— Не успеем, — повторил я.

Не потому, что не расслышал. Потому что хотел, чтобы мне это лишь показалось.

Он не стал повторять.

Позади дрались шестьсот человек. Впереди, шагах в трёхстах внизу, поднимались три твари, каждая из которых стоила той, что конунг со своими людьми рубил всё это время. И мы стояли, можно сказать, в центре.

Я тоже прикинул их скорость буквально за два удара сердца, и у меня получилось то же, что и у него.

— Тогда зачем мы здесь ещё стоим? — спросил я и уже чувствовал, как начинаю паниковать.

Вопрос был глупый. Я это понимал уже, когда говорил.

Кассий также не ответил.

Он смотрел вниз, на три спины, которые шли вверх по уступам ровно и быстро, и играл желваками, он принимал какое-то лишь ему известное решение.

Потом он сказал в пустоту, куда-то мимо меня:

— Ладно. Была не была.

И протянул мне шар.

— Держи. И не отходи от меня.

Шар оказался тяжелее, чем я думал.

Дерево такого размера весит как хороший ковш воды. Этот весил больше — так, что руку сразу потянуло вниз, и мне пришлось сразу перехватить двумя руками.

Он был тёплый.

Не от его ладоней. Тепло шло как будто изнутри, ровное, как от камня, пролежавшего день на солнце.

Дуга за спиной жила своей жизнью.

Я слышал её, не оборачиваясь, и научился за это время различать происходящее уже по звуку. Крик короткий и злой — держат. Крик длинный — нужна помощь.

За то время, пока я стоял с шаром, длинных было уже три.

Кассий полез за пазуху.

Достал мешочек — маленький, чёрный, стянутый шнурком, размером с два кулачка ребёнка. Развязал его.

Высыпал немного содержимого на ладонь.

Я не разглядел что. Что-то мелкое, тёмное, немного — буквально на одну щепоть.

И проглотил, опрокинув голову назад.

— Это что такое? — спросил я.

— Что-то, что может мне дорого обойтись, — сказал он.

Уже через два удара сердца воздух вокруг него перестал быть прозрачным. Он не помутнел — начал расплываться, как воздух над раскалённым камнем, и всё, что было за ним, поплыло.

На четвёртом под его ногами зашипело.

Лёд плавился и превращался сразу в пар. Он продолжал стоять на месте, не замечая, как пар поднимался от ступней.

На шестом он открыл глаза.

Полностью.

Я знал его уже достаточно долго. Всё это время он смотрел из-под век, чуть прищурившись, и лишь единожды видел его чёрные глаза.

Потом чернота начала наливаться синим цветом.

Изнутри, медленно. К тому времени, когда он заговорил, синего в них было уже больше, чем черноты.

Он заговорил.

Слова были не на нашем языке. Это вообще было мало похоже на речь, что-то другое.

Больше всего оно походило на то, как говорят младенцы, когда ещё не умеют говорить. Слоги без смысла, повторы, что-то мягкое.

Слушать это было немного смешно и я даже чуть не заржал. Я не засмеялся только потому, что под ногами у него медленно испарялся лёд.

В левой руке у него начало что-то формироваться.

Сначала как дым в стакане — рыхлое, прозрачное, чуть голубоватое. Потом оно начало обретать плотность.

Сгусток размером с яблоко, потом уже с голову. Он не висел неподвижно, а вращался — всё время в одну сторону, и с каждым оборотом становился объемнее и всё больше напомнил сферу.

Кассий на него не смотрел.

Он смотрел в яму и продолжал говорить.

Я поглядел вниз.

Твари прошли ещё уступ. Головы уже различались отдельно от плеч, и я видел, что у среднего из груди светит так же, голубым.

У двух крайних свет был другой — красный, и теперь я разглядел, что они всё же немного отличались.

Две другие были немного меньше и форма головы была другой. Но легче мне от этих знаний не становилось.

Кассий продолжал говорить.

— Прорвались! — заорал Бродир.

Три штуки прошли левый рог дуги там, где Кольгрим менял болты.

Я успел подумать, что это конец, и даже успел к ним развернуться, и на этом всё моё участие кончилось.

Тварям до нас оставалось всего два прыжка.

Кассий даже не обернулся.

Он просто махнул свободной рукой — коротко, вбок, как отмахиваются от мухи.

Изо льда выросли шипы, полосой в тридцать шагов, каждый в человеческий рост и толщиной в бедро. Твари нанизали себя сами.

Первая была в прыжке, и шип вошёл ей точно грудь. Вторая была уже в рывке и вошла в него плечом, и её протащило по шипу до половины. Третья успела упереться передними лапами в лёд, но продолжила скользить и не успела остановиться.

Ни одна из них не успела издать и звука.

Шипы простояли совсем недолго.

Через пять ударов сердца они уже начали оплывать — сверху вниз, и в конце от них остались бугры, а они уже образовали лужи, и лужи схватились обратно в лёд.

Твари упали там же, где и были нанизаны ранее. С огромными дырами в телах.

Кольгрим стоял и смотрел на шипы с болтом в руке.

— Рот закрой и заряжай уже! — крикнул ему Ольгерд.

Кольгрим стал судорожно заряжать.

Кассий говорил уже долго. Я слушал эту тарабарщину и даже поймал ритм, в котором он произносил слова.

С края показались лапы.

Сразу много лап. Они лезли снизу, по всем четырём уступам, и первые уже перехватывались за кромку в двадцати шагах от нас.

Кассий лишь сделал жест рукой. Он повернул кисть — так, как поворачивают, когда выливают что-то из стакана.

И у них переломились ноги.

Все сразу, у всех, кто держался за край. Я слышал этот противный хруст — сухой, как ломается хворост в охапке, если наступить.

И они все осыпались вниз.

И сбили тех, кто шёл под ними. Я видел, как свалился первый ряд и как он забирает за собой второй, а второй, в свою очередь, третий, и как всё это скопище уходит в свет и там пропадает.

Десяток. Может, больше.

Я поймал себя на том, что мне их ни капли не жалко и что волнует меня теперь другое: он мог сделать это в любой момент от самой кромки, а сделал только сейчас.

Объяснений я не находил, была только одна догадка — до этого момента он не мог. И это было единственным оправданием Кассию, которое я для себя нашёл.

Значит, за силу он платил чем-то, чего у него не было в запасе, и он получил нужный ему запас лишь тогда, когда проглотил что-то из чёрного мешочка.

Я стоял с шаром в руках и понимал, что впервые за весь поход не считаю ничего, а лишь надеюсь на то, что один конкретный человек знает, что он делает и что он успеет это сделать.

Он резко замолчал.

Сгусток к тому времени был уже с небольшой бочонок и крутился так, что на него больно было смотреть.

Кассий приложил вторую руку к сгустку.

И начал поднимать — обе руки над головой, разводя их в стороны, медленно, как разводят руками рыбаки, когда показывают размер пойманной рыбы.

Сгусток начал расширяться вслед за руками.

Он растягивался. Стал уже размером с волокушу, через мгновение уже с волокуши, затем ещё больше, и к тому времени, когда руки Кассия развелись до конца, над ним стоял шар в четыре человеческих роста, прозрачный, голубой.

Потом он начал наполняться.

Красноватой дымкой, которая образовалась из ниоткуда, завивалась и уплотнялась, и через несколько ударов сердца в нём не осталось места.

Красное внутри переливалось с синим снаружи и оттого выглядело почти чёрным.

— Отвернись, — сказал он.

Это было первое нормальное слово за долгое время, и я не сразу сообразил, что оно было обращено ко мне.

— Что?

— Отвернись и закрой глаза ладонью. Шар не выпускай.

Я отвернулся, оставив слегка приоткрытым один глаз, потому что было интересно посмотреть хоть краем глаза.

Кассий швырнул его вниз.

Не бросил — швырнул, всем телом, обеими руками, с той натугой, с какой мужики забрасывают мешки на телегу.

Шар ушёл в яму.

Дальше был взрыв.

Я не слышал его. Похоже на то, что яма всё же поглощала звуки.

Сначала всё стало белым — вся яма, весь лёд, всё небо, и на этом белом полотне не было ни одной тени, потому что тени в тот миг неоткуда было взяться.

Потом в грудь ударило воздухом.

И я сел на лёд. Я успел подумать только об одном: главное не выпустить шар, — и не выпустил.

Когда я поднял голову, над ямой стояла ледяная пыль.

Она не оседала. Она поднималась, как поднимается дым из печи, и растворялась где-то высоко в небе.

Ольгерд потом сказал, что ударом от взрыва на дуге положило четверых — не убило, двое из четверых поднялись сами, ещё двое были без сознания.

А трёх тварей, что шли на левый рог, снесло вместе с людьми и приложило о лёд, остальные подоспели и добили тварей, людей удалось спасти.

Он рассказал это так, будто отчитывался о работе станка.

Кассий стоял надо мной.

Он не помог мне встать. Он просто держал вытянутую руку — требовательно, ладонью вверх.

Я сообразил и отдал ему шар.

Он взял его двумя руками и сразу начал водить пальцами по рунам.

Пальцы у него дрожали.

Не сильно — так дрожат руки у человека, который занимался тяжёлой работой весь день. Но он вёл по резьбе, и дрожь была видна.

Он делал это быстро. В каком-то своём порядке, который со стороны выглядел больше как беспорядок: вправо, вниз, по кольцу, снова вниз.

Не отрываясь, он сказал:

— Слушай внимательно, говорю один раз.

— Слушаю.

— Через двести, может, триста ударов сердца я, вероятно, потеряю сознание. Может, на короткое время. Может и на сутки.

Пальцы не останавливались.

— Люди конунга и остальные должны справиться с оставшимися. Твоя задача будет в другом. Тебе предстоит меня нести.

Он поднял глаза — они снова были чёрными.

— И желательно не к тварям.

Я не нашёлся, что ему на это ответить и лишь кивнул.

Уже через десять ударов сердца над бездной начала нарастать тонкая плёнка.

Сначала я решил, что это пыль так странно себя ведёт, в этом месте всё было странным.

Потом понял, что оно поднимается снизу вверх и что у него есть край. Тонкая плёнка, еле заметная, — если смотреть на неё прямо, её не видно вовсе, а если чуть вбок, то видно, как она изгибается и переливается.

Она поднималась от края ямы, по всему обводу бездны разом, смыкаясь где-то высоко над бездной.

Свет из ямы стал меняться.

Фиолетовое свечение под плёнкой сделалось гуще и темнее, а лёд вокруг, который светил все эти два дня, начал светить на много слабее.

Купол был не совсем таким, каким я его себе представлял.

Я ждал что-то ледяное или каменное. А оно было как мыльная плёнка на кружке с водой.

И оно не стояло неподвижно. По нему шло движение — медленно, по кругу, всё время в ту же сторону, в какую поворачивался сгусток у Кассия в руке.

Тени начали становиться нормальными.

Не сразу. Сначала они стали короткими, будто свет падал сверху, потом начали удлиняться, и через какое-то время моя тень лежала на льду позади меня — там, где ей и положено было лежать.

— Стейн.

— Да.

— Углубление.

Я показал. Он присел, и я увидел, что углубление уже не такое, каким я его вырубил: края у него оплыли и стали гладкими, потому что Кассий всё это время стоял к нему близко.

Он опустил шар.

Тот вошёл почти целиком и лишь немного высовывался.

Кассий поднялся и закричал в сторону боя — громко, так, как не кричал ни разу за всю дорогу.

— Конунг!

Тот его услышал.

— В первую очередь охраняйте это место! Здесь лежит сфера! Она держит купол!

Он перевёл дух.

— Твари быстро сообразят! Часть людей — сюда на охрану, остальные пусть зачищают лёд!

Конунг поднял руку — что-то показывая своим, и от его отряда сразу отделилось несколько десятков, и они быстро пошли к нам.

Кассий постоял ещё пару мгновений.

Потом лицо у него стало белым, как мел, и я даже немного стал волноваться.

Лицо его не побледнело, как это бывает обычно, — а просто стало белым, как береста.

Он полностью закрыл глаза и начал падать.

Я успел его подхватить, хоть и не был готов. Похоже, он немного ошибся в расчётах.

Он оказался неожиданно тяжёлым.

Тяжелее, чем должен быть человек такого роста и его комплекции, и я подумал об этом раньше, чем о чём бы то ни было другом, и понял, что думаю явно не о том.

— Ольгерд! — крикнул я так, как не кричал, наверное, никогда.

Ольгерд прибежал быстро. Он не стал спрашивать ничего, а просто посмотрел на Кассия, на шар в углублении и на купол над ямой.

— Волокушу сюда. Быстро! — крикнул он остальным.

Мы уложили его.

Волокуша была та самая, на которой тащили станок, и на ней ещё лежала стружка от ложа — Ольгерд подстрогал его ещё перед тем, как мы вышли от лодок.

Кассия положили аккурат в эту ложу. Я тогда подумал, что в ней, наверное, даже удобно.

Бродир подошёл, когда мы затягивали ремень.

— Живой?

— Вроде живой.

— Надолго он?

— Он сказал, что может на сутки.

Бродир посмотрел вверх, на плёнку, которая уже сомкнулась и стояла над ямой сплошным колпаком.

— Значит, до утра нам самим, — сказал он.

Он сказал это так, будто ему сообщили погоду.

К нам подошли южане.

Их было три десятка. Они встали кольцом вокруг углубления, не спрашивая никого, и один из них показал мне рукой, чтобы я отошёл. Я не стал возмущаться и просто отошёл на два шага.

Так мне указали на то, что моё дело здесь кончилось.

Тварей сильно меньше не становилось.

Я по началу даже не понял почему, ведь купол запер их внутри и не давал выбраться наружу.

И до меня дошло, а точнее, я понял и увидел уже сам: само собой, какое-то количество выбралось из бездны, но и без этого твари шли по льду в нашу сторону и их было много.

Я решил их посчитать, потому что мне было нечем заняться, кроме как стоять при волокуше, пока остальные сражались.

Я насчитал тридцать одну из тех, что видел.

Со стороны конунга — я не видел, но крики оттуда не прекращались.

Я пересчитал дважды, потому что первый раз немного запутался и получилось двадцать девять, а второй — тридцать одна, и я взял большее число.

Тридцать одна на шестьсот с чем-то. Днём раньше я решил бы, что это неплохой расклад.

Теперь я знал цену, в которую нам обходится каждая тварь.

Торкель метнул свой последний гарпун и остался с пустыми руками.

Он подобрал топор у одного из мёртвых и встал на прежнее место — мертвому он уже не к чему.

Кольгрим доложил Ольгерду сам, не дожидаясь вопроса:

— Болты кончились.

— Как? Уже?

— Один остался. Кривой.

Ольгерд забрал у него кривой болт, посмотрел на него, вернул обратно.

— Значит, стреляй кривым.

Я оглядел тех, кто стоял с нами всё это время.

Из пятидесяти на ногах осталось тридцать восемь человек. Кто ранен, а кто нет, было не разобрать, почти все стояли измазанные в крови, кто в своей, а кто в чужой.

Я стоял над Кассием с двумя болтами, которые никуда не годились, и в первый раз за весь поход мне было по-настоящему стыдно, я считал себя бесполезным.

Ольгерд сказал мне сидеть и отдыхать, пока есть время.

Я сел на лёд у волокуши, и это было, наверное, первое, что я сделал за день без единой мысли и без лишних вопросов.

Я сидел и смотрел на купол.

Он был уже не на столько прозрачен, как по началу, когда только опускался. И он держался.

Я подумал, что вот теперь всё зависит от того, сколько простоит эта, казалось бы, тонкая плёнка. И что как конунг собирается вообще справляться с тем количеством тварей, которое вылезут оттуда, когда он опустит этот купол.

Под куполом что-то двигалось.

Я видел это со своего места: у самой плёнки, изнутри, что-то большое подходило к ней, ударялось и отходило, и снова, и снова, и каждый раз плёнка на этом месте прогибалась и выпрямлялась обратно.

Прогибалась она меньше, чем я мог ожидать.

Но выпрямлялась медленнее, чем мне хотелось бы. Я смотрел на это долго и не сумел решить для себя, плохо это или нет. Прогибается — не рвётся, значит, хорошо, но всё равно недоверие оставалось.

И тут же поймал себя на другом.

Кассий сказал: однажды ты откроешь его, а он не встанет обратно. Может, на пятидесятый раз. Может, на третий.

Мы поставили его сегодня.

Значит, счёт уже начался, и первый раз мы уже потратили.