Совет собрали в полдень, не дожидаясь, пока уберут тела.

Берег к тому часу выглядел так, как не выглядел ни разу за всю мою жизнь.

Туши стащили в одно место чуть южнее причала — пятнадцать штук, три из них выше человеческого роста даже лёжа. Над ними уже стоял тот сладковатый тяжёлый запах, который поднимается от больших мёртвых тел через несколько часов.

Люди конунга ходили между ними с ножами и мешками. Наши старались туда не смотреть.

Шестерых погибших положили отдельно, выше по склону, под парусиной, и над ними сидели их же родичи — по одному-двое от каждого клана, молча.

Круг был тот же самый — те же колья, та же размеченная площадка между двумя грядами камней. Только теперь пустых мест в нём не осталось.

Я сосчитал сразу, по привычке: сорок с лишним старших было вчера, сегодня — на одного меньше.

Один из старших был мёртв.

Разница была не только в этом. Разница была в том, что сегодня сидели все, а не половина стояла у выхода, готовая уйти в любую минуту.

Астрид не стала открывать долго.

— Вчера мы спорили, идти ли, — сказала она. — Сегодня спорить не о чем. Шестеро мертвы. Пятнадцать туш на берегу. Вопрос теперь один: кто, сколько и когда.

Никто не возразил.

Я стоял на том же месте, что и вчера, у края внешнего кольца.

И впервые за два дня чувствовал не раздражение, а облегчение. Уродливое, стыдное облегчение человека, который получил своё не потому, что убедил, а потому что за него убедили твари.

Считали до вечера.

И первое, что выяснилось: считать пока нечего.

На съезд приехали старшие. С ними — сопровождение, по десятку-полтора на клан, и почти все эти люди приехали не воевать, а везти своего старшего и стоять при нём.

Всё войско, которое сейчас стояло на нашем берегу, было гостями.

— Сколько ты можешь дать? — спрашивала Астрид.

— Полторы сотни, — отвечал кто-то. — Через три недели.

— Почему три?

— Потому что они у меня дома, за четыре дня пути. Гонец идёт четыре дня. Люди собираются неделю. Обратно идут четыре дня. И это если не штормит.

Так и шло по кругу.

Каждый называл два числа: сколько людей и сколько времени. Второе число почти всегда оказывалось важнее первого.

Я складывал за ними, потому что руки были заняты, а голова нет.

Выходило больше тысячи — если все, кто назвал число, действительно приведут названное.

Тысяча сто с чем-то по обещанному. Около девятисот, если вычесть тех, кого старшие вычеркнут сами, когда посмотрят на списки на свежую голову.

А по срокам выходило три недели. Кому-то две, кому-то четыре, и весь поход упирался в самого дальнего.

Плюс лодки: сорок с лишним бортов, из них десяток наших, с арбалетами на носу.

Один клан мог выйти хоть завтра.

— Мои уже здесь, — сказал конунг, когда дошла очередь. — Все, кто пришёл со мной, идут. Ждать я никого не заставлю.

— А припас?

— Я отправлю четверых обратно. Приведут ещё людей и всё, что нужно для стражи у купола. Придут позже, к месту.

Никто не стал уточнять, что́ именно нужно для стражи у купола и сколько это займёт лодок.

Тысяча человек.

Всю осень мы потеряли двадцать одного, и это число казалось мне огромным. Тысяча — не казалась ничем. Тысяча казалась небольшим числом, только если ты не видишь тысячу человек перед собой.

Асгейр вклинился в раскладку один раз — когда дошло до бортов.

— Я говорю про то, что вижу, — сказал он. — Сейчас на берегу сорок три лодки. Из них зимний переход выдержат тридцать одна. Остальные двенадцать пойдут, если вам нужны двенадцать лодок, которые не вернутся.

— Мы приведём свои, — сказал кто-то из дальних.

— Приводите. Я про них ничего сказать не могу, пока не увижу. — Асгейр обвёл рукой берег. — Но считать я буду от того, что стоит здесь.

Он помолчал.

— И вот что надо считать. На большую лодку тридцать человек с припасом — это уже тесно. Тридцать пять — это когда четыре дня сидят плечом к плечу, не вставая. Больше сорока — это когда до места дойдут не бойцы, а мешки.

— Сколько надо?

— На тысячу двести человек с припасом и снаряжением — не меньше пятидесяти хороших бортов, — сказал Асгейр. — Лучше шестьдесят. И это без запаса на те, что не дойдут.

Спорить с ним никто не стал. Человек, сорок лет строивший эти самые лодки, был единственным в круге, кому в этом вопросе верили на слово все сорок кланов сразу.

Значит, недостающее должны привести те, кто придёт через три недели.

Из тридцати одной, что стояла на берегу сейчас, десять были наши — с арбалетами на носах.

Кто-то из дальних предложил идти в два захода.

— В два захода — значит, первые ждут вторых на льду, — сказал Торкель. — Четыре дня. Без укрытия. Рядом с дырой.

На этом разговор о двух заходах кончился.

Свои говорили после чужих.

Бродир поднялся первым и назвал число от Дома Серого Паруса — почти всех, кто мог держать оружие. Кольгрим стоял рядом и, когда Бродир закончил, добавил одно слово:

— Я тоже.

Бродир посмотрел на него.

— Ты нужен здесь.

— Здесь и без меня хватит, — сказал Кольгрим. — Там — не хватит.

Больше они об этом не говорили.

Асгейр назвал своих людей и себя. Торкель — своих и себя.

Я ждал, что кто-то скажет им про возраст. Никто не сказал: Торкелю пятьдесят три, он лучший гарпунщик на этом берегу, а восемь шагов дальности не зависят от того, сколько человеку лет.

Потом Астрид начала называть тех, кто остаётся.

— Хельга. Свенн. Гуннар.

Свенн шагнул вперёд прежде, чем она закончила.

— Ребро зажило.

— Я знаю.

— К отплытию буду в полной силе. Я уже сейчас в полной силе, спроси кого хочешь, я сегодня утром…

— Свенн. — Астрид не повысила голос. Она вообще редко его повышала. — Ты остаёшься не потому, что не годен. Ты остаёшься потому, что нужен здесь.

— Здесь нужны все.

— Здесь нужны те, кто дрался с тварями вблизи и выжил. — Она обвела кругом рукой, коротко, будто отмахиваясь от чего-то. — Уходит тысяча. Остаётся четыреста дворов, женщины, дети, старики и та горстка, что я сейчас называю. Если завтра сюда придёт вторая волна, эти четыреста дворов будут держать те, кого я оставила. Я не могу оставить их на людей, которые тварь видели только со стороны.

Свенн стоял с открытым ртом ещё секунду, потом закрыл его.

— Хельга, — продолжила Астрид, не давая паузе затянуться. — То же самое.

— Я не спорю.

— Знаю, что не споришь. Говорю, чтобы все слышали, а не чтобы ты услышала.

Хельга кивнула. Рука у неё была подвязана — ту самую, правую, ей перетянули к вечеру, когда стало ясно, что утреннее держание прохода даром не прошло.

Я смотрел на них обоих и понимал, что Астрид права до последнего слова, и что я никогда в жизни не хотел бы быть на её месте.

Она называла имена людей, которые останутся защищать посёлок, и в каждом имени было второе, непроизнесённое: этот, если что, умрёт здесь, а не там.

Конунг заговорил, когда с раскладкой было покончено.

Он не вставал — как и вчера. Просто дождался паузы и сказал в неё, ровно и негромко, так, что круг снова замолчал сам.

— Мой клан идёт.

Пауза.

— За плату.

Я видел, как несколько человек в кругу переглянулись. Не возмущённо — скорее с тем выражением, с каким смотрят на человека, сказавшего вслух вещь, которую все и так предполагали.

— Называй, — сказала Астрид.

— Туши. — Он поднял руку, показывая в сторону берега, где всё ещё лежали пятнадцать штук. — Все. Эти пятнадцать и все, что будут убиты в походе. Мы забираем их целиком.

Тишина стала другой.

— Зачем? — спросил кто-то из дальних.

— Это моё дело.

— Это станет нашим делом, если окажется, что вы вытаскиваете из них что-то, чего мы не понимаем.

— Вы и так не понимаете, — сказал конунг. — Разница в том, что мы понимаем. За это вы и платите.

Я это уже видел утром — как они работают с тушами.

Не разделывали, как разделывают кита или тюленя, снимая всё подряд. Резали прицельно.

Один вскрывал, второй смотрел, третий записывал. И брали далеко не всё — из некоторых туш, кажется, не взяли вообще ничего и просто пошли дальше.

Значит, им нужно не мясо и не шкура.

Значит, им нужно то, что бывает не в каждой.

Я стоял и вспоминал разговор двухмесячной давности.

Кассий тогда, разбирая с нами то, что осталось после нападения, обмолвился вскользь: в тварях есть вещи, за которые в тёплых землях дают хорошие деньги.

Тогда я пропустил это мимо ушей. Было не до того.

Теперь я вспомнил и это, и то, как утром конунг наклонился над развороченной грудью крупной и достал оттуда что-то, помещавшееся между двумя пальцами.

И как он на это смотрел.

Он не за плату сюда пришёл, подумал я. Он пришёл посмотреть, есть ли здесь то, что он ищет, а плату назначил после того, как убедился.

Вслух я, разумеется, ничего не сказал.

— Дальше, — сказала Астрид.

— Дальше — сфера.

Круг зашумел впервые за весь день.

— Когда вы закроете эту вашу дыру куполом, — продолжил конунг, не обращая внимания на шум, — кто-то должен будет за ним стоять. Заслон, люди в смену, круглый год. Это делаем мы. И купол переходит к нам.

— Купол — это единственное, что стоит между нами и бездной, — сказал Бродир. — Ты просишь отдать его чужому клану.

— Я прошу отдать его тем, кто умеет с ним обращаться и кому есть чем платить за постоянную стражу. Вы можете держать там людей круглый год? Своих людей, зимой, за четыре дня пути от дома?

Бродир не ответил.

— Тогда его будем держать мы, — сказал конунг. — И иногда открывать.

— Ты не знаешь, о чём просишь, — сказал Кассий.

Он говорил из круга, стоя, и я впервые за два дня услышал в его голосе то, чего в нём не было даже вчера, когда его звали приезжим шарлатаном.

— Тогда объясни.

— Сфера — не дверь. У неё нет петель и нет ручки. Это заслон, поставленный один раз и рассчитанный на то, чтобы стоять, пока стоит. Каждое открытие — это не «приоткрыть и закрыть обратно». Это заново уговорить его встать на место.

— И он встаёт?

— Неизвестно, насколько его хватит.

— Значит, встанет и дальше, — сказал конунг.

— Я говорю: неизвестно. — Кассий не отвёл взгляда. — И ещё одно. Я не видел, чтобы кто-нибудь использовал такой артефакт, сделанный из дерева. Я видел каменные. Видел стеклянные. Их ставят школы — и даже школы меняют их раз в несколько лет.

— Тогда мы будем первыми, кто узнает.

Сказано это было ровно, без вызова, и именно поэтому прозвучало хуже, чем если бы он огрызнулся.

Я смотрел на Кассия и видел, что он мог бы сказать ещё многое. И что он этого не скажет — потому что круг уже слушал не его.

— Зачем открывать?

— Затем, зачем всё остальное. — Он впервые за разговор чуть повёл плечом. — Оттуда идёт то, за что платят. Пока купол закрыт наглухо, он никому ничего не даёт. Открывать будем мы, по своему счёту, и собирать урожай тоже будем мы.

Вот теперь круг зашумел по-настоящему.

Я слышал в этом шуме всё сразу: и «они наживаются на нашей беде», и «а кто ещё будет там стоять», и «пусть стоят, лишь бы стояли», и «сколько же они с этого возьмут».

Астрид дала шуму продержаться ровно столько, сколько было нужно, чтобы все высказались друг другу, а не ей.

Я стоял и слушал, и меня не отпускала одна мысль, которую я не мог ни додумать до конца, ни отогнать.

Всё, о чём они сейчас спорили, — купол, доли, урожай, — стояло на одном допущении: что купол вообще получится поставить. Что мы дойдём. Что Кассий сделает то, что обещал сделать.

Тысяча человек собиралась делить шкуру зверя, к которому ещё четыре дня пути по зимней воде.

Вчера конунг сказал почти теми же словами про школы: пока соберутся, пока решат, пока поделят ещё не убитого зверя.

Сегодня этим занимались мы сами, и никто, включая меня, не находил в этом ничего странного.

Потом Астрид подняла руку.

— Всё? — спросила она конунга.

— Нет. Есть то, что даю я.

Он выпрямился на скамье — первое движение за весь день, которое можно было назвать движением.

— После того как школы придут и всё здесь заберут себе — а они заберут, — мой клан остаётся должен. Любому клану, до которого эта дыра может дотянуться хоть когда-нибудь. Позовёте — придём. Без платы, без условий, без разговоров. Десять раз. Считая с сегодняшнего дня и до тех пор, пока десять не кончатся.

Тишина, наступившая после этого, была совсем другого сорта.

Я быстро посчитал в уме и понял, что не могу оценить это предложение, потому что не знаю, сколько стоит один приход клана, положившего сегодня утром крупную тварь силами одного человека.

Судя по лицам вокруг — этого не знал никто.

— Десять раз, — повторил старик с посохом. — За купол, который ещё не поставлен, и за туши, которых ещё нет.

— За купол, который поставите вы, — уточнил конунг. — Ставить его будет ваш маг. Мы только встанем рядом.

Торговались долго.

Дольше, чем считали лодки. Дольше, чем спорили о людях.

Я слушал вполуха, потому что не понимал и половины: доли, права, что считать добычей, кто отвечает, если стража уйдёт, и что будет, если школы придут раньше срока.

К вечеру сошлись на числе.

Семьдесят из ста — южному клану. Остальные тридцать — тем кланам, которые пойдут в поход и вернутся.

Не поровну между всеми северянами. Только тем, кто пойдёт.

Я услышал это и понял, что конунг только что сделал за Астрид половину её работы: до этой минуты кто-то ещё мог думать, идти или не идти, а после неё каждый клан в круге понимал, что отказ стоит не только совести.

Он не переубеждал. Он назначил цену отказу и замолчал.

— Сфера остаётся за нами, — сказал он в конце. — Доля — семьдесят. Десять походов на помощь — как сказано. Согласны?

Астрид посмотрела на круг. Круг молчал так, как молчат согласные.

— Согласны, — сказала она.

Расходились уже в темноте.

Я шёл вдоль воды вместе со Свенном, который за весь остаток Совета не произнёс ни слова, и с Хельгой, которая шла молча по другой причине — ей просто было больно, и она не собиралась об этом говорить.

— Скажи что-нибудь, — попросил я наконец.

— Что сказать? — Свенн даже не повернулся. — Что меня оставили дома, как больного?

— Тебя оставили, потому что ты нужен.

— Так говорят всем, кого оставляют.

— Всем говорят «ты нужен здесь», — сказала Хельга. — А тебе сказали «ты один из немногих, кто дрался с тварью вплотную и выжил». Это разные фразы. Научись их различать, или следующие полгода будут для тебя очень длинными.

Свенн промолчал.

— Она права, — сказал я.

— Знаю, что права. — Он пнул подвернувшийся камень, и тот ушёл в темноту, в сторону воды. — Я всё это понимаю, Стейн. Я просто не могу с этим ничего поделать. Ты уходишь, отец уходит, все уходят, а я остаюсь стоять на берегу и махать вслед.

Он сказал это и, кажется, сам испугался того, что сказал, — потому что дальше пошёл быстрее, обогнав нас на полшага, чтобы не смотреть в лицо.

Я не стал догонять.

Некоторые вещи человеку нужно донести до дома самому.

В посёлке в ту ночь остались не только мы.

Люди конунга не свернули лагерь. Два охотничьих клана — те, чьи дозорные стояли на вышках вместе с нашими, — остались тоже.

И кочевники с котами. У них, как выяснилось, вообще не было того места, куда полагается возвращаться, — и потому решение далось им проще всех.

Я шёл мимо их костров и считал.

Три клана. Может, четыре. Плюс люди конунга — те, кто не пойдёт в поход, а останется держать берег.

Астрид оставляла Хельгу, Свенна и Гуннара защищать четыреста дворов, и это звучало страшно, пока не начинаешь считать всё остальное.

С кочевниками, охотниками и южанами получалось не так страшно.

Получалось даже неплохо.

Дома мать накрывала на стол — на четверых, потому что Эйвинд теперь ел с нами каждый вечер, — и, когда мы вошли, посмотрела сначала на подвязанную руку Хельги, потом на меня.

— Всё решили? — спросила она.

— Всё.

— Ты идёшь.

Это был не вопрос. Я всё равно ответил:

— Иду.

Она кивнула и вернулась к столу, и по тому, как ровно она это сделала, я понял, что она знала ответ ещё до того, как я утром вышел из дома.

Может быть, знала с того самого дня, когда я впервые принёс с линии дощечку с расчётом.

Эйвинд ел молча дольше обычного.

— Мои идут, — сказал он наконец. — Все, кто пришёл со мной. Чёрный Плёс дал шестьдесят человек.

— А ты? — спросила мать, не оборачиваясь от очага.

— А меня оставили.

Он сказал это ровно, но ложку положил.

— Астрид?

— Астрид. — Эйвинд усмехнулся, невесело. — Спросила, сколько лет я держал в руках тесло. Я сказал. Она сказала: Асгейр уходит, Торкель уходит, из тех, кто умеет чинить лодку, а не только грести на ней, остаются двое, и обоим за семьдесят. Тридцать одна лодка уйдёт, вернётся не тридцать одна. Кто-то должен быть здесь, когда они вернутся.

— И ты согласился.

— Я тридцать лет не был дома, Ингрид. Приехал помогать с бедой — и в первую же неделю меня оставляют дома. — Он посмотрел на свои руки, лежащие на столе. — Смешно, если подумать.

Мать наконец обернулась. Лицо у неё было такое, какого я не видел с самого его приезда, — и она сразу же сделала вид, что просто поправляет что-то у очага.

— Я рада, — сказала она, стоя спиной.

— Я знаю, — сказал Эйвинд. — Мне бы твою уверенность.

Хельга посмотрела на них обоих и ничего не сказала. Я тоже промолчал.

Позже, когда мать вышла за дровами, Эйвинд наклонился ко мне через стол.

— Береги там себя, — сказал он вполголоса. — Больше будет некому. Может, по ней сейчас и не видно, но она ещё переживает утрату. Второго раза она может и не пережить.

— Я не боец.

— Я знаю. Я и не прошу тебя быть бойцом. — Он подтянул к себе кружку. — Я прошу тебя быть среди тех, кто вернётся.

Хельга это услышала. Она ничего не сказала, но я заметил, как чуть дрогнул угол её рта — впервые за весь этот бесконечный день.

Спать я лёг с числами в голове.

Тридцать одна лодка на берегу и ещё столько же обещанных. Тысяча с лишним человек — обещанных, но ещё не собранных. Три недели до того, как последний клан приведёт своих. Семьдесят из ста — южному клану, тридцать — тем, кто пойдёт. Десять походов на помощь когда-нибудь потом.

Три недели.

Я поймал себя на том, что считаю их не как срок ожидания, а как срок работы: три недели — это ещё десять станков, если не спать. Или пятнадцать, если ставить только на те лодки, что пойдут первыми.

И одно число, которого никто сегодня не назвал вслух, потому что назвать его было некому: сколько из этой тысячи вернётся обратно.

Я попробовал прикинуть и остановился на середине счёта.

Впервые за всю осень я оборвал расчёт нарочно.