Они бежали на встречу друг другу и каждый преодолел примерно сто шагов.

Шестьсот человек с одной стороны, а твари — с другой, и посередине их пути оказались мы, и это было единственное место на льду, где я не хотел бы стоять.

Бродир сообразил быстрее меня.

— В сторону! — заорал он. — Уходим с линии, влево!

И мы побежали.

Через десяток ударов сердца там, где мы стояли, сошлись в бою первые линии.

Дальше я перестал понимать бой как нечто целое. Он рассыпался на куски, и в каждом куске шёл свой бой.

Станки наконец развернули. Они ударили по разу и один попал.

Ольгерд шёл вдоль станков и кричал одно и то же:

— Двадцать шагов! Старайтесь не подпускать ближе, чем на двадцать шагов!

Удавалось с переменным успехом. Тех, что проходили ближе, принимал уже строй.

В самом начале я насчитал на льду одиннадцать тварей и бросил это дело, потому что число менялось быстрее, чем я успевал считать.

Шестьсот против одиннадцати — это должно было кончиться быстро.

Оно бы и кончалось. И даже жертв было не так много, как я считал днями ранее. Но твари продолжали лезть и к ним присоединились ещё и твари покрупнее.

Правило двадцати шагов на такой тесноте не работало. Но но нам удавалось брать количеством.

Потом лёд толкнуло что-то снизу.

Не тряхнуло. Толкнуло — один раз и коротко, как толкают дверь, которую кто-то подпёр с обратной стороны.

Я стоял в сорока шагах от края и почувствовал это ногами.

Крики сразу стали тише, хоть бой и продолжался.

И это было не по приказу — просто человек за человеком начали оборачиваться к яме и замолкали, и через несколько ударов сердца на льду было слышно только звуки единичных битв, что ещё продолжались, а так тихо не может быть при шестиста человек.

Она поднималась из бездны.

Я успел подумать, что это ещё одна крупная.

Сначала показалась её лапа.

Она легла на край, и край не выдержал — от него отломился кусок в две волокуши и ушёл вниз. Затем показалась и вторая.

Потом голова.

Я прикинул её глазом, потому что мерить — это единственное, что я умею делать хорошо и даже особо не думая. Пять шагов вдоль. Три поперёк.

Голова с малую лодку, на подобие той, на которой конунг подплывал к нам днями ранее.

Она вылезла вся, и лёд под ней слегка просел, и она была огромна.

От морды до хвоста в ней было шагов тридцать, если не больше. В холке — три, может, даже четыре человеческих роста, я сравнивал по людям, которые оказались в тот момент рядом с ней.

Она была похожа на дракона.

Я знал это из саг, которые рассказывала мать, и знал это из прошлой жизни, из тех игр, в которые играл вечерами. И то и другое практически полностью описывало эту тварь.

Не было одного: крылья отсутствовали.

Ни обрубков, ни складок на спине, ни следа от того, что там могло когда-то что-то расти. Спина была гладкой, от самого загривка и до хвоста, и на ней ничего не было.

Кожа висела на ней лоскутами.

Чешуя была, но не сплошная, а рваная: пласты отставали от тела и свисали, как отстаёт кора со старого сухого ствола. Под ними было что-то тёмное и склизкое.

Из груди у неё шёл свет.

Синий. Он был яркий и светил сквозь эти самые лоскуты — свет пробивался между пластинами и ложился на лёд перед ней неравномерно.

Он был синим, а не фиолетовым. Я это отметил сразу и запомнил, потому что цвет был не такой, каким светила яма.

Из глаз у неё шёл пар.

Такой же синий и так же светящийся, и он не поднимался вверх, как положено пару, а стекал по морде вниз и таял, не долетев до земли.

Потом она заревела.

Мне заложило уши.

Заложило так, что казалось, будто бы я нахожусь под водой. Я слышал стук собственного сердца громче, чем шестьсот человек вокруг.

Я стоял и смотрел ей на грудь.

Конунг убил крупную у нас в посёлке и вынул что-то у неё из груди. Я видел это со стороны и не сумел разглядеть тогда. Тогда я не стал ни у кого спрашивать, даже у Кассия, хотя знал, что он точно знает. Но сейчас и так было видно, что в них есть что-то, за что готовы платить хорошие деньги.

У той из груди не было света, но или я из-за расстояния просто не заметил.

У этой из груди бил яркий свет.

Я просто запомнил это как вывод, который уже не надо было подтверждать никому.

— Эта тварь наша, — крикнул конунг.

И его услышали все, и по лицам некоторых я считал облегчение.

— Никто не вмешивается. Вы все для неё — корм. Не путайтесь под ногами.

Никто ему не стал возражать.

Он вынул меч.

И тут я увидел то, чего не понял.

В него вошёл медведь.

Он появился из неоткуда. Огромный, полупрозрачный, он шагнул вперёд и вошёл в человека, и человек на один удар сердца стал будто больше, чем был до этого.

Красноватый свет прошёл по нему от головы к ногам и погас.

Потом на нём проступили доспехи.

Прозрачные и еле видимые. Их выдавала не плотность, а кромка: там, где кончалась одна пластина и начиналась другая, воздух ломался, как ломается над костром.

Доспехи покрывали его тело, от горла до ступней. Наплечники, наручи, оплечья.

На груди был знак, и я не смог разобрать его.

Я видел похожие доспехи.

Не по здешней жизни — здесь таких не делают и не носят. Я видел их в другой жизни, в играх и фильмах, в которые играл и которые смотрел.

Здесь они были на человеке, хоть и призрачные.

По кромке его клинка скользнуло пламя.

Такое же призрачное, без жара, без дыма — просто кромка меча стала будто бы огнём.

С Рагнаром случилось то же самое.

Его доспех был похоже не латный. Он был кожаный: наборные пластины внахлёст, короткие, как на охотничьей куртке, и такие же прозрачные.

На его клинке не было пламени. По нему что-то стекало.

Медленно, от рукояти к кончику меча, собиралось на конце в каплю и падало на лёд. Там, куда падала капля, лёд шипел и оставалась чёрная точка.

Я стоял ошарашенный увиденным, и у меня появилось еще больше вопросов к одному конкретному человеку.

Шестьсот человек, уже добив тех тварей, что вылезли, стояли тоже молча.

Не так, как молчат от страха, — иначе. Я видел это по лицу у Ольгерда, как будто ему показали чужую работу лучше его собственной: рот приоткрыт, брови сведены, и человек не знает, куда деть руки.

— Они так умеют, — сказал кто-то рядом.

— Всегда умели, — сказал Бродир.

Он не удивился. Совсем.

Я посмотрел на него и понял, что он это знал, или догадывался, или считал вероятным — и опять промолчал, как молчал час назад про купол.

Им отдали большую часть добычи с этих тварей. Из наших никто ни разу не спросил, за что именно.

Теперь спрашивать было уже незачем, потому что ответ уже шёл к дракону у нас на глазах.

— Распредели людей, — сказал конунг. — Держитесь и бейте по бокам. Я держу её в лоб и отвлекаю.

Рагнар кивнул и сразу начал отдавать приказы.

Потом конунг закричал во всё горло.

— За мёртвого бога!

Его люди подхватили. Не разом и не стройно — немного вразнобой, как подхватывают то, что кричали уже много раз до этого.

Всё время никто из южан ни разу не помянул при нас ни одного бога, и теперь стало понятно почему.

Глаза у конунга загорелись алым.

Это я видел ещё отчётливо, потому что стоял к нему близко: белки́ налились цветом, как наливается железо в горне.

Кассий взял меня за плечо.

— Идём.

— Куда?

— К уступу. Пока она отвлечена.

Нас было пятьдесят.

Бродир, Ольгерд, Кольгрим, Торкель — все четверо пошли с нами, и я не знаю, кто их успел отобрать и когда.

Станок дотащили только один.

Пять остались в свалке — тех, кто их волок, развернули на бой, и мне никто не доложил, живы стрелки или нет.

Ольгерд и ещё трое тащили станок рядом.

— Шесть болтов, — сказал он мне на ходу. — Всё, что есть.

— У меня два.

— Твои не подойдут. У тебя короткие.

Я успел забыть, что делал их сам, и под свой личный станок, и что тот станок остался в лагере.

Два болта, которые никуда не годятся, я протаскал с собой всю дорогу.

Потом мы встали, и я обернулся, и увидел всё.

Бой шёл близко. Ближе, чем мне хотелось: от нашего уступа до того места, где стоял конунг, было шагов сто пятьдесят, и видно многое.

Кассий расставил людей сам.

— Дуга, — сказал он. — Спиной к яме, лицом на лёд.

— А если снизу полезут? — спросил Бродир.

— Обязательно полезут. Там буду я.

Держать шестьдесят шагов от нас до дуги. Пятьдесят человек на неё — это меньше, чем нужно, и Бродир сказал это вслух, и Кассий ответил, что больше и требуется.

Мне он сказал другое.

— Ты стоишь при мне. Пять шагов, не дальше. Если отойдёшь — я тебя не прикрою.

— Что мне делать?

— Надеюсь, что ничего не потребуется.

— Я могу драться.

Он посмотрел на меня в первый раз за всё это время.

— Можешь, — сказал он. — И там ты один из шестисот. А здесь ты один, кому я могу довериться.

Я не нашёл, что ему ответить, и это был, пожалуй, самый честный ответ.

Работа у меня всё-таки нашлась, и оказалась она чёрной.

Кассий расчищал лёд. Не рукой — ногой, коротким скребущим движением, и получалось у него плохо, потому что смотреть под ноги ему было некогда.

Я взял у Ольгерда топор и стал делать это за ним.

Нужно небольшое углубление, куда можно будет положить шар. Потом он показал пальцем, где нужно углубление, и я вырубил углубление — с ладонь, ровное, чтобы шар не покатился.

— Глубже, — сказал он.

Я углубил.

— Ещё.

— Куда ещё?

— Пусть он лучше утопится целиком, чем скатится вниз.

Я углубил ещё, и он больше ничего не сказал, и я понял, что попал.

Работа была нехитрая, и я был ей рад до неприличия. Пока рубишь лёд, ты не смотришь ни в яму, ни на дракона.

Когда я разогнулся над последней зарубкой, бой уже шёл.

Конунг шёл почти в сотне шагов от твари и бил оттуда.

Я видел взмах и видел, что полетело в сторону твари. С клинка сорвался и полетел разрез: длинная полоса огня, шириной в человека, прошла сотню шагов и легла твари поперёк морды.

За первой вторая. За второй третья.

Тварь мотнула головой и пошла на него.

Она шла, а он бил — раз за разом, всё в ту же точку. Она мотала головой и не останавливалась.

Чем ближе она подходила, тем лучше я видел, что он почти ничего ей не сделал.

Были лишь опалены. Чешуя почернела и свернулась.

Тридцать шагов. Двадцать.

На десяти он пропал, как в тот раз.

Я смотрел прямо на него и не увидел ни рывка, ни шага, ни размытой полосы — он был, и его не стало, и он был уже у неё на морде с воткнутым в голову мечом.

Меч вошёл на треть.

И тварь ударила в него лапой.

Удар был столь быстрый, что я заметил его лишь в самом конце. Я увидел, как конунг летит, и как он бьётся об лёд, и как встаёт — сразу, так как обычно встаёт человек, что просто оступился на ровном месте.

Дальше пришли его люди.

Они окружили её и стали бить по сочленениям лап. Не по телу, не по шее — в те места, где у неё сгибались ноги.

Били по двое и по трое, старались бить в одно место, меняя друг друга. Это было похоже не на драку, а на работу артели.

Заднюю левую взял Рагнар.

Он бил в сустав, и с каждым ударом то, что ещё оставалось на нём кожей, вздувалось. Потом начинало гнить, а затем и вовсе слезать.

Это было быстро — быстрее, чем гниёт что бы то ни было. Каждый новый удар ложился уже в мясо, которого перед этим не было видно.

Дракону это явно не понравилось.

Он крутанулся всем телом и ударил хвостом.

Рагнара впечатало в лёд и подбросило — на человеческий рост. В этот миг пришёл второй удар.

И Рагнар полетел.

Больше сотни шагов, низко и ровно, иногда задевая лёд и прокручиваясь в воздухе, и упал он уже недалеко от нас.

Хруст был такой, что я услышал его от уступа.

Я не понял, что именно хрустнуло. Лёд или сам Рагнар.

Он поднялся.

Не сразу и не легко. Но поднялся, и пошёл, и на третьем шаге уже побежал.

Он ускорялся всю дорогу.

Шагов через сорок его силуэт смазался по краям — так смазывается спица в колесе, когда телега идёт под уклон.

Ещё через десяток он начал оставлять свои силуэты позади.

Я не знаю, как это назвать иначе. За ним оставались Рагнары — по одному через каждые несколько шагов, все в том же беге, каждый чуть бледнее предыдущего. А самого его на льду уже не было.

Он появился у той же лапы.

Меч он держал двумя руками, и удар шёл сверху вниз, в тот самый сустав, который уже разъело до кости.

Те, что бежали позади, растаяли, как тает мираж над летней водой.

Сустав не выдержал. Лапа отлетела в сторону.

Тварь села на обрубок и развернулась к ним.

Конунг ударил её пламенем в морду.

— Не сегодня, — прокричал он.

Потом он оскалился и пропал снова.

Дальше стало трудно смотреть.

Он появлялся меньше чем на удар сердца. У морды, то слева, то сверху, то справа и каждый раз в каком-то только ему известном порядке.

В глазах уже рябило. В какой-то момент мне показалось, что он в трёх местах разом, и я знал, что это не может быть правдой, но я видел именно это.

Иногда и она попадала.

Тогда он отлетал — на десяток шагов, — бился об лёд и вставал. Раз за разом одинаково, и по тому, как часто это происходило, я понял, что доспех держит удар.

Рагнара у дракона больше не было.

Он отошёл к своим и с половиной из них отбивался в стороне: на них шли обычные, те, что вылезли первыми, и те, что лезли сейчас, и им было не до дракона.

Под носом у него была застывшая кровь. Я подумал о том, что, значит, тот удар не прошёл бесследно.

Погибло уже четверо южан, кто от дракона, кто от тварей.

Твари шли и на нас.

Со льда — те, что обошли свалку по краю. Снизу — те, что ещё только поднимались по уступам.

Первую, поднявшуюся к нам снизу, Кассий снял, не глядя.

Просто повёл рукой в сторону края — и её повело следом, и она ушла обратно в бездну, пытаясь цепляться за лёд.

За то время, пока Ольгерд успевал перезарядить единственный станок, что мы дотащили, к нам подходило от четырёх до шести.

Те, кто стоял в дуге, успевали убивать лишь по три-четыре и держали остальных.

Я сказал об этом Кассию. Он кивнул и ничего не ответил.

Бродир стоял в середине и почти не сражался.

Он переставлял людей — по двое и по трое, туда, где становилось тяжелее, и оттуда, где уже добивали. Делал это весь бой и ни разу не встал сам туда, где было легче.

Торкель стоял с гарпунами на правом роге и метал в тех тварей, что начинали приседать.

Я видел, как он дважды попадал в тварь и сбивал ей прыжок, а дальше на неё набрасывались остальные и добивали.

Двое из пятидесяти уже были мертвы. Их оттащили внутрь дуги, потому что они мешались под ногами.

Тут дракону подрубили обе передние лапы.

Она повалилась на грудь и поползла — извиваясь, как ползёт змея, только змея в тридцать шагов длиной, и пасть у неё доставала всё так же хорошо.

Она поймала одного. Я не разглядел кого.

— Хватит, — сказал конунг.

И начал бить по шее.

Это было долго.

Она дёргалась, и ему приходилось всё время менять место: ударить, пропасть, появиться с другой стороны, ударить снова.

Он не спешил и не злился. Он рубил в одну и ту же борозду, как рубят дерево, которое не собирается падать само.

Голова отделилась не сразу.

Сначала она перестала подниматься. Потом перестала поворачиваться. Потом наконец отошла, и тварь перестала шевелиться.

Синий свет в груди не погас.

Он горел также ровно, как и когда она была ещё живой, и это было первое, что я отметил.

Конунг повернулся в нашу сторону.

— Долго вы ещё там? — крикнул он. — Тварей меньше не становится!

Потом обернулся к своим, и голос у него стал другой.

— Зачищаем активнее. Прикрывать тех, кто ещё жив.

Я заглянул в бездну.

Сам не знаю зачем. Может, потому что после такого хочется убедиться, что худшее уже случилось.

Внизу, там, где свет становился таким плотным, что глаз отказывался что-либо различать, что-то двигалось.

Три силуэта.

Я померил их глазом по тому, что уже знал. Голова в малую лодку. Все три.

Они шли не так, как шли обычные. Обычные поднимались по уступам ровным ходом, безразлично, будто пол под ними просто стоит наискось.

Эти шли быстро.

И шли на небольшом отдалении друг от друга.

Я поймал себя на том, что считаю уступы, которые им осталось пройти, и что уступов этих меньше, чем мне хотелось бы.

Я стоял смотрел в бездну, и по спине у меня побежал холодный пот, и это было не оттого, что я замерз.

— Кассий.

— Я вижу.

— Там ещё три.

— Вижу.

Он не отвёл глаз от рун. Водил по ним пальцами и, кажется, считал что-то своё.

За нашими спинами дуга опять затрещала — я услышал это по крику, который стал ближе на десяток шагов.

Бродир переставил туда четверых, и крик отодвинулся обратно.

Он не мог делать так бесконечно. Я знал точно, сколько ещё раз он это сделает, потому что считал, и число было небольшое.

— Мы успеем поставить купол? — спросил я.

Он посмотрел вниз. Недолго — я успел бы сосчитать до трёх.

У него заходили желваки.

— Нет, — сказал он. — Не успеем.