нашёл слово, и лицо у него при этом не изменилось, он по-прежнему будто бы смотрел на меня.

Просто взгляд его потух.

Кто-то говорил мне, чтобы я вставал.

Я продолжил сидеть на льду и не мог разобраться в своих чувствах к этому человеку.

Осенью я собрал против него дело. Двадцать три дощечки. Я знал, что он продал вторую лодку тайно, знал, что из-за него в линии вышел разлад, и знал, чем это кончилось для нас всех.

Он приходил сам и предлагал заплатить кровью. Я ему отказал.

Я отказал не по доброте душевной. Я отказал потому, что его кровь мне была не нужна, а нужен был дом на двадцать дворов, который иначе растащили бы на доли.

И он пожертвовал собой, закрыв меня, как когда-то его закрыл мой отец, и теперь я понимаю, что чувствовал Бродир всё это время.

Все шли вразброд, все устали, никто не смотрел по сторонам. Если бы он просто крикнул, я бы, может, успел, а может, нет, и никто этого не знает.

Он не крикнул. Он шагнул, оттолкнув меня.

Я пробовал понять, сколько времени у него на это было.

Тварь взяла разбег и прыгнула. От разбега до прыжка — удар сердца, может, два. За это время надо было услышать, обернуться, увидеть, сообразить, кто где стоит, и сделать шаг в мою сторону.

Я считал и не сходилось. Слишком много решений на два удара сердца. Значит, он не решал. Значит, он сделал то, что сам счёл единственнно верным.

Я это уже видел. Той осенью, на площади.

Я сидел и пытался решить для себя, кем он был.

И не смог.

Я и сейчас не решил, и, кажется, не решу для себя никогда.

Мне хотелось, чтобы всё было проще. Чтобы он был или мерзавцем, который получил своё, или хорошим человеком, которого я зря подозревал. И то и другое я смог бы принять.

А это — не мог.

Кольгрим сидел напротив и не поднимал головы.

Потом он снял с Бродира пояс и показал его мне.

Я не сразу сообразил зачем. Потом увидел на пряжке знак Дома Серого Паруса и понял, что это точно не мне.

— Я не могу его принять, — сказал я.

— Тебе и не надо. — Кольгрим стал одевать пояс. — Ты был сведетелем, при каких обстоятельствах я его снял. Больше от тебя ничего не потребуется.

Тело понесли вдвоём.

Кольгрим взял спереди — я взял сзади и всю дорогу смотрел на Кольгрима.

Волокушу потащили другие прямо перед нами.

За двадцать шагов до места он споткнулся.

Не сильно — нога поехала на наледи, он выправился и пошёл дальше. Я подумал о том, что Бродир чуть не погиб из-за того, что однажды оступился на уклоне площади.

Конунг пришёл, когда мы уже начали складывать тела.

Он был весь в чёрной жиже, что заменяла тварям кровь, и шёл так, будто у него ничего не болит. Осмотрел волокушу с Кассием. Осмотрел Бродира.

Он лишь кивнул, похоже, своим мыслям, и не сказал ничего сочувственного, и я был ему за это благодарен больше, чем был бы за слова.

Потом он начал распоряжаться людьми.

— Мёртвых в одно место, — сказал он Рагнару. — Всех вместе. Наших, ваших, чьих угодно. Сжигать сегодня не будем — нечем и некогда. Сложить сейчас, чтобы потом не пришлось тратить время. Тварей разделать и туши скидать в отдельную кучу.

Рагнар кивнул.

— У шара оставляешь людей. Столько, сколько сочтёшь нужным. Продовольствие туда же — то, что дотащили, всё выкладываете там. Пусть едят у сферы, а не бегают к волокушам.

— Сколько могу взять? — спросил Рагнар.

— Всех, кроме двадцати. Двадцать я забираю.

Рагнар посмотрел на него.

Он ничего не спросил, и по лицу его я тоже ничего не прочёл, но конунг ответил так, будто вопрос прозвучал.

— Наши люди должны быть уже на берегу или подойдут уже завтра. С припасом, с людьми и со всем, что понадобится. Я иду встречать. Двадцати мне хватит.

— Ты здесь старший на четыре дня. Может, на пять.

Он повернулся к нам.

— Ваш маг спит. Кто у вас теперь за него?

Никто не ответил.

Бродир был бы за него. Бродир лежал в двадцати шагах, и его как раз перекладывали.

— Ольгерд, — сказал я.

Ольгерд посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который сдал тебя не той стороне.

— Хорошо, — сказал конунг, не дожидаясь, пока Ольгерд возразит. — Ольгерд. Держитесь от сферы подальше. Это теперь наша забота, не ваша.

— И ещё, — сказал конунг Рагнару уже на ходу. — Тех, что легли в первый день, у гряды торосов, мы сожжём по дороге обратно к вам. Они лежат на нашем пути, и оставлять трупы лежать на льду я не собираюсь, а тащить их в лагерь тем более.

— Так дров не напасёшься, — сказал Рагнар.

— Ничего страшного. Я это заранее предвидел и по этому приказал везти побольше.

Рагнар опять кивнул.

Я стоял и считал волокуши, потому что на них лежали раненые, и на них же тащили Кассия.

Волокуш было двадцать две.

Раненых на них было восемьдесят с чем-то ещё до этого боя, а после боя я не знал сколько, и никто не знал.

Перед уходом он подошёл к волокуше с Кассием и постоял над ней.

Довольно долго. Он ничего не трогал и ничего не говорил, просто смотрел на спящего человека сверху вниз.

Я стоял в трёх шагах и не знал, надо ли мне уйти.

Потом он сказал — не мне, скорее себе:

— Второй раз вижу такую глупость за жизнь.

И ушёл, не объяснив, что именно видит второй раз.

Он ушёл раньше остальных, и забрал с собой двадцать человек. Я стоял и смотрел, как они уходят по светящемуся льду в сторону кромки.

Двадцать человек на два дня пути, где мы шли восемьюстами и потеряли шестьдесят одного.

Я подумал об этом и не почувствовал ни зависти, ни злости, а только то, что нам про них ничего не известно, но всё же я благодарен им за то, что они вообще пошли с нами в поход.

Больше двухсот за этот день. Из наших пятидесяти — двенадцать и Бродир тринадцатый.

Южан считали отдельно, и они своих не называли вслух.

Я попробовал сосчитать сам, по головам, пока они складывали. Дважды сбился и бросил.

Не потому что много. Потому что они все были одинаково одеты, и я не мог отличить в общей куче того, кого уже посчитал, от того, кого ещё нет.

Более двухсот из шестьсот с чем-то. Я развернул это число в уме так и эдак и понял, что на самом деле мы отделались малой кровью.

Мёртвых складывали до темноты.

Их выкладывали рядами, головами в одну сторону, и место это заняло прилично.

Бродира положили в третьем ряду сверху.

Осенью он стоял так же у груды, в десяти шагах, и простоял до конца.

Тогда он сделал два шага к моей матери и вернулся обратно, так ничего и не сказав.

Теперь так же стоял я.

Я не отмерял десять шагов специально. Просто потом прикинул и понял, что стою примерно на таком же расстоянии, а рядом с ним находятся его люди.

Ночевали там же, недалеко от купола.

Костры жгли экономно, ведь нам ещё как минимум одну ночь ночевать по дороге обратно. Большая часть дров у Асгейра. Конунг тогда не солгал: столько лодок для обратной дороги уже не пригодится.

Люди ложились кучами, по трое и четверо, прижимаясь друг к другу, чтобы сохранить тепло. Раненых уложили в середину. Их оказалось даже меньше, чем было до боя: одна из тварей добралась до раненых.

Кольгрима в ту ночь обходили стороной.

Не из уважения. Просто никто не знал, как теперь к нему обращаться: он стал старейшиной дома в двадцать шагах от ямы, без Совета, без слова и без свидетелей, кроме тридцати восьми уставших человек.

К нему подошли двое из его дома и спросили про завтра.

Он ответил им коротко и по делу — куда встать, кому нести. Они кивнули и ушли.

Я смотрел на это и вспомнил, что обещал Бродиру помогать ему первое время.

Совет будет весной. До весны надо ещё дожить.

Купол стоял.

В темноте его стало видно гораздо лучше. Днём сперва он был почти прозрачный, а потом мутный и сливался с облачным небом, а ночью по нему шло свечение — не яркое, слабее, чем светил лёд ещё вчера, — и оно ползло по кругу, всё время в одну сторону.

Кассий не приходил в себя.

Я лежал рядом с волокушей и слушал, как он дышит, и раза три за ночь трогал ему шею, чтобы убедиться, жив ли он вообще.

Дышал он ровно. Слишком ровно для человека, который днём испарял под собой лёд.

Один раз он что-то сказал, и я не смог разобрать.

Кольгрим подошёл посреди ночи и сел с другой стороны от волокуши.

Он ничего не спросил и ничего не сказал. Просто сидел и смотрел на волокушу.

Через какое-то время он проговорил в темноту:

— Он знал.

— Что знал?

— Что не вернётся. Ещё на причале знал. — Кольгрим потёр лицо ладонью. — Я думал, он от старости так говорит. Старики всегда хоронят себя раньше времени.

Я вспомнил причал.

Бродир по колено в воде, мешки, и его просьба. Если что случится — помоги Кольгриму первое время: дом он примет, а с Советом говорить не умеет.

Не за меня. За двадцать дворов, которые ни в чём не виноваты.

Я тогда согласился и уже успел забыть.

— Он не от старости, — сказал я.

— Я знаю. Теперь знаю.

Он посидел ещё немного и ушёл к своим.

Ольгерд сел рядом под утро.

— Спишь?

— Нет.

— И я нет. — Он посидел. — Ты зачем меня-то назвал?

— Больше никто тогда на ум не пришёл.

— Торкель старше. Кольгрим теперь вообще старейшина дома.

— Торкель — может быть, я о нём не подумал. Кольгрим сегодня клал Бродира и ему не до этого.

— Я не в укор, — сказал он. — Я к тому, что ты со вчерашнего утра не сел ни разу, кроме как когда я велел. И что я согласился быть за старшего не потому, что ты меня назвал.

— А почему?

— Потому что иначе назвали бы тебя, — сказал Ольгерд. — А тебе шестнадцать.

Он встал и пошёл проверять станок, которому стрелять всё равно было нечем.

Я заснул уже ближе к утру. И проснулся от того, что кто-то тронул меня за плечо.

Было ещё темно. Надо мной стоял один из южан, и он показывал рукой в сторону волокуши.

Кассий лежал с открытыми глазами.

Они были обыкновенные. Если его черный глаза можно было назвать таковыми.

— Долго я спал? — спросил он.

Голос у него был как из-под воды.

— Со вчерашнего вечера.

— Это хорошо, — сказал он с облегчением. — Никто из наших не умер?

Я рассказал.

Он попробовал сесть и у него не получилось. Я помог ему.

Он сидел, глядя на купол, и лицо у него в темноте было бледным, но уже не таким, как вчера вечером.

— У нас получилось, — сказал он.

Где в дали солнце уже начало вставать, тучи разошлись, и мы сидели, смотря на переливающийся белёсый купол на фоне ночного неба. Я думал обо всём, что произошло за последнее время.

Впервые за последнее время думал о себе. О том, что теперь делать с тем, что сломалось внутри меня. И что теперь ждёт меня дальше.