Кромка оказалась не тем, чем я её считал.

Издалека она читалась как стена. Белая полоса поперёк всего, ровная, без просветов, — я со вчерашнего дня смотрел на неё и достраивал ей высоту.

Высоты не было.

Лёд лежал вровень с водой. А поверх него, полосой шириной в полсотни шагов, лежала крошка.

Мелкая, как просо. Битая, перетёртая, наметённая подушкой — по колено у края, по щиколотку дальше. Она не держала и не проваливалась. Она подавалась.

Мы вошли в неё носом, и лодка не встала. Она въехала, как въезжает полоз в рыхлый снег, и остановилась сама.

— Всё? — спросил кто-то сзади.

— Всё, — сказал Асгейр.

Швартоваться было не к чему.

Ни камня, ни столба, ни коряги. Лёд, крошка и снова лёд, и так до самого края света.

Асгейр решил это раньше, чем я успел удивиться.

— Колья! — крикнул он. — По два на борт, наискось, шляпкой от воды! Кто вобьёт стоймя — тот пойдёт вплавь за своей лодкой.

Кольев везли триста штук. Я знал это число ещё с погрузки и до сих пор не понимал, зачем их столько.

Теперь понял.

Их били кувалдами в лёд, разгребя крошку до твёрдого, наискось от берега — так, чтобы натянутая верёвка тянула кол в лёд, а не из него. Каждый кол уходил на локоть с четвертью.

Лёд был не как речной. Он не кололся, а мялся под остриём, и звук от удара шёл глухой, будто били в мешок с песком.

По крошке нельзя ходить.

Это выяснилось за первый десяток шагов. Нога уходит, крошка смыкается над сапогом, и вытащить её можно только вверх, а так ходить — это лишнее время и силы на каждом шаге.

Кассий пошёл первым и прошёл всю полосу до твёрдого льда, достаточно быстро.

Я посмотрел на его следы и поначалу не понимал, что не так, пока не дошло.

Он не поднимал ног. Он их волочил.

— Не выдёргивайте ноги, — крикнул он нам, немного вернувшись. — Идите, как бы не разжимая ног друг от друга. Крошка не держит, но и не хватает, так будет проще передвигаться.

К вечеру так шли все, и это было немного похоже на то, как ходят старики.

Разгружались мы до темноты.

Груз шёл на руках. Волокуши связали из вёсел и запасных досок — на одну ложилось столько, сколько тянут четверо, и не больше, потому что по крошке полоз не идёт, а пашет.

Я работал наравне со всеми, пока Ольгерд не поймал меня за плечо.

— Иди к станкам.

— Успею.

— Не успеешь. — Он смотрел мимо, на лодки. — Я всю ночь думал, какие снимать. Один не решу.

Станков было двадцать два. Боеспособных — восемнадцать.

Станина крепится к носовой балке четырьмя нагелями и стягивается изнутри. Снять её можно. Поставить обратно — тоже, если найдёшь, куда.

Мы сняли шесть.

— Почему шесть? — спросил Кольгрим. Он подошёл, когда мы разбирали третий, и остался.

— Потому что на одну волокушу ложится один станок и ни куска груза сверх, — сказал Ольгерд. — Шесть станков — шесть волокуш. Двадцать четыре человека, которые не понесут ничего другого.

— А если восемь?

— Тогда тридцать два человека, и мы можем взять не достаточно еды.

Кольгрим подумал.

— Понял, — сказал он.

Болты Ольгерд собрал по всем бортам ещё на воде. Целых оказалось двести четырнадцать.

Сто двадцать ушли с нами, по двадцать на станок.

Девяносто четыре остались в лагере.

Лагерь ставили без стен.

Ставить их было не из чего. Лёд не рубится в блок, крошка не держит форму, снега на голом льду нет — его сдувает.

Обошлись тем, что было. Лодки поставили дугой от воды — вышла едва треть круга. Остальные две трети нагребли из крошки.

Дрова я пересчитал сам, потому что никто больше не собирался.

Восемь возов на тысячу человек. Считая по-нашему — четыре ночи, если топить в полсилы и не сушить одежду.

Стоять здесь предстояло дольше четырёх ночей.

— Я знаю, — сказал Асгейр, когда я к нему подошёл. — Топим только раненым и только по ночам. Остальные греются друг о друга.

— А если попробовать растянуть?

— Растягивать нечего. — Он ткнул пальцем в сторону кромки. — Лёд не горит. Вода не горит. У нас восемь возов, и всё. Практически треть была на тех лодках, что твари утащили под лёд или перевернули.

Он помолчал.

— Об этом думают дома, а не тут. Дома об этом подумали.

В разговор вклинился Конунг, проходящий мимо в этот момент.

— Можете смело порубить несколько лодок на дрова. Я не думаю, что всем удастся вернуться.

Мы не стали ничего отвечать, лишь коротко посмотрели друг на друга.

Оставались двое из десяти.

Потом перевёл в людей: около двух сотен человек при лодках, при кольях, при двенадцати станках и девяноста четырёх болтах.

Распоряжаться остался Асгейр.

Он не спорил и не радовался. Выслушал Кассия, посмотрел на кромку, потом на воду, потом опять на кромку.

— Дозор в три смены, — сказал он. — По кругу и по воде отдельно. Со стороны воды смотреть вниз, а не вдаль.

— Почему вниз? — спросил кто-то из молодых.

— Потому что вчера они лезли снизу.

Ему никто не возразил.

Я подошёл к нему перед уходом. Он сидел на перевёрнутой волокуше и вязал что-то, чего я не разглядел.

— Банка, — сказал я.

— Что банка?

— Имена. Их четырнадцать. Углём по дереву, а тут ветер и крошка.

Асгейр поднял голову.

— Ты собрался их переписывать?

— Я думал, надо.

— Не надо. — Он вернулся к своей вязке. — Лодка стоит здесь. Ты вернёшься сюда же, к ней и к этой банке. Переписывают, когда уходят навсегда.

Он сказал это спокойно, как говорят о вещи решённой.

Я ушёл, и мне стало немного легче, и я довольно долго не понимал, отчего.

Потом понял. Он не сказал «если вернёшься», и это обнадёживало.

Следы я нашёл перед самыми сумерками.

Мы с двумя людьми Бродира ставили вехи — шесты с тряпками, через каждые двести шагов от лагеря вглубь, чтобы дозор не терял направления в темноте.

Крошка кончилась сразу за лагерем. К четвёртой вехе лёд был уже голый, вылизанный ветром.

И на нём были следы.

Не в привычном смысле. Твари не оставляют отпечатков — я знал это с той осени, когда мы искали их по берегу и не нашли ни одного, кроме борозд.

Здесь были борозды.

Две породы борозд.

Первые — узкие, парные, ровные. Такие я видел на песке той осенью.

Вторые — одна широкая полоса, гладкая, без краёв. Как если протащить по льду мокрую шкуру.

Я стоял над ними и считал.

Узких дорожек было четыре. Широкая — одна.

— Четверо на одного, — сказал я вслух.

Люди Бродира ничего не ответили. Им это ничего и не говорило.

Широкая полоса приходила от кромки и уходила обратно к кромке.

Узкие приходили с севера, по льду.

В середине, там, где они сошлись, лёд был разбит.

Не расколот — разбит, как разбивают наледь пяткой: выбоины, сколы, крошка веером.

Вот на веере я и остановился.

Крошка лежала не кругом. Она лежала лучами, и все лучи смотрели в одну сторону.

Я присел и провёл ладонью против луча. Ладонь пошла с сопротивлением.

Так ложится земля, когда от неё отталкиваются.

Я сел на лёд.

Ко мне подошёл один из людей Бродира и спросил, всё ли в порядке, и я сказал, что да, и попросил его постоять молча.

Он больше ничего не говорил.

В воде они шли странно и медленно. Опоры под ними не было, и вода их сдерживала. Поэтому мы выиграли проход без больших потерь. Поэтому мы вообще дошли.

Здесь опора была.

Я померил шагами от веера до первой выбоины. Вышло девять с половиной.

Померил второй. Одиннадцать.

Третий — девять.

Значит, десять. Значит, за один удар сердца они способны покрывать до десяти шагов.

Торкель бьёт с восьми.

Я досчитал до этого места и почувствовал, как холодеет затылок, и это было не от ветра.

Потом я нашёл зубы.

Девять штук, все обломанные у корня, все, судя по всему, с одной челюсти — я разложил их по кривизне и сошлось. Тёмное пятно на льду вокруг застыло не как кровь, а как смола: тянулось за пальцем нитью и не пачкало.

И вот тогда меня догнало второе.

Широкая полоса пришла с воды и ушла на воду. Узкие пришли по льду и ушли обратно.

Они дрались между собой.

Кассий выслушал меня до конца, ни разу не перебив.

Это было неприятнее, чем если бы он перебивал.

— Десять шагов, — сказал он наконец.

— Десять. Может, одиннадцать.

— Ты уверен, что веер от толчка, а не от удара?

— Удар бьёт вниз. Крошка от него должна ложится кругом. — Я показал руками. — Здесь она легла лучами и все лучи в одну сторону. Так бывает, когда отталкиваются.

Он молчал дольше, чем мне хотелось.

— Я предполагал, что на льду они будут хуже, чем на суше.

— Почему?

— Потому что мне так сказали. — Он посмотрел на меня. — Тот, кто мне это сказал, был в похожем месте, там тоже был лёд. По этому я считал, что знаю о них достаточно.

Он поднялся и позвал Бродира, Конунга и Рагнара. Говорил с ними долго, и я стоял рядом и слышал, как он трижды повторил слово «десять».

Про то, что твари дрались между собой, он сказал в самом конце.

Конунг тогда впервые за весь вечер посмотрел на меня прямо.

— Четверо на одного, — сказал он. — Ты уверен в числе?

— Дорожек было четыре.

— А одна на четверых и ушла своим ходом. — Он повернулся к Рагнару и сказал ему что-то на своём наречии, коротко, и Рагнар ответил ещё короче. Слов я не разобрал.

Больше конунг в тот вечер не сказал ничего.

Ночь прошла спокойно.

Я почти не спал, но не от страха, а потому что считал.

Восемьсот человек уходят вглубь. Двести остаются. Шесть станков, сто двадцать болтов. Десять шагов за удар сердца.

Число, которое мне не нравилось, было последнее. Оно означало, что круг надо держать не по силе руки, а по дальности, и что человек, стоящий крайним, мёртв ещё до того, как поймёт.

Перед рассветом ко мне подсел Бродир.

Он не спрашивал разрешения и не здоровался. Просто сел рядом и какое-то время молчал.

— Десять шагов, — сказал он наконец.

— Может, одиннадцать.

— Мне хватит десяти. — Он потёр рассечённую бровь, которая с шторма так и не зажила толком. — Ты видел это на льду и понял. Мне это место показали мои люди и видел я лишь разбитый лёд.

— Ты не знал, что искать.

— Не знал, — согласился он. — И вчера бы сказал, что и искать нечего.

Он поднялся.

— Мне это нравится в тебе, — сказал он сверху. — Но таких, как ты, должно быть больше, а не один на сотню человек во всём походе, кто способен читать ситуацию по следам.

Он ушёл, и я не понял, была ли это похвала или он просто пришел скоротать время.

Утром Бродир построил колонну, разбив людей на отдельные небольшие группы.

Это я запомнил отдельно.

Он делал это не как человек, который берёт своё.

Ходил вдоль людей, разводил по местам, кричал на нерасторопных, менял тех, кто плохо держал шаг. И всё — ради того, чтобы восемьсот человек шли ровно.

Ни разу за всю осень я не видел, чтобы он делал что-то не для себя.

— Двадцать шагов! — кричал он. — Ближе двадцати никто не подходит! Крайние — не отставать, середина — не жаться! Группам держаться вместе!

Шли по голому льду.

Ветер вылизал его до синевы, и по такому льду волокуша идёт легко, а вот человек — плохо. За первый час упало столько народу, что Кассий велел обмотать сапоги верёвкой поверх подошвы.

После этого пошли медленнее и почти не падали.

Крошка осталась позади. Впереди была гряда торосов — низкая, длиной в целый переход, битая, серая.

Мы шли к ней три часа и уже почти прошли, когда она вышла.

Я не увидел начала.

Только что справа от колонны был торос — и вот у тороса стоит тварь, и до неё двадцать с чем-то шагов.

Она не бежала. Она стояла.

Потом её на этом месте не стало.

Я услышал крик за спиной раньше, чем понял, где она теперь.

— Станок! — заорал Ольгерд. — Разворачивай!

Я развернул.

Их было меньше, чем в проходе. Гораздо меньше — я потом насчитал двадцать, и это против того числа, которое я даже не пытался считать позавчера.

Разница была не в счёте.

В проходе они подползали. Здесь они просто пропадали на месте — и вот они были в другом.

Первый болт я выпустил в пустой лёд.

Она стояла там, когда я нажимал.

Второй лёг лучше — в бок, ниже плеча, и она развернулась, и я увидел то, чего ждал с вечера: перед рывком она приседает. Коротко, почти незаметно, всем телом сразу.

Приседает и упирается.

— Она садится! — заорал я. — Перед броском садится!

Меня услышали не все, но те, кто услышал, передали дальше.

Дальше было просто и страшно.

Мы били с двадцати. Кто ждал ближе — платил.

Станки работали как надо, впервые за весь поход: шесть на колонну, по три с каждой стороны, и между ними оставалось место, куда никто не мог войти незамеченным.

Кольгрим встал ко второму станку, и там был не он один — с ним стояли трое из его дома, и он показывал им упор так же, как я показывал ему.

Я это увидел краем глаза и сразу забыл.

Одна вышла на нас.

Она села в десяти шагах — я успел это померить глазом, и потом долго не мог поверить, что успел.

Станок был разряжен. Ольгерд стоял с болтом в руке и не успевал.

Я сделал единственное, до чего додумался: столкнул станину вбок, всей грудью, чтобы ложе ушло с её линии.

Она прошла там, где я стоял до этого.

Ровно сквозь то место, где был я еще один удар сердца назад. Меня развернуло в воздухе, и я сел на лёд, и в ушах стало пусто.

Дальше она была уже за нами, среди людей.

Её взяли шестеро, и двое из шестерых потом не встали, и я не знаю их имён.

Ольгерд поднял меня за шиворот и поставил на ноги.

— Помогай, — сказал он. И начал поднимать станину.

— Заряжай, — он сказал это тем же ровным голосом.

Руки у меня тряслись, и он это видел, и повторил ровно то же слово, тем же ровным голосом.

Я зарядил.

Торкель метал с восьми шагов и один раз попал в севшую — гарпун вошёл под лопатку, тварь дёрнулась, но рывка не вышло.

Конунг работал в середине.

До этого дня я не понимал, почему человек, который выглядит на сорок, ведёт клан, где все старше его.

Он был быстрым, я это видел в то утро. Но сейчас он был там, где тварь окажется лишь через удар сердца, и стоял там уже тогда, когда она только садилась.

Дважды я видел, как он делает шаг в сторону за миг до броска. Просто шаг. И тварь проходила мимо.

Рагнар держался за его правым плечом и бил в то, что конунг пропускал мимо себя.

Они работали как одно целое. И выглядело это как-будто бы они просто забавлялись.

Кассий не делал ничего довольно долго.

Он стоял с краю и просто смотрел, и я даже уже успел подумать плохое.

Потом одна из тварей села против Бродира — тот стоял спиной, разводя людей, — и Кассий поднял голову.

Лёд под тварью треснул.

Не провалился, не разошёлся — просто перестал быть цельным на четыре шага вокруг, и рывок ушёл в крошку.

Она сорвалась, как срывается нога на осыпи, и проехала брюхом мимо Бродира, и её приняли на четыре гарпуна.

Кассий сел на волокушу и больше в тот день не вставал без нужды.

Я расстрелял восемнадцать болтов из двадцати.

Последние два оставил и никому не сказал, зачем.

Кончилось всё быстрее, чем в проходе.

Их было двадцать, и все двадцать остались лежать на льду.

Просто в какой-то момент кричать стало не на кого.

Я сел прямо там, где стоял, и долго не мог заставить себя пересчитать людей.

Потом пересчитал.

Шестьдесят один.

Раненых, которых понесут, — восемьдесят с лишним, но их считали не мы, а те, кто в этом понимает.

Из тех, кого я знаю, не погиб никто. Это я проверил раньше общего счёта.

От этого мне стало стыдно, и стыд не проходил до вечера.

Числа говорили, что здесь было легче. Я стоял на льду и знал, что это неправда, и не мог объяснить, в чём именно ложь.

Раненых укладывали на волокуши. В том числе на те, где ехали станки.

Станки пришлось снять и тащить волоком по льду, на верёвках, вчетвером на каждый. По синему льду это шло легко. По любому другому не пошло бы вовсе.

Ольгерд шёл рядом со своим и не давал ему разворачиваться поперёк.

Он не спал четвёртые сутки. Я сказал ему об этом, и он ответил, что поспит потом.

Объяснил Кассий, вечером, когда встали.

— Их было двадцать, — сказал он. — Ты понимаешь, сколько это?

— Мало.

— Двадцать на восемьсот. — Он держал руки под мышками, чтобы согреть. — Мы потеряли шестьдесят одного на Двадцать. Посчитай на сотню.

Я посчитал и не стал говорить вслух.

— Вот, — сказал он. — А их там не двадцать.

Асгейра рядом не было, и я поймал себя на том, что ищу его глазами.

За пять дней я привык, что после каждого числа кто-то говорит, сходится оно или нет. Здесь никто не говорил.

Кольгрим подошёл сам, поздно, когда почти все уже легли.

— Трое моих сегодня стреляли, — сказал он. — Двое попали.

— С какого раза?

— С третьего и с пятого.

— Хорошо.

— Плохо, — сказал он. — Ты попадал с четвёртого, и ты его строил. Значит, они стреляют не хуже строителя, а это значит, что строитель у нас так себе.

Я посмотрел на него немного удивлённо. Он не улыбался.

— Это была шутка, просто ты ходишь оставшийся день какой-то хмурый, — сказал он и просто ушёл.

Я даже не успел понять, что это вообще было.

Ночью я лежал и не думал ни о чем, а просто смотрел в безоблачное ночное небо.

И, наверное, это было к лучшему.