Первый день оказался неожиданно спокойным.

Не тихим — на пятидесяти четырёх лодках тишины быть и не может, — но спокойным в том смысле, в каком бывает спокойным любой другой день, в котором ничего не пытается тебя убить.

Мы шли вдоль берега, держась на расстоянии окрика от соседних бортов. Кассий вёл головную лодку. Остальные строились уступом — чтобы задние видели передних. К полудню лёг туман, плотный и серый, как перина.

— Он правда тут бывал? — спросил у меня Ульрик из дома Хальвара, сидевший через два весла от меня.

— Кассий? — Я пожал плечами. — Говорит, что знает, куда плыть. Я не спрашивал откуда.

— А ты сам-то ему веришь? Он какой-то странный, говорят, разговаривает сам с собой.

— Да, он слегка странноват. И да, я ему верю.

Больше он не сказал ни слова, и я вернулся к своему счёту: сколько вёрст мы уже прошли, сколько осталось, сколько раз я уже пересчитал одно и то же, просто чтобы хоть голова была занята чем-то, кроме холода.

Голова, впрочем, уставать и не собиралась, как раньше. Не путалась, не гудела. А вот тело своё брало и не спрашивало.

Хельга говорила мне ещё дома: ясная голова не заменяет отдохнувшего тела. Тогда я лишь кивнул. Сейчас, пытаясь размяться на качающейся лодке, в тесноте и оттого лишь быстрее уставая, начал, кажется, понимать.

Между лопатками. В основании шеи. В ладонях — те саднили сильнее, чем за весь месяц в мастерской. И те, кто грёб, смотрели на мои упражнения странно.

Гребли посменно — треть борта сразу, остальные отдыхали или занимались снаряжением. Асгейр расписал очередь ещё на погрузке, и никто с тех пор её не менял.

— Через сколько моя смена? — спросил я у него в то первое утро.

— Ты не гребёшь. Ты держишь станок.

— Я могу грести.

— Могёшь. — Асгейр не отрывался от верёвки, которую сращивал. — Но станок при неполадке починит только тот, кто его строил, а лишние руки для весла всегда найдутся.

Спорить с этим я тогда не стал, но, когда замёрз окончательно, то, чтобы согреться, грёб и сам, несмотря на неодобрительный взгляд Асгейра.

К полудню прошли мимо четвёртой вышки — той самой, на которой привязывался Гест.

Двое дозорных увидели нас и помахали. После того утра было решено на все вышки ставить по двое.

— Осталось три, — сказал Асгейр. — Дальше только Плечо, а за ним никого.

— Кассий точно знает, куда мы плывём?

— Надеюсь, — неуверенно согласился он. — Осенью кромку льда было видно с седьмой вышки в трубу. Я на той седмице ходил — не видать вовсе. Значит, тронулся и пошёл кусками. Встретим по дороге.

Быт на воде складывался не сразу и не гладко.

Готовили на небольших жаровнях, а горячее разносили в котелках по цепочке рук.

Ели так же по очереди, не все разом: половина гребла и занималась готовкой, другая половина ела и занималась остальными делами. Спать полагалось сидя, привалившись друг к другу для сохранения тепла.

К вечеру первого дня я понял, что самым тяжёлым за весь переход окажется не голод и не холод. А спать сидя. Зная, что завтра снова грести.

Конунг прошёл мимо нас на небольшой лёгкой лодке — такие его люди держали для переговоров между своими бортами. Двое на вёслах, и этого хватало, чтобы идти быстрее любого нагруженного борта. Он окинул взглядом станок.

— А много станков вы успели сделать за столь короткое время, — сказал он не столько мне, сколько вообще, будто размышляя вслух.

— Недостаточно.

— Достаточно. Это больше, чем любой из берегов сделал бы за вдвое больший срок. — Он посмотрел на меня чуть дольше обычного. — Помни об этом, когда снова начнёшь считать, чего вам не хватает.

Гребцы налегли, и лодка заскользила дальше, к следующим бортам. Ответа он не дождался и, кажется, не ждал.

Торкель на соседнем борту учил кого-то из молодых, как пользоваться станком, — на всякий случай.

— Смотри, — говорил он, — не тяни сразу сдуру. Рванёшь слишком сильно — надорвёшь волокно там, где не видно, а на второй раз может лопнуть.

Я перебрался ближе, чтобы посмотреть.

— Ну как, получается? — крикнул я.

— Что-то получается. — Торкель, кажется, слегка усмехнулся. — Знания могут пригодиться тогда, когда не ждёшь, а пока делать нечего, лучше забить голову чем-нибудь полезным.

Бродира я нашёл ближе к вечеру, когда лодки на время сошлись бортами, чтобы передать воды.

Он выглядел усталым — но не той нездоровой усталостью, что была на нём последний месяц дома. Скорее так, как выглядит человек, занятый делом, которое ему по силам.

— Как Кольгрим? — спросил я.

— Гребёт. — Бродир кивнул в сторону соседней лодки, где Кольгрим действительно налегал на весло наравне со всеми. — Спрашивает у Асгейра про лодки. У Торкеля про гарпуны. У тебя, наверное, спросит про станки, если ещё не спросил.

— Я слышал, когда они проплывали рядом, разговор с Асгейром. Меня пока не спрашивал.

— Спросит. — Бродир помолчал, глядя на воду. — Я не передумал насчёт того разговора на причале.

— Я тоже не передумал.

— Хорошо, — сказал он просто, и лодки снова начали расходиться, разводимые вёслами, — и больше в тот день мы не разговаривали.

Плечо прошли на закате.

Я ожидал чего-то большего за ним. Оказалось: длинный пологий мыс, уходящий в воду и обрывающийся без всякой торжественности. Серый камень, снег в трещинах, ни одного следа человека.

Разговоры стихли. Не все и не разом, но заметно.

— Вот и всё, — сказал Асгейр рядом. — Дальше вода, в которую наши не ходили.

Я оглянулся. Позади, у самой кромки берега, ещё виднелась седьмая вышка — последняя из моих, крохотная отсюда, с тёмной точкой станка на верхней площадке.

Потом мыс закрыл и её.

К вечеру тумана прибавилось, и Кассий приказал сблизить строй — не идти уступом, а сойтись почти борт к борту, чтобы не потерять друг друга в белой мгле, повисшей над водой плотнее любого дыма.

Сближаться в тумане оказалось не просто: борта то и дело задевали друг друга, вёсла путались, кто-то ругался вполголоса на соседа, не разбирая, чей это борт.

— Кричите имя дома! — распорядился Асгейр. — Если слышите своих, то старайтесь держаться голоса.

Голоса поплыли над водой один за другим, перекликаясь сквозь белёсую муть, — и постепенно строй снова выровнялся, только теперь уже на слух, а не на глаз.

Ночевать решили не приставая к берегу. Асгейр объяснил это кратко: берег здесь скалистый, стоянки найти тяжело, а терять полдня на поиск удобного места глупее, чем просто выстоять ночь на воде.

Я почти не спал — просто, наверное, не хотелось или было непривычно спать сидя.

Но ближе к рассвету я всё же смог задремать — коротко и урывками, тем самым сном, что отдыхом-то назвать было сложно.

Разбудили меня не крики и даже не рог. Разбудила меня тишина. Та особая, слегка придавленная тишина, что обычно бывает перед тем, как случается что-то нехорошее. Даже вода под днищем, казалось, на миг притихла — будто бы задержала дыхание.

Второй день начинался иначе.

И я почувствовал это раньше, чем успел понять, — по тому, как лодку качнуло не вдоль, как обычно, а поперёк, коротким злым толчком, будто вода решила попробовать борт на прочность.

Кассий на головной лодке поднял руку, и по цепочке передалась команда: сближаться теснее, крепить всё незакреплённое и готовиться к шторму.

— Шторм? — спросил я у Асгейра.

— Ещё нет. Пока только начало.

Даже начало оказалось достаточно скверным само по себе.

Ветер зашёл с северо-запада и за час набрал такую силу, что грести против него стало практически невозможно. Гребцам больше приходилось держать лодку носом к волне, чем продвигаться дальше вперёд.

Волны выросли в человеческий рост. Потом стали еще больше. Мимо начали проходить первые льдины — небольшие, с телегу размером, но достаточно твёрдые, чтобы от удара о борт лодка вздрагивала всем корпусом.

Одна льдина прошла впритирку с нашим станком.

Но всё же не задела нас.

Следующая льдина прошла ближе и уже задела — вскользь. Лодку слегка тряхнуло. Кто-то из гребцов слева выронил весло. Его унесло, и оно пропало в серой пене.

Крик раздался с соседнего борта — уже не про весло, про человека.

Я обернулся вовремя. Один из молодых — тот самый, кого Торкель вчера учил обращаться со станком, — соскользнул на резком крене. И наполовину ушёл за борт. Успел удержаться лишь одной рукой за леер.

Торкель оказался рядом быстрее, чем я успел бы встать. Перехватил парня за пояс. Рванул назад одним движением — как выдёргивают из воды загарпуненную рыбу, — и усадил его обратно так же спокойно, как усаживал бы за стол.

— Держаться нужно руками, а не молитвами, — сказал он, и голос у него не дрогнул ни на волос.

Парень, мокрый и белый от испуга, смог разве что кивнуть.

Лодки южан были чуть в стороне от общего скопления. Даже сквозь ветер и качку было отчётливо видно: у них всё спокойно, никто не паникует и никто не кричит.

И не потому, что там было легче, чем остальным. Я отчётливо видел, как одну их лодку развернуло бортом к волне и они чудом успели выправить её обратно. А потому что каждый знал, что ему делать. И делал это молча.

Рагнар выглядел даже спокойнее, чем обычно, — будто шторм был для него чем-то более понятным и обыденным, чем твёрдая поверхность.

Так продолжалось какое-то время. Как сказал Асгейр уже после, шторм задел нас лишь краем.

Это было именно то, о чём предупреждал Кассий на причале: испытание, которое не спрашивает, готов ты или нет.

В какой-то момент я увидел, как Кассий поднялся на носу головной лодки во весь рост. Не держась ни за что. Просто стоял, глядя на льдину перед собой.

Крупная льдина, намного больше остальных, шла на строй из трёх сомкнутых лодок. И вдруг замедлилась — будто наткнулась на течение, которого не было, — и стала уходить в сторону. Разминулась с бортами всего лишь на расстояние руки.

Никто, кроме меня и ещё нескольких человек рядом со мной, этого не заметил — все были заняты собственными делами: своей льдиной, собственной волной, собственным куском шторма.

Я не был уверен, что видел именно то, что видел. Вода делает странные вещи в шторм и без всякой магии.

Но я запомнил и решил для себя всё-таки спросить обо всём Кассия по возвращении домой.

Станок на носу нашей лодки принял два удара льдом за день. После второго я разглядел трещину в ложе — тонкую, вдоль волокна, там, где дерево держало нагрузку хуже всего.

— Продержится? — спросил Асгейр, тоже заметивший трещину.

Я провёл пальцем по трещине, прикидывая длину, глубину, направление волокна.

— До конца шторма — да. Дальше — не поручусь.

— Значит, чиним, как только стихнет.

Ближе к вечеру ветер начал слабеть. Не резко — так слабеет всё, что казалось бесконечным. Волны стали чуть ниже. Потом чуть реже. Кассий на головной лодке опустил руку. По цепочке передалось: буря позади.

Из пятидесяти четырёх бортов на месте остались все пятьдесят четыре. Ни одна лодка не потерялась и не перевернулась. Хотя две шли теперь с пробитым бортом, наспех заткнутым тем, что нашлось под рукой.

Станков из двадцати шести выдержали без повреждений девятнадцать. Семь получили трещины разной глубины — включая наш.

Раненых оказалось больше, чем я сначала думал. Погибших не было ни одного, и это казалось мне чудом.

Бродира я нашёл среди тех, кто развозил перевязи по лодкам, — сам с рассечённой бровью, наспех замотанной куском рубахи.

— Держитесь? — спросил я.

— Держимся. — Он кивнул, как бы указывая на свою бровь. — Льдина зацепила борт, меня качнуло на банку.

— А Кольгрим цел?

— Цел. Гребёт, как будто шторм — это просто ещё одна работа, которую нужно доделать. — Бродир усмехнулся, коротко и устало. — Может, для него так и есть.

Он двинулся дальше, к следующей лодке с раненым, и я не стал его задерживать: разговор на причале мы уже закончили, и добавлять к нему было нечего.

Раненых сносили на лодки с запасом полотна и меньшим числом пробоин. Переломанные пальцы. Рассечённые лбы. Один вывихнутый сустав — вправляли на месте, зажав пострадавшего между гребцами.

Кричал он коротко и замолчал раньше, чем я успел зажмуриться.

— Терпимо, — сказал он после, уже с рукой на перевязи, с той нарочитой бодростью, с какой говорят люди, которым очень хочется, чтобы окружающие перестали на них смотреть.

— Могло быть хуже, — сказал Торкель, когда мы наконец бросили якорь у какого-то безымянного мыса, чтобы дать людям несколько часов настоящего сна.

— Могло быть лучше, — ответил я. — Семь станков из двадцати шести — это не то число, с которым хочется входить в настоящий бой.

— Тогда чини, пока есть время.

Время было — немного, но было. Я осмотрел свою трещину ещё раз, при свете факела, ощупывая волокно пальцами там, где глаза уже не различали границу целого и надломленного. Пальцы различали.

— Глубоко? — спросил меня Ольгерд.

— На треть ложа. Хватит, если не будет ещё одного такого удара.

— Значит, можно поставить накладку.

Мы вырезали накладку из остатков дуба — тонкую пластину вдоль трещины, стянутую жилой в четырёх местах. Руки уже не слушались от холода. Последний виток я перевязывал дважды.

— Держит? — спросил Ольгерд.

Я налёг на ложе всем весом, проверяя.

— Вроде держит.

— Годится. Пойду обойду остальные, пока не совсем стемнело.

Вернулся он уже в темноте, замёрзший и злой.

— Из тех, что обошёл, три борта целые, — сказал он. — Им повезло с местом в строю.

— Повезло сегодня всем, только по-разному.

— Знаю. Поэтому и объезжал. Завтра будем менять лодки местами: те, что целы, — к краю, те, что чинили, — в середину. Асгейр так решил.

— А спать когда?

— После тебя. До утра надо починить станки, насколько это будет возможно.

Я устроился на ночь, привалившись спиной к борту.

Кассий подошёл, когда я уже почти засыпал, и слегка напугал меня своим голосом.

— Второй день позади, — сказал он. — Половина пути пройдена.

Я поднял голову. Он смотрел не на меня — за борт, в темноту.

Я попробовал почувствовать что-то по случаю того, что мы уже сутки идём там, где из наших никто не бывал.

И не почувствовал ничего особенного. Просто ещё одна вода, ещё более чёрная, чем та, что была вчера.

— Дальше начинается то, чего я толком не знаю, — сказал Кассий, будто прочитав мои мысли. — Не потому что скрываю. Потому что здесь я сам еще не бывал, и только знаю направление.

— Звучит обнадёживающе.

— Я предупреждал, что не буду обнадёживать, — сказал он. — Только предупреждать.

Он ушёл к своей лодке, а я остался лежать, слушая, как вокруг постепенно затихает лагерь на воде — тысяча человек, вымотанных штормом, наконец позволивших себе уснуть.

Асгейр устроился рядом, привалившись спиной к тому же борту.

— Спишь? — спросил он тихо.

— Пытаюсь.

— Ну тогда я тоже. — Он помолчал. — Дома сейчас, наверное, тоже не спят.

— Наверное.

— Я уже начал скучать по тому, чтобы просто не считать, сколько дней осталось. — Он завозился, устраиваясь удобнее на жёстких досках. — Ты вот считаешь всё время. Я это давно заметил.

— Привычка.

— Наверное, полезная привычка. Не завидую, но полезная.

— А ты чем обычно занят, пока не работаешь и не спишь?

— Считаю дыры в бортах, которые ещё не залатал. — Асгейр почесал шею. — Три штуки. Завтра с утра надо будет залатать.

— Успеем?

— Должны, если шторм снова не придёт. При другом раскладе, придётся латать лодки на ходу. А я этого бы не хотел.

Он замолчал, и я тоже, слушая, как где-то на соседних лодках еще переговариваются люди —вполголоса. Те, кто также как и мы не мог уснуть.

Больше он ничего не говорил. Через несколько минут его дыхание выровнялось, и он уснул быстрее, чем успел додумать последнюю мысль.

Впереди у нас было ещё два дня.

Я больше не знал, чего можно от них ожидать, и, кажется, впервые за весь поход это незнание не пугало меня так, как должно было бы пугать.

Может быть, потому что бояться неизвестного было уже поздно, а известного и без того хватало на все оставшиеся силы.

Я лежал и слушал воду. Ровный плеск, без злости, без напора. Пытался запомнить именно этот звук — не потому, что он был каким-то особенным, а потому, что он успокаивал.

Заснул я раньше, чем успел додумать эту мысль до конца. И наверное, это было к лучшему.