На следующее утро я насчитал в мастерской материала на семь станков.

Дуб был — Асгейр придержал часть про запас ещё с осени, сам не зная зачем. Сосна нашлась в остатках от вышек. Не хватало жил на тетивы: те, что я заготовил в начале зимы, ушли на десять станков для наших лодок, а новых китов никто бить не собирался посреди сборов войска.

— Возьми у охотников, — сказал Асгейр, когда я пожаловался. — У них жилы для лука. Тоньше, чем нужно. Но это не беда — тоньше можно перекрутить и сделать толще, а толстую уже не утончишь. Бери, что есть.

Он оказался прав. Тоньше означало больше времени на протяжку — приходилось перекручивать по две-три нити в одну, прежде чем тянуть, — но не означало брак.

К вечеру первого дня я пересчитал заново и получил не семь, а десять — если Гуннар и Ольгерд встанут со мной с рассвета, а Свенн перестанет отвлекаться на каждую лодку, показавшуюся у горловины.

— Я не отвлекаюсь, — сказал Свенн. — Я слежу, не опоздавшие ли.

— Ты слушаешь горн раньше, чем я успеваю сказать «подай доску».

— Значит, у меня хороший слух.

Спорить с этим было нечего, и я не стал.

Снег лёг в первую же ночь — не сильный, но настоящий, тот, что уже не растает до весны. Я вышел утром и увидел мастерскую занесённой по щиколотку, а поверх снега — цепочку следов Гуннара, который пришёл раньше меня и уже разгребал дорожку к двери.

— Снег начался раньше, — сказал он, не оборачиваясь.

— Заметил.

— Значит, и вода встанет раньше. Успеем до льда — хорошо. Не успеем — придётся рубить проход.

Он сказал это так буднично, будто речь шла о заготовке дров, и я подумал, что три недели назад такая фраза заставила бы меня остановиться и пересчитать всё заново. Теперь я просто взял топор и пошёл счищать снег со второй распорки.

Первые лодки пришли на четвёртый день.

Клан с восточного берега — не тот, что спорил на Совете, кто-то помельче, — привёл сорок человек и две лодки, обе латаные, обе явно не рассчитанные на зимний переход в их нынешнем виде. Асгейр осмотрел борта, покачал головой и отправил своих людей конопатить швы, пока гости отогревались у костра.

— Успеете до похода? — спросил я.

— Успеем, если эти двое не решат, что лодка чинится сама, пока они спят. — Асгейр кивнул на молодых парней, привёзших лодки. — Обычно именно так и решают.

Не решили. К утру швы были готовы, и я поставил на нос первой станок — свежий, из тех семи, что мы собрали за четыре дня.

Вторую вооружить не успели: жил не хватило, а протяжка новой тетивы занимала целый день сама по себе.

— Пойдёт с гарпуном, — сказал я хозяину. — Станок поставим на следующей, если придёт.

Он не спорил. К тому времени уже все понимали, что станки достаются не по знатности клана, а по очереди, в которой лодка оказалась готова их принять.

Дни потекли одинаково, и в этом одинаковом течении была своя польза: я перестал считать часы и начал считать станки.

Утро — заготовки. Полдень — сборка. К этому времени руки у Гуннара и Ольгерда уже не требовали объяснений, какой угол у ложа, какой у упора, — и я начал доверять им целые станки, проверяя только натяжение, а я занимался тетивами.

Вечер — снова тренировки.

Это была единственная часть работы, которую я никому не отдавал. Жила из охотничьего лука тянется иначе, чем жила с промысловой лодки, и ошибиться в узле означало потерять день на новую заготовку, а дней у нас было не много.

Ошибся я на второй день — один раз, и хватило одного.

Тетива лопнула не на протяжке, а уже на станке, при первой пробной натяжке, — с сухим коротким треском, от которого я отшатнулся раньше, чем понял, что произошло. Обрывок хлестнул по руке, оставив длинную ссадину через костяшки, и ещё долго потом я находил в мастерской обрывки жилы, залетевшие в самые неожиданные углы.

— Больно? — спросил Ольгерд.

— Терпимо.

— Значит, будешь ещё раз натягивать так же?

Я посмотрел на руку, на станок, на день, который эта ошибка только что съела.

— Буду. Только с запасом на растяжение, а не впритык.

Второй раз я тянул медленнее, оставляя палец свободного хода там, где в прошлый раз оставил без запаса, — и тетива выдержала, и весь остаток вечера я объяснял Гуннару и Ольгерду именно этот палец свободного хода, чтобы больше никому не пришлось вычислять его собственной кровью.

К концу первой недели станков было пятнадцать.

Я сам не поверил числу, пока не пересчитал дважды. Пятнадцать — это была верхняя граница того, что я называл Свенну в первый вечер, «если не спать», и мы почти не спали, работать начинали еще до рассвета, а заканчивали глубокой ночью.

Лодки приходили волнами, и в каждой волне был свой рассказ, как добрались.

На восьмой день пришёл клан с озёрных верховьев — те, что живут дальше всех от моря и потому дольше всех собирались: их гонец шёл не четыре дня, а семь, потому что дорога петляла через перевал, засыпанный ранним снегом. Привели восемьдесят человек и три лодки, взятые взаймы у соседей, потому что своих мореходных у них отродясь не водилось.

— Мы озёрный народ, — сказал их старший, разглядывая станок так, будто видел разводной ключ. — Топором машем неплохо. С этим — не приходилось.

— Покажу, — сказал я.

Показывать оказалось дольше, чем я рассчитывал. Взвести станок — не то же самое, что взвести обычный лук: рычаг требовал не силы рук, а веса всего тела, брошенного назад в нужный момент, а прицел через каменное ложе давал совсем другую линию взгляда, чем через стрелу над плечом.

Первый из них выстрелил слишком рано, не довзведя до конца, и болт ушёл в песок в пяти шагах перед собой.

— Ещё раз, — сказал я, поправляя рычаг. — Дожимай до щелчка. Если не щёлкнет — не готово.

Второй раз он дожал до конца. Болт лёг в бревно на пятнадцати шагах, не по центру, но лёг.

К вечеру двое из них уже могли взвести станок и попасть в то же бревно, воткнутое в песок саженях в двадцати. Не идеально, но достаточно.

На двенадцатый день горн у горловины протрубил иначе, чем обычно, — не тревогу, а тот особый долгий сигнал, которым встречали большую делегацию.

Пришёл Клан Чёрного Плёса — не весь, вторая волна, те, откуда прибыл Эйвинд.

Эйвинд встречал их сам, стоя на причале рядом со мной.

— Знакомые лица? — спросил я.

— Все знакомые. — Он смотрел на подходящую лодку так, как смотрят на письмо, которое давно ждал и одновременно боялся получить. — Тридцать лет одни и те же лица, Стейн. Привыкаешь.

Среди прибывших была женщина лет пятидесяти, которая, ступив на причал, сперва обняла Эйвинда так крепко, что он охнул, а потом отстранилась и с размаху дала ему подзатыльник.

— За что? — спросил Эйвинд, потирая затылок.

— За то, что не дождался нашего возвращения и уплыл. Мы три дня гребли, думая, что ты уже там.

— Меня оставили.

— Знаю. Гонец догнал нас на второй день. — Она обвела взглядом причал, мастерскую, станки на носах лодок. — Хорошо, что оставили. Здесь тоже нужны руки, которые понимают дерево.

Она оказалась права раньше, чем я успел спросить, что она имеет в виду: к вечеру двое из прибывших с Чёрного Плёса уже стояли рядом со мной у верстака, разбираясь в чертеже станка так, как разбирается плотник, а не воин.

К пятнадцатому дню людей на берегу было больше, чем я мог сосчитать на глаз, а станков — двадцать два.

Больше, чем я обещал Свенну в самый первый вечер. Больше, чем я вообще считал возможным, пока не начал считать заново после каждой новой пары рук.

— Ты доволен? — спросил меня Кассий, зашедший в мастерскую на исходе того дня.

— Не знаю, насколько «доволен» применительно к этому.

— Значит, доволен, но не позволяешь себе сказать это вслух, — заметил он, поднимая один из готовых станков и разглядывая крепление. — Хорошая работа. Тетива натянута отлично.

— Жилы охотничьи. Пришлось скручивать, и поэтому они толще обычного.

— Заметно. — Он вернул станок на место. — В школах такие делают из металла, но они и больше, и вряд ли бы мы их смогли поставить хоть куда-то, их с места не сдвинуть. Твои, думаю, прослужат достаточно для похода, может даже больше.

— А может, меньше.

— Может, и меньше, — согласился он, без всякой попытки утешить. — Но я не видел за все свои годы, чтобы кто-то делал так много за такой малый срок из того немногого, что было под рукой.

— Сколько лет ты вообще смотришь на то, как люди делают оружие?

— Достаточно, чтобы разучиться удивляться. — Он провёл пальцем по краю ложа, вдоль шва, где дерево соединялось. — Ты меня удивил. Впервые за последние лет двадцать, если считать честно.

Это было ближе всего к похвале из всего, что я от него слышал, и я не нашёлся, что на неё ответить.

Свенн в тот же вечер сорвался — не на меня, на доску, которая треснула под неверным углом распила, и он отшвырнул её через всю мастерскую с такой силой, что она чуть не задела Ольгерда и застряла в стене.

Все замолчали.

— Прости, — сказал Свенн в повисшую тишину. — Не хотел, я не метил в стену.

— А в кого? — спросил я, поднимая расколотую половину.

— Ни в кого. Или во всё разом, я уже не разбираю. — Он сел прямо на пол мастерской, спиной к верстаку, и потёр лицо ладонями. — Каждый день слышу горн, каждый день думаю: вот они, вот бойцы, наконец хоть что-то — а это снова телега с досками или клан, у которого лодка течёт. Я так больше не могу.

— Так ты не обращай внимание, — сказал Гуннар негромко, не отрываясь от своей распорки. — Считай готовые станки. Это хотя бы зависит от нас.

Свенн посмотрел на него долго, потом на ряд готовых станков у стены — на тот момент их было уже много, — и что-то в его лице разжалось, самую малость.

— Сколько ещё надо? — спросил он.

— Сколько успеем.

— Тогда давай доску. Другую.

Он поднялся, отряхнул колени и вернулся к работе, и больше в тот вечер никто ничего не бросал через мастерскую.

К восемнадцатому дню я начал ставить станки не на новые лодки, а на старые, те тридцать одну, что стояли на берегу с самого начала, — усиливая крепления там, где Асгейр находил слабину, добавляя второй упор там, где станок уже стоял, но неуверенно.

К этому времени руки у меня саднили постоянно, а не только к вечеру, и я перестал это замечать так же, как перестал замечать шум лагеря, разросшегося за три недели до размеров небольшого городка.

Конунг зашёл в мастерскую один раз, на пятнадцатый или шестнадцатый день, — я уже путал числа, — и молча обошёл ряд готовых станков, ничего не трогая руками, только глядя.

— Много, — сказал он наконец.

— Мало, — ответил я, не подумав, и тут же удивился собственной резкости.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Мало для чего?

— Не знаю. Просто мало. — Я вытер руки о тряпку, давая себе время сформулировать точнее. — На каждой лодке должен быть хотя бы один. Их пятьдесят с лишним. У меня двадцать с небольшим.

— На каждой лодке не нужен. Нужен там, где решит дело, а не там, где просто есть место.

— Откуда мне знать заранее, где оно решит?

— Неоткуда, — согласился он. — Поэтому ставишь, где можешь, и надеешься, что угадал. Это не хуже, чем то, что делаю я, когда ставлю людей в строю.

Больше он ничего не сказал и ушёл к берегу, где его собственные люди готовили что-то из брёвен и верёвок — судя по всему, часть того, что понадобится для стражи у купола, хотя вслух об этом ни разу не говорили ни мне, ни, кажется, вообще никому из наших.

Хельга в эти дни почти не тренировала меня — не было времени у неё, и я тренировался самостоятельно, — но заходила в мастерскую под вечер, садилась на бревно, где раньше сидел Кассий в первый месяц, и просто смотрела, как я работаю.

— Ты бы поспал, — сказала она однажды.

— Осталось три дня.

— Три дня — не причина падать замертво в лодке в первый же час похода.

— Я и не собираюсь падать.

— Ты же не знаешь. — Она сказала это без нажима, просто как наблюдение. — Я четыре года учила тебя падать правильно. Один из уроков, который я, кажется, забыла дать, — это когда стоит останавливаться, потому что раньше у тебя просто не было сил зайти так далеко, чтобы урок пригодился.

Я посмотрел на неё и понял, что она права, и что легче от этого понимания не стало ни на волос.

Третьи врата в эти дни оказались не тем подарком, каким казались сразу после открытия. Голова оставалась ясной — это было правдой каждый вечер, — но ясная голова не значила отдохнувшее тело, и я несколько раз ловил себя на том, что руки продолжают работать по одной лишь привычке, пока сам я уже почти сплю стоя.

Это было новое чувство, для которого у меня пока не было слова: не усталость, знакомая по всей предыдущей жизни, а что-то вроде долга, взятого у собственного тела и ещё не предъявленного к оплате.

— Сегодня закончу засветло, — сказал я.

Не закончил. Но лёг раньше обычного, и, кажется, именно этого она и добивалась, произнося свои слова не как приказ, а как наблюдение, которое я потом сам найду для себя верным.

К двадцать первому дню все, кто должен был прийти, пришли — не все обещанные, но большинство, и Асгейр, обойдя берег с раннего утра, вернулся с окончательным числом бортов.

Пятьдесят четыре лодки.

Меньше, чем он просил. Больше, чем было в первый вечер после Совета.

— Хватит? — спросил я.

— Хватит, чтобы дойти. — Он посмотрел на ряд лодок, растянувшийся вдоль всего берега, почти каждая вторая с тёмным пятном станка на носу. — Не хватит, чтобы дойти без потерь. Но такого числа, боюсь, не бывает вовсе, и потери будут.

Станков к тому дню было двадцать шесть. На тех, что пойдут в голове и по краям строя.

Вечером того же дня Асгейр объявил, что выход назначен на послезавтра — как только дозорные подтвердят, что погода на два ближайших дня продержится хорошей.

Я вернулся домой затемно, впервые за три недели не с мыслью о завтрашней заготовке, а с мыслью о том, что послезавтра заготовок больше не будет вовсе — будет только то, что уже сделано, и придётся идти с этим, каким бы оно ни оказалось, но приятной мыслью было то, что я наконец смогу выспаться.

Мать не спросила, готов ли я. Она давно перестала задавать вопросы, ответы на которые всё равно не изменили бы того, что будет.

— Поешь, — сказала она. — Потом будешь долго на сухом пайке.

Я поел. И, кажется, впервые за три недели не думал ни о чем, пока ел, — просто ел, и это само по себе было отдыхом.

Эйвинд в тот вечер долго возился с чем-то у очага, а потом положил передо мной на стол небольшой свёрток из плотной кожи.

— Что это?

— Нож. Мой, старый, ещё оттуда. — Он не уточнил, откуда именно, а я не стал его спрашивать. — У тебя, я заметил, до сих пор нет своего — только те, что берёшь из мастерской и оставляешь там же.

Я развернул свёрток. Нож был простой, без всяких украшений, с рукоятью, потемневшей от многолетнего пота чужой ладони, и явно послуживший не один десяток раз не для того, для чего обычно служат ножи за столом.

— Спасибо.

— Не благодари сразу. Сперва проверь, как он режет то, что должен. — Эйвинд смотрел на огонь, не на меня. — Я не боец, ты же знаешь. Но нож правильно точить умею. Больше мне нечего тебе дать перед дорогой.

Хельга, сидевшая рядом, посмотрела на нож, потом на меня.

— Первое оружие за весь поход, — сказала она. — И ты получаешь его не от меня.

— Ты дала мне руки, которые умеют им пользоваться, — сказал я. — Это было, кажется, даже важнее.

Она не ответила, но кивнула — коротко, тем самым кивком, каким кивала, когда результат её полностью устраивал.

Двадцать шесть станков. Пятьдесят четыре лодки. Три недели, которые я мерил не днями, а сделанным, и в которых, оглядываясь теперь назад, не находил ни одного часа, потраченного зря.

Оставалось два дня.

Потом — выход.