Я проснулся сам, довольно рано.

Тело за эти недели уже привыкло просыпаться уставшим: плечи ныли, руки саднили тем ровным фоном, который я перестал замечать ещё на первой неделе.

А в это утро я снова заметил.

Мать уже не спала — она вообще, кажется, в последние недели спать стала меньше, чем я, — и накрывала сегодня на стол так, будто это было обычное утро, а не тот самый день.

Я оделся. Взял с полки нож Эйвинда, подержал его в руке, прежде чем убрать в ножны у пояса. Тяжелее, чем казался на вид. Хорошо лежал в ладонях.

— Поешь, — сказала мать. — Не на пустой же желудок пойдёшь.

Я поел. Мы почти не разговаривали — не потому что было нечего сказать, а потому что всё нужное уже было сказано за эти три недели, и утро перед самим выходом не то время, когда нужно добавлять что-то новое.

Хельга уже ждала меня у двери и была уже одета.

— Готов? — спросила она.

Я немного прикинул в уме.

— Вроде бы готов.

— Значит, пошли, — сказала она. — Более готовым, чем сейчас, уже не станешь. Сколько ни думай.

Мы вышли вместе.

Причал я не узнал.

Три недели он разрастался у меня на глазах — по лодке, по станку, по дню.

А сегодня я увидел весь итог разом.

Пятьдесят четыре борта, протянулись вдоль всего берега, насколько мне хватало глаз. Между ними — люди, сильно больше тысячи, просто пришли не только те, кто шёл, но и те, кто пришёл провожать: жёны, дети, старики, оставшиеся кланы и все собирались у самой кромки воды.

Шум стоял такой, что первые минуты я не мог разобрать ни одного отдельного голоса. Только сильный гул: крики грузчиков, плач где-то у дальних лодок, лай собак, которых не берут с собой и которые это прекрасно понимают.

Пахло смолой, мокрой шерстью и дымом от костров, которые жгли всю ночь, чтобы согреться те, кто спал прямо на берегу, дожидаясь утра. Иней лежал на всём белой тоненькой корочкой, и с каждым взмахом весла, с каждым шагом по мосткам он осыпался мелкой холодной пылью, что оседала на одежду и больше не таяла, и её просто стряхивали руками, и шли дальше.

Я прошёл вдоль своих станков.

Двадцать шесть штук. Я знал их лучше, чем многих людей, что были сейчас на берегу, и на каждом проверил натяжение — коротко, привычно, в последний раз перед тем, как это станет чужой заботой.

Все держали. Я не ждал ничего другого, но всё равно проверил каждый, на всякий случай.

— Последняя проверка? — спросил Асгейр, оказавшийся рядом с телегой досок для тех, кто ещё грузился.

— Последняя.

— Ну и как?

— Всё отлично.

Он кивнул — тем кивком, каким кивал всегда, когда сделанное было перед глазами и объяснять на самом деле ничего не требовалось, — и пошёл дальше, к следующей лодке.

Свенна и Гуннара я нашёл у соседней лодки — они помогали крепить бочки с водой, хотя формально это была не их работа, а просто ещё одна пара рук, которая нашла, куда себя деть в это утро.

— Всё проверил? — спросил Свенн.

— Всё.

— Хорошо, что успели все двадцать шесть поставить.

— Это отлично, — согласился я. — Жаль, что не пятьдесят четыре.

— Столько и не нужно было бы, — сказал Гуннар, затягивая узел на бочке. — Хватит и того, что есть, главное, чтобы руки не подвели.

Он выпрямился, отряхнул ладони и посмотрел на меня прямо.

— Я не мастер говорить, — сказал он. — Но скажу одно: три недели назад я не думал, что мы сделаем столько. Так думал ты.

— Я не думал. Я считал.

— Значит, умеешь считать так, что оно сбывается. И я не могу сказать, хорошо это или плохо.

Свенн вдруг притянул меня к себе — коротко и неловко, как обнимаются люди, которые обниматься не привыкли.

— Возвращайся, — сказал он. — А то мне придётся тащить твою мастерскую на себе одному, а я в этом ничего не смыслю.

— Гуннар смыслит, ещё Асгейр.

— Гуннар смыслит в станках, а Асгейр в лодках. В твоих счётах — никто.

Мы оба усмехнулись, и на секунду стало немного легче.

Эйвинд нашёл меня, когда я грузил в свою лодку последний мешок с сухарями.

— Не буду затягивать, — сказал он сразу, без предисловий. — У тебя ещё дела, у меня их тоже хватает.

— У всех сейчас хватает, — слегка усмехнулся я.

— Нож держишь при себе?

Я показал ему ножны у пояса.

— Хорошо. — Он посмотрел на лодку, на станок на носу и на людей вокруг, что грузили последние мешки. — Я тридцать лет не был здесь, Стейн. А теперь стою на этом же причале и провожаю тебя, с того же места откуда сам когда-то ушёл.

— Ты так и не рассказал, куда и откуда прибыл.

— Уже не сегодня. — Он усмехнулся, коротко, одними уголками рта. — Вернёшься — всё расскажу. Это будет мой повод не откладывать рассказ дальше.

— И долго рассказывать?

— Рассказ долгий так, что тебе придётся долго слушать, а мне долго говорить. — Он ещё раз усмехнулся.

И протянул руку — не для рукопожатия, а чтобы коротко сжать моё плечо. Так здесь прощаются, когда объятие были бы слишком.

— Возвращайся, — сказал он. — Твоя мать уже теряла один раз близкого человека. Второй раз я ей не желаю.

Он ушёл прежде, чем я успел ответить, — туда, где Ингрид стояла отдельно от толпы, глядя на воду.

Рагнара я встретил у лодок южан — те грузились отдельно от остальных, быстро и без суеты, тем же порядком, каким они сходили на берег в первый день.

— Ну что, готов? — спросил он, не отрываясь от свёртка, который укладывал на дно лодки.

— Насколько это возможно.

— Честный ответ. — Он выпрямился и посмотрел на меня — не так, как смотрел после нападения, оценивающе и мимоходом, а чуть внимательнее. — Твои станки я видел. Хорошая работа.

— Спасибо.

— Не благодари. Это лишь наблюдение. — Он вернулся к укладке груза. — Держись рядом со своими на переходе. Не геройствуй. Геройство — работа для тех, кому есть чем его подкрепить.

— А если придётся?

— Тогда отходи и зови, как я тебе уже говорил. Второй раз спасти тебя может и не получиться — не потому что я не захочу, а потому что могу и не успеть.

Сказано это было без утешения — тем же ровным голосом, каким говорил и Конунг на Совете.

И это казалось самым честным напутствием за всё утро.

Бродира я увидел у лодок Серого Паруса.

Он грузился сам, наравне со своими людьми, — и это было первое, что бросалось мне в глаза: старейшина дома, который тридцать лет не таскал мешков, стоял по колено в воде и подавал их на мостки.

Рядом с ним работал Кольгрим.

Я подошёл к ним.

— Стейн, — сказал Бродир.

— Всё грузитесь?

— Грузимся. — Он перехватил мешок, передал дальше и обернулся ко мне. — У меня к тебе просьба, и я понимаю, как она звучит.

— Говорите.

— Если со мной что-нибудь случится, — сказал он, — Кольгрим примет дом. Он уже в курсе. Но он не умеет говорить с Советом, а без этого дом за пять лет растащат на доли.

Он вытер руки о полу.

— Помоги ему, хотя бы первое время, пока не освоится. Не за меня. За двадцать дворов, которые ни в чём не виноваты.

Я стоял и думал ровно одну вещь: он уже решил для себя что-то заранее и скорее всего в его расчетах с высокой долей вероятности он может и не вернуться.

— Договорились, — сказал я.

Он кивнул и вернулся к мешкам, и больше мы в то утро с ним не разговаривали.

Кассия я нашёл у головной лодки — той, что должна была идти первой, задавая путь остальным.

Он стоял и разглядывал воду за горловиной.

— Готов вести? — спросил я.

— Готов настолько, насколько можно быть готовым к тому, что делал последний раз слишком давно, чтобы помнить это в подробностях.

— Это лучше, чем если бы ты не делал вовсе, но всё равно не очень обнадёживает.

— Зато честно, — сказал он. — Обнадёжить, наверное, я мог бы, но ты уже достаточно хорошо меня знаешь, чтобы отличить моё обнадёживание от правды.

Он повернулся ко мне, и что-то в его лице было чуть мягче обычного.

— Твои станки отличные, — сказал он. — Я проверил утром, пока ты спал. Все двадцать шесть.

— Ты проверил мою работу?

— Я проверяю всё, от чего может зависеть, доживём мы, добираясь до места, или нет. Твоя работа в их числе и качестве. — Он чуть склонил голову. — И она в порядке. Можешь не проверять снова, хоть я и знаю, что проверишь.

И он оказался прав. Я проверил ещё раз, правда только свой, уже сев в лодку, просто чтобы руки знали, что делать в последние минуты перед тем, как делать станет нечего.

Астрид встала на мостки, где повыше, — двое придержали её под локти, — чтобы её было видно от одного края причала до другого, и подняла руку.

Шум стих не сразу — слишком много людей, слишком много прощаний в разгаре, — но всё же стих.

— Я не буду говорить долго, — начала она, и по кругу пробежал сдержанный смешок: все помнили её слова с самого первого дня съезда. — Скажу то, что должна сказать перед тем, как вы уйдёте, и то, что должны услышать те, кто останется.

Она обвела взглядом причал — сначала лодки, потом толпу оставшихся.

— Уходит больше тысячи. Идут за тем, чтобы то, что случилось этой осенью, не случилось впредь — ни здесь, ни там, откуда вы пришли. Идут не только за нас. За всех, до кого вода могла бы дотянуться, если мы её не остановим.

Она посмотрела туда, где стояли старшие кланов — те, кто прислал людей, но остался здесь, на берегу, они всё равно были уже слишком стары или слишком нужны собственному клану, чтобы идти.

— Вы, кто остаётся здесь, у нас, — сказала она, обращаясь уже к ним, — будете держать этот берег вместе с нами, пока не вернутся те, кто ушёл. Это не меньшая работа, чем та, что предстоит им. Помните это, когда захочется думать, что вам досталась работа легче.

Никто не возразил.

— Дорога у вас впереди не быстрая, — продолжила она, обращаясь теперь к лодкам. — Погода стоит, дозорные подтвердили на два дня вперёд, дальше — как получится. Кассий поведёт. Слушайте его так, как слушали бы своего старшего, потому что там, куда вы идёте, он единственный, кто уже бывал в подобных местах.

Она помолчала, будто подбирая последние слова с той же тщательностью, с какой всегда подбирала.

— Возвращайтесь, — сказала она наконец. — Все, кто сможет, вы нужны нам дома. А тем, кому вернуться не суждено, — пусть о вас помнят и говорят только хорошее.

Это было странное напутствие — не то, что говорят обычно перед боем, — но оно легло в тишину так, будто бы было единственно верным на этот случай.

С Хельгой мы простились ещё у самой воды, чуть в стороне от общей толпы.

— Ну, — сказала она.

— Ну, — повторил я, не найдя слов лучше и слегка улыбнулся.

Она посмотрела на меня оценивающим взглядом, но без той жёсткости, что была в нём раньше, во время тренировок.

— Помнишь тот вечер? — спросила она вдруг. — Двор, стойка, «хуже, чем нужно»?

— Помню.

— Я тогда не была уверена, что из тебя вообще что-то выйдет. Ты стоял так, будто боялся, что земля под ногами сейчас уйдёт.

— А теперь?

— А теперь ты стоишь так, будто врос в землю и теперь она обязана тебя выдержать, и мне даже немного радостно оттого, что я приложила к этому руку.

Она сказала это со своей обычной сухой прямотой. Только голос на этот раз чуть дрогнул — едва заметно, на самой грани.

— Ты научила меня падать и подниматься, — сказал я. — Этого уже достаточно.

— Хватит, но не всегда и не на всё. Но должно хватить для тебя.

— Это утешительная мысль?

— Я не умею утешать, — сказала она. — Я умею говорить правду и надеяться, что правда сама окажется утешительной. Но, правда, не всегда получается.

Она вдруг, без предупреждения, обняла меня — крепко и коротко, так не похоже на неё, что я не сразу понял, как на это ответить. А когда понял, обнимать уже было почти некого: она отступила так же быстро, как и обняла.

— Иди, — сказала она. — Пока я не передумала и не пошла следом, невзирая на приказ Астрид.

Я пошёл.

Мать я нашёл у самого края причала, там же, где её оставил Эйвинд.

Она не плакала.

Я знал, что не заплачет и сейчас: она давно перестала показывать это на людях. Но что-то в её лице было другим — и она не пыталась этого спрятать.

— Всё взял? — спросила она.

— Всё.

— Нож Эйвинда?

— При себе.

Она кивнула и долго молчала, глядя мимо меня, туда, где грузились последние люди.

— Я смотрела на тебя всё это утро, — сказала она наконец, — и пыталась понять, когда ты успел стать взрослее.

— Ну не так уж и сильно.

— Не по годам. По тому, как ты сейчас стоишь. — Она провела рукой по моему рукаву, разглаживая складку, которой там не было, — жест, оставшийся с тех пор, когда я был мал и она собирала меня на помощь отцу. — Твой отец так же стоял перед тем, как идти на что-то важное. Прямо, не переминаясь. Я думала, это у него от возраста. Оказалось, не совсем.

— От чего тогда?

— От того, что решение уже было принято, и переминаться больше незачем. — Она убрала руку. — Ты решил задолго до сегодняшнего утра. Я просто наконец это увидела.

Она помолчала.

— Я говорила твоему отцу то же самое, что скажу и тебе, — сказала она. — Возвращайся. В тот раз это не помогло. Но я всё равно скажу.

— Спасибо, — сказал я.

Она посмотрела на меня, и что-то в её лице чуть смягчилось.

— Возвращайся, — повторила она.

— Вернусь.

Я не знал, в моих ли силах сдержать слово.

Но произнёс так твёрдо, как только мог. Ей нужно было услышать именно это — и именно так, без оговорок про то, что всё зависит не только от меня.

Она обняла меня — крепче, чем я ожидал от человека её роста, — и отпустила первой.

Лодки отходили одна за другой, по очереди, в порядке, который Асгейр держал в голове — кажется, единственный на весь причал.

Наша отошла в середине строя.

Свенн стоял на причале до последнего. Не махал — просто смотрел, засунув руки под мышки от холода.

Я видел его лицо ровно до того, как расстояние съело черты и оставило один силуэт.

Я сел на своё место, у станка, и попробовал рукой натяжение в последний раз — не потому что сомневался, а потому что руки за три недели привыкли делать это машинально, и отучить их за одно утро не вышло.

Гребцы поймали общий счёт не сразу. Первые взмахи вышли вразнобой, лодка вильнула, кто-то выругался вполголоса.

К третьему десятку гребков выровнялись.

Я смотрел, как берег отдаляется — сначала медленно, потом быстрее.

Фигуры на причале мельчали, теряли черты и в конце слились в одну серую полосу вдоль воды. Я уже не мог выделить ни Хельгу, ни мать.

Хотя знал совершенно точно, что они всё ещё там и всё ещё смотрят.

Горловина закрылась за нами медленно, скала за скалой.

Я оглянулся последний раз, когда посёлок стал совсем маленьким. Крохотные дома, крохотный дым из труб, крохотная линия причала.

И понял, что не чувствую того, что, наверное, должен был.

Не страха. Не тоски.

Только очень ясную, очень спокойную решимость сделать всё, чтобы у меня было куда возвращаться.

Кто-то на носу соседней лодки затянул песню — тихо, скорее для себя. Несколько голосов подхватили нестройно, каждый на свой лад.

Слов я не разобрал. Мотив был печальный и упрямый разом — из тех, что поют не для радости, а чтобы руки гребли, пока голова занята другим.

Потом скала закрыла и это.

Впереди осталась только вода.

Я устроился у станка, подтянул под себя мешок, чтобы не сидеть на голых досках четыре дня, и начал считать — потому что больше делать было нечего, а не считать я не умею.

Пятьдесят четыре борта. Двадцать шесть станков — значит, каждая вторая лодка идёт без прикрытия. Двадцать болтов на станок: если стрелять по одному в цель, хватит на двадцать целей; если бить всерьёз, по два-три, — на семь.

Четыре дня пути. Двадцать с небольшим человек на борт — и припас на все четыре дня под ногами. Ни одного места, где можно было бы свободно стоять..

Я досчитал до конца и обнаружил, что все числа сходятся, а спокойствия от этого не прибавилось ни на волос.

Тогда я перестал считать и стал просто смотреть на воду.